Снимай своё бельё, я буду показывать песни
5 июля 2026 г., 19:00
Примечания:
хз че происходит.
Разноцветные софиты и стробоскопы слепят без того мутные глаза — кажется, будто кто-то взял его голову и трясёт сейчас, как шейкер, перемешивая остатки сознания с разноцветными пятнами. Каждый луч, как удар по черепу изнутри, выжигающий сетчатку, оставляющий под веками цветные пятна, которые плывут и сливаются в одну радужную кашу.
Стоящая рядом громкая колонка долбит по перепонкам, что зубы вибрируют в такт, басы отдают прямо в мозг тягучими, вязкими толчками, и Саша пьяно улыбается, лишь сильнее сжимает стакан. Пластик под пальцами уже нагрелся от тепла его ладони, стал липким от конденсата и пота. … Эм, он честно не помнит про содержимое, кажется, это водка с энергетиком?
Во рту после каждого глотка остается мерзкая сладкая горечь, а в горле — ощущение, будто туда насыпали песка, но до чего же ему сейчас хуёво и ахуенно одновременно, бля-я-я.
Он возле диджейской стойки, танцующих людей рядом ведёт от выпитого, и его даже немного мутит в знак какой-то бессмысленной солидарности, живот скручивает лёгкой, но настойчивой тошнотой.
Саша держится, сжимает челюсти, проглатывает подступивший ком, старается следить взглядом то за шустрыми пальцами парня за диджейским пультом, имя которого он забыл, потому что они познакомились всего несколько часов назад, то за трущимися возле него размытыми телами.
Голова начинает кружится с новой силой, и изображение перед глазами двоится. Саша моргает, но картинка не становится чётче; наоборот, каждый новый всполох стробоскопа вырывает из темноты чьи-то руки, шеи, мокрые от пота лбы, и всё это мелькает как в дешёвом калейдоскопе за сотку, который кто-то трясёт слишком сильно.
Парень рядом предлагает попробовать покрутить что-нибудь, подвигать ползунки, Саша в ответ только смеется и говорит, что руки заняты. Потому что второй ладонью он цепляется за какую-то конструкцию, чтобы не упасть; потому что тело ватное, а в ушах стоит звон вперемешку с визгливой музыкой, не дающий сформироваться ни одной внятной мысли.
Где-то за спиной кто-то громко и пьяно орёт слова песни, но они смешиваются с басами в одну бессмысленную кашу, и Саша чувствует, как собственное сердце пытается подстроиться под ритм, стучит где-то в горле, гулко и нервно.
Он сжимает пальцы на металлической опоре до побелевших костяшек, чувствует, как холодный и шершавый металл впивается в кожу, и это почти приятно — контраст между ледяной стойкой и настоящим пожаром, который разливается под рубашкой. Пот градом катится по спине, приклеивает ткань к лопаткам, и Саша понимает, что насквозь мокрый, но ему так похуй. Ему вообще сейчас почти на всё поебать, кроме одного: просто не рухнуть лицом в этот пёстрый, мельтешащий пол.
Когда он поворачивается, чтобы спуститься и отойти, выбраться из этой какофонии звуков и света, чья-то макушка не шибко нежно упирается прямо Саше в подбородок. Удар выходит резким, неожиданным, зубы щёлкают с неприятным звуком, и он морщится. Боль короткая, но острая, отрезвляющая, язык прикушен, а где-то на нёбе расползается фантомный металлический привкус крови.
Нахмурившись, встряхивает головой и смотрит на беспорядочно танцующего рядом парня. Тот, не переставая двигаться, смотрит снизу-вверх на Сашу, и шальная улыбка расползается по чужому слишком радостному лицу. Блять, чё он лыбится-то?
На мгновение Саше кажется, что он видит этого парня как в замедленной съёмке — мокрые и, кажется, светлые пряди, прилипшие ко лбу, блестящие глаза, в которых отражаются все цвета софитов сразу, крупный септум, который странно идёт его лицу, делает его одновременно грубым и почти даже нежным.
Чужая улыбка выбивается из общего хаоса, она слишком живая, слишком банально настоящая, и Саша на секунду забывает о тошноте, о пульсирующей голове, о том, что он вообще хотел уйти, и о том, что ему только что прилетело. Вместо этого он просто все ещё наблюдает, как этот парень двигается — слишком бодро, нелепо, совсем не в такт музыке, но с какой-то дикой свободой, от которой у Саши внутри что-то вибрирует.
— Извини?! — старается выкрикнуть Саше в самое ухо, приподнимаясь на носочках. Голос парня вибрирует прямо у виска, и Саша чувствует, как воздух из его лёгких касается кожи: горячий, влажный, почти ощутимый физически. Чужой парфюм вперемешку с потом ударяет в ноздри, перебивая собственный запах спирта, и Саша невольно хмыкает. — Я хочу покрутить эти штуки на пульте! Можно?
Смысл слов доходит не сразу, они плывут, распадаются на отдельные звуки, Саша правда слышит, но мозг отказывается обрабатывать, как будто всё на другом языке, хотя каждое слово вроде бы знакомое.
Он моргает, пытаясь сфокусироваться на лице парня, но лицо тоже плывёт — слишком близко, слишком ярко, слишком. Смотрит, как чужие пальцы поправляют пирсинг, а потом резво и сильно цепляются за Сашины плечи, и он на секунду теряется — просто смотрит на блестящие глаза напротив, на то, как в них отражаются стробоскопы, как они сужаются и расширяются в такт дыханию — но ровно на несколько секунд, потому что алкоголь бурлит в крови, горячий, густой, и делать хуйню под алкашкой в моменте почти никогда не стыдно.
— Тебе только под диджейскую стойку, минетчица требуется. Полезешь сосать мне? — делаю вначале, ну а думаю потом, да, да, да. Сначала говорить, потом на трезвую, если вспомнишь, осознавать смысл сказанных слов — отказаться от этого вайба он никак не мог.
Голос звучит хрипло, почти на грани, и Саша сам не узнаёт себя в этом тоне — наглом, пьяном, сорвавшемся с поводка. Внутри всё сжимается в ожидании хотя бы возмущённого «ты чё, пидор?», но где-то глубоко, в самом низу живота пульсирует что-то неожиданно горячее и почти неизвестное.
Лицо парня напротив меняется, но не так, как Саша того ожидал. Совсем. Он думал, что, типа, получит в нос и все такое, но…
Тот громко смеется, закидывая голову назад, открывая поблёскивающую от пота шею, пальцы на Сашиных плечах сжимаются сильнее, сминая лёгкую рубашку, горячее подрагивающее тело притискивается ближе, растрепанные влажные волосы щекочут его щеку, и у Саши снова начинает кружиться голова, только уже с удвоенной силой.
Вроде и хочется оттолкнуть, пофукать, мол, ты че, я вообще не такой, но собственная рука тянется, прижимает парня за поясницу теснее, чтобы прочувствовать весь жар, чтобы сознание затопило им без остатка, чтобы лишние мысли не преследовали, чтобы-чтобы-чтобы. Пальцы сами находят край чужой футболки, касаются голой кожи под ней — горячей, мокрой, и Саша чувствует, как под его ладонью напрягаются мышцы, как парень выдыхает ему в ключицу, и этот тёплый прерывистый выдох бьёт прямо в пах.
— А ты разве диджей? Я думал, что сосут только диджеям, не? — Саша непроизвольно наклоняется, чтобы лучше слышать, стакан с водкой в руке подрагивает, и чужое дыхание теперь опаляет ухо, разгоняя бегущие мурашки вдоль позвоночника.
— Знаешь, есть одна ахуенная фраза, — собственная ладонь скользит чуть ниже, и чужие руки красноречиво ведут по немного отросшим волосам где-то на затылке. — Чё-то в духе: «Для тебя, пупсик, я буду кем угодно». Слыхал?
Парень напротив снова смеется, теперь Саше в самые губы, а его и ведёт от этого, картинка перед глазами плывёт. Чужие пальцы очень настойчиво касаются ремня, и Саша чувствует, как его собственная рука дрожит, то ли от холода, то ли от возбуждения, то ли от того, что это всё слишком реально, слишком здесь и сейчас.
На секунду он опять замирает, смотрит в эти блестящие глаза, видит в них всё то же отражение цветных софитов, только теперь вдобавок ещё и собственное пьяное лицо, и понимает, что выхода нет — и не надо. Он может только впихнуть надоевший до опиздения стакан удачно попавшемуся рандому — даже не глядя, кому, просто сунуть в чьи-то руки и не думать о том, разобьётся он или нет — и утянуть незнакомца за собой в сторону уборной.
Музыка становится глуше, когда они отходят от колонок, свет тусклее, но пульс всё ещё бьёт в такт басам, которые вибрируют через пол, через стены, через собственное тело. Саша сжимает чужую ладонь: она всё такая же горячая, влажная, пальцы переплетаются с его пальцами, и это простое прикосновение кажется самым интимным за весь вечер.
Кто-то задевает его плечом, кто-то кричит «Эй, осторожнее», но он не останавливается, не сбавляет шага, идёт к двери с табличкой «WC», которая мерцает тусклым зеленоватым светом, и чувствует, как парень сзади дышит ему куда-то между лопаток, как его рука сжимается чуть сильнее, как от этого сжатия прошивает самым настоящим током, будто он в розетку полез.
Дверь открывается с глухим скрипом, и Саша втаскивает парня внутрь — узкое помещение, тусклый свет, кафель, который холодит через подошву, и запах дешёвого освежителя, смешанный с чем-то кисловатым. Он прижимает парня к стене — не грубо, но настойчиво и всё-таки кривовато, пьяно — и замирает, глядя в его глаза, которые в этом свете кажутся почти чёрными.
Парень улыбается, всё так же шально, всё так же безудержно, и его руки опять находят Сашину шею, пальцы касаются пульса, который бьётся где-то под челюстью.
— Ну, — выдыхает, и его губы почти касаются Сашиных. — Диджей, ты меня сюда притащил — а дальше что?
У Саши плотный ком в горле не даёт воздуха в лёгкие набрать, а когда получается, то запах чужого разгоряченного тела стремительно по внутренностям разгоняется, бешеная пульсация несётся от низа живота до самых рёбер, буквы в голове опять разжижаются, не могут собраться в слова, и Саша пялится, глупо моргая.
— Я понял, — опять смеётся, прогибается в сильных руках, потираясь собственным пахом о чужой. Саша в ответ лишь шумно выдыхает.
Незнакомец затаскивает его в тесную кабинку, прижимает к хлипким гипсокартонным исписанным стенам, и Саша не сопротивляется.
Голова ударяется о стенку кабинки — не сильно, но достаточно, чтобы в глазах на секунду потемнело, и Саша чувствует, как гипсокартон прогибается под его весом, как где-то рядом, за тонкой перегородкой, кто-то врывается, смеётся и льёт воду, не подозревая, что происходит в двух метрах. Чужое тело прижимается вплотную — пылающее, пахнущее потом, парфюмом и той самой свободой, которую Саша никогда не умел себе позволять до конца.
Чужие бёдра вжимаются в его бёдра, и Саша чувствует, как у него подкашиваются ноги — не от страха, нет, от того, как резко и неожиданно внутри разливается это липкое, тягучее, почти болезненное возбуждение, которое смешивается с тошнотой и головокружением, создавая какой-то адский коктейль, от которого хочется одновременно бежать и остаться в этом моменте навсегда.
Какого вообще хуя?
Казалось, что настолько сильное желание выебать кого-то хотя бы в рот не кипело в нём со времён пика пубертата, но Саша соврёт, если скажет, что его не вставляет это.
Чужие пальцы расстёгивают его джинсы, и Саша даже не заметил, когда именно это произошло, потому что всё его внимание сосредоточено на том, как чужой язык касается его шеи, влажный, горячий, оставляющий мокрые дорожки от ключицы до уха.
Он слышит собственный выдох — рваный, шумный, такой, какого он от себя не ожидал — и чувствует, как чужие пухлые обветренные губы расплываются в улыбку прямо на его коже. Жёсткие светлые волосы правильно ложатся между пальцев, и Саша сжимает ладонь, несильно надавливая на чужую макушку. В глазах плывёт и искрит, и парень послушно падает перед ним на колени, цепляясь пальцами за пряжку ремня.
Внутри всё заходится в дрожи от этого жеста — такого уверенного, такого естественного, будто он делал это сотни раз, будто они знакомы не пять минут, а целую жизнь и ещё одну сверху. Хотя Саша всё ещё не знает даже его имени.
Он смотрит вниз, на макушку, на мокрые пряди, прилипшие к чужому лбу, на то, как парень запрокидывает голову и улыбается ему снизу-вверх, и эта улыбка, наглая, вызывающая, но почему-то не вызывающая отвращения, заставляет его сердце биться где-то в горле, глухо и тяжело.
Чужие пальцы касаются молнии, и Саша чувствует, как его собственные руки дрожат, он держится ими за хлипкую стенку кабинки, сжимает её так, что ногти впиваются в краску, ощущая, как крошатся мелкие частицы под пальцами. Всё обостряется в десятикратном размере, от этого ощущение нереальности происходящего ебёт ещё сильнее.
В ушах всё ещё звенит музыка, хотя она и стала далёкой, почти нереальной, но этот звон смешивается со стуком собственной крови, которая бьётся в висках так, что Саша не слышит ни сбивчивого дыхания, ни шуршания одежды, ни звуков за пределами этого маленького пространства.
В момент, когда с него почти стягивают его белые трусы, Сашу накрывает. Как цунами, как ебаный обвал, который, как ни старайся, проконтролировать и остановить никак нельзя.
Желудок подкатывает к горлу, резко, спазматически, и он чувствует, как по телу прокатывается волна холодного пота, как всё вокруг начинает вращаться уже по-настоящему, не иллюзорно, а физически, до тошноты, до рези в глазах, и мигающая тусклая лампочка на потолке делает всё только хуже.
Он отталкивает парня грубо, резко, почти панически, и тот практически отлетает назад, едва слышно ударяясь спиной о противоположную стенку кабинки. Саша сквозь пелену видит, как расширяются его глаза, как зрачок становится меньше, как улыбка сползает с лица, но он не может остановиться, не может объяснить, не может сказать ни слова, не может ничего, потому что его сейчас вывернет — прямо здесь, прямо на грязный пол этой вонючей уборной, прямо перед этим типом, который ещё пять секунд назад держал его за бёдра, и которому он со всей искренностью хотел присунуть за щеку.
Теперь уже Саша падает на колени перед унитазом — грязным, с какими-то мерзкими разводами на фаянсе — и его выворачивает. Водка с энергетиком, смешанная с желчью и горечью, выходит наружу горячей, кислой, обжигающей горло струёй, и он чувствует, как его трясёт. Трясёт крупно, неконтролируемо, от макушки до самых пальцев на ногах. Голова гудит, глаза слезятся, и Саша сжимает край унитаза так, что суставы белеют, и чувствует, как по щеке скатывается что-то мокрое. Пот, наверное.
Почти невыносимая мысль «Он сейчас уйдёт» бьёт где-то в груди, глухая, тупая, как удар кувалды. Саша слышит, как парень за его спиной поднимается, слышит шорох одежды, и готовится к тому, что сейчас дверь кабинки откроется и хлопнет, оставляя его одного в этой вони, в этом стыде, в этом полном, абсолютном унижении. Бог спустится и поцелует его в лоб, если Саша не вспомнит утром ничего из этого ебаного концентрированного кринжа.
Но вместо этого он слышит шаги, как опускаются на корточки рядом с ним, и тёплая ладонь ложится ему на спину, между лопаток, прямо на мокрую от пота рубашку.
Саша вздрагивает, не веря своим ощущениям, и поднимает голову. Мутную, опухшую, с мокрыми ресницами и дрожащими губами, и видит рядом с собой того же парня. Тот смотрит на него не с отвращением, не со злостью, не с разочарованием — он смотрит с той же шальной улыбкой, которая стала мягче, теплее, почти нежной.
Чужие пальцы начинают гладить его по позвоночнику — медленно, успокаивающе, вверх-вниз, выписывая круги между лопаток.
— Всё хорошо, — слышит Саша голос. Спокойный, чуть хриплый, без капли раздражения или обиды. — Дыши. Просто дыши, окей? Бывает.
Стыд всё ещё обжигает шею и щёки, где-то внутри пульсирует желание провалиться сквозь пол, но рядом с ним сидит этот парень, гладит его по спине и улыбается, будто ничего страшного не случилось.
Сашу отпускает только спустя минут десять, тёплые ладони гладят короткий ёжик его волос, и дрожь постепенно отпускает. Горло дерёт от вышедшей из него адской смеси, он дрожащими пальцами нажимает на кнопку слива, смывая весь ебучий позор в канализацию, и утирает рот рукавом лёгкой рубашки.
— Ко мне? — неожиданно доносится сбоку, и Саша перевод взгляд на совершенно невозмутимое лицо кстати. — Я Марк, кста.
Саша честно не уверен, что его организм сейчас выдаст прилив крови в нужные места.
— Саня, — представляется он, ощущая абсурд всей ситуации, трёт вспотевшее прохладное лицо и шумно выдыхает, чувствуя, как воздух со свистом проходит по ободранному горлу.
С-с-сука, че за сюр вообще.
Марк не выглядит смущённым, раздражённым или разочарованным. Он выглядит так, будто подобные вещи — обычная часть его жизни, будто он каждый вечер сидит рядом с незнакомцами, пока те блюют в унитаз, а потом спокойно представляется, как ни в чём не бывало.
И этот его невозмутимый вид почему-то действует на Сашу сильнее, чем любой упрёк или насмешка. Он чувствует, как напряжение, скрутившее позвоночник в тугой узел, начинает отпускать, оставляя после себя странную, звенящую пустоту.
— Бля, — начинает Саша и поднимается на ватных ногах, ощущая, как мир вокруг него медленно перестаёт вращаться, но всё ещё остаётся каким-то зыбким, ненадёжным. — Скажу, как есть: не уверен, что у меня снова встанет и… Я вообще не…
Не договаривает. С-сука, чистый кринж, не иначе, реально.
Он смотрит на Марка, на его расслабленную позу, на руки, засунутые в карманы узких на бедрах джинсов, на эту лёгкую улыбку, которая не исчезает даже после всего, что произошло, и чувствует, как внутри поднимается волна благодарности, смешанной с неловкостью конченных масштабов.
Саша просто надеется, что Марк точно также пьян и, вероятно, ничего не вспомнит утром.
Саша очень хочет на это надеяться.
— Да лан, проверим. Ну? — Марк щурит светлые глаза, вздёргивая брови, лезет в задний карман джинс и достаёт помятую пачку сигарет.
Саша не может не согласиться.
Или… Или не хочет.
Хуй его знает, короче.
Марк тянет его за собой, и он подчиняется. Идёт, чувствуя, как ноги находят опору где-то внутри, как с каждым шагом мир становится чуть более стабильным, чуть более реальным.
Они выходят из уборной, проходят мимо танцпола, где музыка всё ещё долбит, но теперь она не кажется агрессивной — она становится фоном, просто шумом, бессмысленным и неинтересным.
Марк ведёт его через толпу, и Саша видит, как люди расступаются перед ними, как цветные пятна софитов скользят по лицу Марка, делая его то зелёным, то синим, то красным. Он держит губами сигарету, и Саша не может оторвать взгляд.
Да уж.
Блондинки правят миром и всё такое.
Особенно платиновые.
Воздух на улице бьёт в лицо обжигающей лёгкие свежестью, и Саша делает глубокий вдох, чувствуя, как запах города — вонючего бензина, мокрого асфальта, ночной сырости — заполняет его изнутри.
Он останавливается на секунду, прикрывая глаза, и чувствует, как Марк поворачивается к нему, как его рука отпускает Сашину, но только чтобы лечь на плечо, сжав его через влажную рубашку.
— Ну чё ты? Лучше? — голос Марка звучит мягко, почти заботливо, и Саша кивает, не открывая глаз, чувствуя, как лёгкий ветер касается его щёк, сушит излишнюю влагу, которую он даже не заметил на ресницах после того, как смачно проблевался в засраном толчке. — Тогда ко мне.
Саша не может и слово против сказать.
Такси приезжает быстро, они заваливаются в тачку, пахнущий той самой дешманской автомобильной вонючкой в виде ёлочки, и Марк, подтвердив адрес, который пролетел мимо Сашиных ушей, закуривает прямо в салоне — естественно, с разрешения водилы: «Только без пепла на сиденьях».
Как будто кому-то не похуй на эти облезлые чехлы из кожзама.
Холод из открытого окна на пассажирском бегает по короткостриженой голове, мурашки ерошат волосы на по руках, но горячая ладонь лежит на его колене, и Марк в тёмном салоне передаёт ему свою недокуренную сигарету, поднимая руку выше, на бедро.
Влажный фильтр слишком правильно ощущается меж губ, Саша перехватывает сигарету подрагивающими пальцами, затягивается сильно, мощно, так, что аж горло сводит спазмом, и в лёгких места для кислорода совсем не остаётся.
Бычок Марк одним щелчком пальцев выкидывает куда-то за окно.
Целоваться с пьяну после клуба на пороге чужой хаты не ново, но почему-то именно сегодня Сашу будоражит больше всего просто ебанутой похотью.
Он кое-как стягивает ботинки, и Марк хватает его за белый крестик.
Он тянется, и его губы касаются Сашиных. Напористо, уверено, и Саша чувствует, как непроизвольно подстраивается, наклоняясь, его руки сами поднимаются, обнимают Марка за бока, притягивая к себе.
Чужой язык проникает в его рот, и он ощущает, как внутри разливается тепло, как алкогольная муть в голове рассеивается почти полностью, оставляя место только этому — горячему, влажному, настоящему.
Кажется, там, в клубе, он соврал, но искренне надеется, что эту ложь Марк ему уж точно простит.
Потому что, когда его ладонь снова ложится на Сашин ремень, тот вздрагивает, и пальцы Марка тянутся к ширинке, где уже всё готово, где уже от напряжения низ живота спазмом сводит.
Марк присвистывает.
— Наебал меня, получается? — и опять эта улыбка шальная, развязная, блестящие от слюны губы красные и припухшие, и голубые глаза неотрывно смотрят только в Сашины. — Смотрю, тут уже всё более чем стоит. А-а, диджей?
Марк смеётся, ехидничает, подначивает, и Саша в ответ можно только хмыкнуть, криво улыбаясь, потому что чужие пальцы очень умело сжимают вставший член.
Он выдыхает, чувствуя, как чужое дыхание касается его губ, как пальцы Марка сжимаются вокруг него, и от этого простого движения всё тело опять прошивает насквозь.
Саша все ещё искренне не понимает какого хуя происходит.
Да, ему нравятся блонди, нравится, когда его так очень инициативно засасывают, нравятся руки везде и сразу, но, блять, щас ему вроде как будет сосать парень, и Саша не хочет опять этой же хуйни, которая была с Матвеем. Которую он вспоминать не хочет от слова нахуй вообще надо.
Он делает шаг вперёд, прижимая Марка к стене — и снова этот контраст: горячая кожа под ладонями и прохладная поверхность за спиной. Саша целует его жадно, почти грубо, даже отчаянно, захлёбываясь, чтобы опять мысли в голове не могли формироваться, и Марк отвечает с той же жадностью, впуская язык, сжимая руками плечи Саши так, что ногти впиваются в кожу через лёгкую полупрозрачную ткань.
Поцелуй становится глубже, и Саша чувствует, как теперь Марк толкает его назад, ведёт, как его лопатки упираются в дверной косяк, как чужие руки скользят по его груди, задирая рубашку. Он не сопротивляется, он только сильнее сжимает пальцы на затылке Марка, вплетает их в жёсткие хаотично и странно стриженные волосы, ощущая, как тот издаёт короткий, горловой звук прямо ему в рот.
Очень непривычно передавать инициативу кому-то ещё.
Марк падает на колени прямо в прихожей, и это движение — такое резкое, такое нетерпеливое — заставляет Сашу сделать судорожный вдох. Губы саднят, и он сильнее стискивает челюсти.
Он смотрит вниз, на макушку, на то, как светлые волосы блестят в тусклом свете из коридора, как пальцы Марка расстёгивают его джинсы, нетерпеливо стягивают их вместе с трусами, и Саша чувствует, как прохладный воздух касается его кожи, как член дёргается, выпрямляясь, налитый, твёрдый, почти болезненный от скопившегося напряжения.
Марк ведёт языком по нижней губе, снова по-блядски глядя на него снизу-вверх, и в его глазах горит просто ебанутый огонь, словно Саша с самым настоящим чертом связался, не иначе.
Он наклоняется, не отводя взгляда, и Саша чувствует, как его касаются чужие губы — вспухшие, горячие, влажные, сначала медленно, почти изучающе, проводя языком по всей длине, от основания до крупной головки, задерживаясь там, очерчивая край. Саша сжимает кулаки, упираясь ладонями в стену, потому что колени подгибаются от этого ощущения, такого острого, такого по ебанутому правильного.
Башку снова въёбывает ощущение фантастического опьянения, и он быстро-быстро моргает, чтобы сбить пелену.
Саша чувствует, как в груди начинает долбиться что-то очень непривычно-странное, и это чувство пугает его больше, чем любое возбуждение. Он не должен привязываться. Он не должен запоминать, как Марк смотрит на него, словно он самый крутой во всём ебучем мире, как его язык очерчивает головку, как с губ стекает слюна, делая его член мокрым донельзя.
Он не должен думать о том, что этот парень, который минуту назад стоял на коленях в грязной клубной уборной, целовал его так, будто он что-то значит. «Ты просто пьяный еблан, — говорит себе Саша. — Ты просто хочешь выебать его в рот, не более».
Марк берёт глубже, хрипит, давится, и Саша чувствует, как член упирается в чужое нёбо, как язык давит снизу, скользит по вене, и внутри всё затягивается в тугой узел, который с каждым движением становится плотнее.
Он слышит влажные звуки, которые разносятся по узкой прихожей, видит, как голова Марка двигается вверх-вниз, как его светлые волосы мелькают в такт движениям, как с губ течёт слюна, стекая по стволу, делая скольжение мокрым, грязным, абсолютно точно неприличным.
Марк играючи упирает головку за щеку, и отвести взгляд от проступающего контура собственного члена и от слезящихся голубых глаз Саша, блять, просто не в силах.
Язык снова скользит по всей длине, член выходит из тёплого рта с громким хлюпающим звуком, Марк пальцами перехватывает его у основания, сжимает ощутимо, вызывая у Саши сдавленное шипение, и ведёт блестящей от слюны головкой по своим раскрасневшимся мокрым губами.
Блять, что за сумасшествие?
— Весь не возьму, сорян, — оправдывается Марк почти виноватым голосом, ведёт ладонью выше по стволу, и опять берёт в рот.
Ого, это типа у него хуй здоровый? Комплименты пошли? Саша честно польщён.
Откуда только навыки… Ладно, этого щас знать точно не хочется.
Он закидывает голову назад, больно упираясь затылком в стену, и ощущает, как Марк ускоряется — движения становятся резче, голова двигается быстрее, и Саша слышит, как тот сосредоточено дышит через нос, как его пальцы перемещаются на бёдра, и ногти царапают кожу.
Саша опускает руку, сжимает волосы Марка жёстко, надавливая, заставляя опуститься ещё глубже, чувствуя, как член касается горла, как мышцы сжимаются вокруг головки, и от этого ощущения темнеет в глазах, мир сужается до одной точки — до этого рта, до этих губ, до языка, который вылизывает его так, будто от этого зависит проснётся он завтра вообще… Или уже сегодня?
Похуй.
Глухое протестующее мычание вперемешку с хлюпаньем снизу Саша не слышит из-за дико стучащего сердца и неебически громкого звона в ушах.
Саша чувствует, как его бёдра начинают дёргаться сами, толкаясь в рот Марка, чуть глубже, ещё, ещё, ещё. Дыхание становится рваным, тяжёлым, наконец-то самые простые мысли путаются, разбиваются о стенки черепа: «А что если я кончу? А что если я кончу ему в рот? Он кайфанёт? Или это ту мач? Бля-я-я».
Марк двигается быстрее, и Саша чувствует, как внутри нарастает что-то огромное, неудержимое, как оно поднимается откуда-то из живота, разливается по всему телу, сжимает лёгкие до ебучего хруста, стоящего только в его больной башке.
Он пытается отстраниться, пытается сказать: «Блять, стоп», но онемевший язык не слушается, безвольно прижатый к нёбу, и Саша только сильнее сжимает пальцы на затылке Марка, чувствуя, как тот не останавливается, становясь лишь настойчивее.
Оргазм накрывает его, крупная дрожь прошивает позвоночник, и Саша чувствует, как его тело выгибается, как он издаёт хриплый, сдавленный звук, который вырывается откуда-то из груди, как член пульсирует в чужом рту, как ебучие белые звёзды искрят под веками.
Марк принимает всё, не останавливаясь, вылизывая дочиста, и Саша чувствует, как его колени подгибаются, как он, все ещё абсолютно точно пьяный, почти падает, удерживаясь только потому, что ладони Марка все ещё на его бёдрах.
Он поднимается, вытирает губы тыльной стороной ладони, и на его лице сияет та же шальная, довольная улыбка. Марк наклоняется, целует Сашу в уголок губ, и тот понимает, что ему чёт нихуя не противно от этого
Блядство. Не иначе.
Саша с силой жмурится.
88888888
Он открывает опухшие глаза из-за того, что кто-то больно лягает в бок. Распознать потолок не удаётся, картинка всё ещё немного плывёт, скручивается, и во рту очень мерзкий привкус всего проспиртованного говна, что он выжрал ночью, да ещё и с блевотиной вперемешку. Пиздец. Рядом кто-то ворочается, фырчит что-то неразборчивое и закидывает руку поперёк Сашиного живота, шумно выдыхая через нос. Чужое горячее дыхание обжигает ключицы, пепельно-блондинистая макушка упирается в подбородок, и Саша, проморгавшись, осматривает комнату. Вообще чё-то не похоже на то место, где могла бы жить горячая блондинка… Или… Типа того… Постельное бельё с Хеллоу Китти дразнится, раздражая воспалённый мозг своим ярко-розовым цветом. Саша смотрит на эту вырвиглазную хуйню, которая смотрит на него своими пустыми чёрными глазами, и внутри него закипает что-то среднее между желанием сжечь это постельное бельё и диким, неконтролируемым ржачем. Потому что, блять, как же абсурдно сейчас ощущается на наволочках этой простыне с этим ебучим котёнком лежать, пока рядом с ним сопит в подушку парень с клубешника — Марк, о да, он не забыл — и это настолько абсурдно, что даже похмелье на секунду отступает. Саша тихо стонет, поднимает свободную руку и трёт отёкшее лицо. Надо было нажраться сильнее, чтобы уж точно вообще нихуя не помнить. Марк всхрапывает — негромко, но резко, и Саша чувствует, как его рука сжимается на животе, как пальцы царапают кожу через футболку. Саша хочет отодвинуться, вот только в голове пульсирует так, что любое движение отдаётся тупой болью где-то в затылке, и хочется просто её оторвать и выкинуть. Он поворачивает голову медленно, чтобы не сдохнуть, и смотрит на Марка. Тот спит с открытым ртом, слюна чуть подтекает на подушку на морду бело-розовой кошке, и волосы растрёпаны так, что похожи на гнездо, но Саше, если быть до конца честным, не противно. Он пытается подняться, но рука Марка сжимается сильнее, и тот снова бормочет что-то неразборчивое, утыкаясь носом в Сашину шею. Тяжело признаваться, но, кажется, ему действительно не хочется уходить. Саша смотрит на спящего Марка и чувствует, как внутри него разворачивается какой-то ебаный клубок из стыда, недоумения, смутного тепла и желания провалиться нахуй вот прям сейчас. Думает о том, что он не знает о Марке ничего. Не знает, где он работает, сколько ему лет, есть ли у него, может быть, кто-то. Не знает, что ему нравится, кроме того, как сосать член какому-то рандому из клуба. Ебать, ну и бред, конечно. — Проснулся уже? — голос у Марка сиплый после сна, он разлепляет один глаз, потирается подбородком о Сашино плечо, и поправляет задравшуюся до груди футболку одной рукой. Надежда о том, что Марк не помнит этот сумбурный странный вечер, почему-то начинает ускользать, и Саше это не нравится. Марк громко зевает, приподнимаясь на локте. — Ебать у тя, наверное, башка болит, да? — он хмыкает, смаргивая дрёму с ресниц, поправляет септум и опять улыбается. — Сорян, пива нет, не пью. Саша себя чувствует так, будто его топором по голове хуйнули. Неприятно, короче. Молчит, вперившись глазами в голубые напротив. — Вообще? — хриплым голосом наконец произносит Саша, облизывая сухие губы. — Ага, — кивает в ответ Марк, пытаясь пятернёй поправить растрёпанные после сна волосы. … — И вчера ты тоже? — Чё тоже? Не пил? Ну да, — Саша громко стонет, поворачивается к Марку спиной и закрывает глаза руками. Саша лежит, уткнувшись лицом в мятую подушку, и чувствует, как его накрывает волной осознания. Марк не пил. Ни капли. Вообще. Он был трезв. Весь вечер. В клубе. Когда Саша подошёл к нему, когда сказал ту фразу про диджейскую стойку, когда тащил его в уборную, когда сжимал его волосы и кончал ему в рот — Марк был абсолютно, блять, трезв. Саша слышит, как за его спиной Марк потягивается, как хрустят его позвонки, как он тихо выдыхает, и внутри что-то очень-очень неприятно скребётся. Он чувствует, как его лицо начинает полыхать — от кринжа, от злости, от того, что он вчера вытворял, пока Марк смотрел на него ясными, незамутнёнными алкоголем глазами. Всё, что Саша говорил, всё, что он делал, все эти несвязные, грязные слова Марк слышал их трезвым. Видел его пьяного, мутного, с текущей слюной, с блевотиной после, и не ушёл. А сам Саша даже не мог вспомнить что было после того, как в горло накончал этому человеку. Ему не было так стыдно, даже когда в пятнадцать лет одна из его девушек узнала, что она не первая. Даже не вторая. Въебала она тогда Саше знатную пощёчину, лицо почти также горело. Может, чуть сильнее. Чё ждать щас он даже представлять не хотел. — Эй, — слышит он голос Марка, который звучит мягко, почти осторожно. — Ты там не задохнись, лан? Если те отсос не понравился, так я не обижусь, чё ты? — Блять, — стонет в ответ Саша глухо в собственные ладони. — В том то и дело, что понравилось. — Ну и чё ты тогда? — недоумённо спрашивает Марк, его тёплое тело касается Сашиного бока, он нагибается, стараясь в лицо заглянуть. — Если паришься, что отрубился, то забей. Я потом подрочил, всё ок! Саша раздвигает пальцы одной руки, пялится на свисающего Марка с этими смешными растрёпанными волосами и начинает просто ржать. Он ебанулся или чё? Марк смеётся вместе с ним.88888888
Телефон разрывает рингтоном звонка в третий раз, Саша громко цокает языком, включает стеклоочистители, смывая крупные капли дождя с лобового стекла, переключает передачу и жмёт на зелёную кнопку на горящем экране. — У аппарата, — хмыкает, слушая помехи на том проводе. — Саня-я! — Ну я, — паясничает он, смотрит в боковое зеркало, включает поворотник и крутит руль. — Чё такое-то? — Ты где?! — с прерываниями недовольно восклицает Марк, ещё и шурша чем-то на фоне. — Сказал, будет к семи, а щас уже почти восемь! Ты чё там? — Да дождь пошёл, блять, — оправдывается, ладонью проводя по коротким волосам на голове. — Щас, пятнадцать минут и побегу до твоего дома по ебучим лужам, нахуй надо было парковку так далеко делать, не пойму до сих пор. А че за спешка-то? Сегодня день лишения тя анальной девственности или чё нервничаешь так? Марк замолкает, откашливается, прекращает что-то делать, и очень красноречиво воцаряется тишина. Саша удивлённо пялится на дорогу перед собой, стискивая руль пальцами сильнее. Марк завершает звонок. Ладно, в целом, можно и штраф оплатить за превышение скорости.
Примечания:
всем спасибо всех люблю подписывайтесь на тгк
https://t.me/tuposc
