Мне нужнее

– Я. Её. Нашел, – говорю я с нажимом. Генний так впечатлен, что не переспрашивает. Только уточняет: – Координаты есть? Я вроде как задумываюсь. В трубке слышно посапывание Генния, ровный гул двигателя и трафика, бормотание радио. – Нет. Точных нет. Но с фотки идётся ссыль на профиль чела, который вроде любитель шариться везде по миру. Я найду. – Генерация? – Ген, ну пойду в каментах спрошу его с левого акка, ой чо эта за фантастика, дяденька??? ИИшка небось… – Одобряю. – Вот и я думаю, прокатит. – Наберу. Я на развязке, ну, давай. – Давай. Ссылки у меня и так все проверены. И вопросы заданы. И ответы получены. Ехать не на край света, но в такую глушь, что лучше бы на край. Но блин, святые пиксели! Я ласкаю взглядом снимок этот дикий, пальцы зудят, внутренняя жаба противным голосом поет: «моя пре-е-е-елесть». Жаба номер два, та, что почти задушена верхней, сипит: «мы станем знамениты…» Космопоиск утрется. Я докажу, что точки преломления есть. Какая к херам разница – научно или не научно и научно. Генний и правда гений. Я не понимаю, что он делает с техникой, купленной по дешевке на Авито. Но эти вольтметры, дозиметры, чего-то-там-метры пищат, размахивают стрелками в окошечках, мигают черно-серыми на сером цифрами. Истолковывает Генний опять же гениально. Мы уже неплохо приподнялись на одном кладе и сотне труб с водой и газом, потерянных и счастливо обретенных владетелями частной застройки. Я начинаю укладывать походный рюкзак. Не, ну надо же, найти летом зимнюю фотку аномалии! Почему я ее раньше не видел? Выпытал у дядьки, что они летали на парапланах и фоткали всё подряд. Зимние развлечения в глубинке, так сказать, баня-девки, шашлык-машлык, прорубь-крутые-яйца и полёты для адреналину. Я бы после проруби уже ото всего отказался. А ведь придется подняться в воздух. Гена дотошный, душнила настоящий. Я заторможено снимаю рюкзак с дивана на пол. Начинаю представлять, как тарахтящая штуковина скачет по кочкам и отрывается от земли… Блин. Аккуратно ложусь на диван, пережидая тошнотное кружение в голове. Потом бреду варить крепкий кофе. Нет, пусть Геннаша летит, я как-нибудь снизу, с приборами. Запишу, отмечу, а Генний растолкует. Входит он как-то бесшумно и говорит на ходу. Немного. Гена всегда суров и немногословен. И ужасно похож на какого-то из древних Шерлоков, вечно забываю фамилию актера. Румпель такой же. Я трясу головой, потом зажимаю нос и фыркаю. – Что ты уже себе придумал? – ровно говорит Генний. – Летать на параплане будешь ты. – Дрон запустим. – Да где ты его сейчас возьмешь? – В Детском мире. – Чего? – Вертолетик с радиоуправлением. – Вот черт. Ты чертов Генний. Я смеюсь. Гена вроде как улыбается. Мы едем. Мы и вправду едем. Всего лишь в соседнюю область, на другой её край. Но если в километрах, то это будет три Европы по диагонали. За окном нашей Приоры уже давно не стелется ровной зеленой полосой лес-лес-лес. Хорошая трасса кончается ровно на границе области. Лента превращается в прыг-скок холмики. – Кто тут губер? – Понятия не имею, – равнодушно отвечает Гена. На заднем сиденье что-то побрякивает. – Тебя сменить? – Сиди уж. У тебя вестибулярный аппарат никакой. Я сглатываю обиду вместе с подступающей тошнотой. – Если сосредоточиться на дороге, то легче, – говорю. – Заночуем сначала. С утра поведешь. Я пробую отвлечься болтовней. Мне помогает. Генний важно кивает в нужных местах, но не комментирует. Сколько лет его знаю, столько не понимаю. Но ведь едем же, с другой стороны. И мне эта аномалия важнее, чем ему. Мне надо уроненное реноме поднимать, после как я опозорился три года назад с похожим феноменом. Проклятые спецы из Космопоиска. А, да сам виноват. Нечего было звонить во все колокола прежде сбора данных. Я ною и ною на ту же тему аномалий. Гена кивает и кивает. – А хорошо, что мы не женаты, – ляпаю я. Генний смотрит на меня так долго, что я нервничаю. – За трассой гляди. Он отворачивается, а я истерически хихикаю. – Да я ж про другое, Ген, господи, ты чего. Если б у каждого из нас была семья, мы бы всякий раз объяснялись бы, врали бы, что на рыбалку, в гараж или еще чего… Генний в кои то веки чуть не смеется, то есть хмыкает. – Мы бы занимались совсем другими вещами. В придорожной гостиничке перед сном мне все мерещится караван машин с домиком-прицепом и яркой надписью на борту «Семейный выезд за привидениями». Вести машину и не тошниться и правда проще. Но недолго. – Нам точно туда? Я смотрю на узкую ныряющую кочками отворотку. Посредине трава, по бокам кусты с крапивой и все оно валится, свисает, раскорячивается. И еще, жужжит и кусается. – Зимой было бы проще. – Угу. И видимость лучше. – Только дни короткие совсем. Гена непоколебимо стоит у машины и сверлит взглядом заросли. Я стою очень условно. Скорее дергаюсь и шатаюсь, отмахиваюсь от комаров с оводами отломанной веткой и непрерывно чешусь. – Поехали, а? В машине я злобно давлю о стекла всех не сообразивших улизнуть в приспущенные окна. Одна надежда, что нужное место не в зарослях. – Твою ж… Трава выше головы. Смятые проломы в ее зарослях. Там все пищит, шуршит, щелкает и с шумом вылетает стайками птиц или роями насекомых, каждое с мой кулак, клянусь. Хочу обратно в вонючий город, чтоб эти все сдохли на подлете. – Хочу зиму. – Мне кажется, я вижу конек крыши, – говорит Гена, глядя вперед. Или над. Гена выше меня, то есть, выше травы. – Ты не можешь видеть то, чего нет в этом измерении, – завожу я свою любимую тему и забываю даже про мерзких кусачих. Пока я разоряюсь, Генний ловко устраивает на крыше Приоры взлетно-посадочную площадку. Жужжит и щелкает громче, чем в травяной пампе. – Проверим. Он сует мне в руки незнакомый смартфон. – Трансляция идет сразу сюда. Потом просеешь запись покадрово. Вертолет сначала рыскает, потом идет осмысленно-ровно. На расстоянии он уже кажется настоящим, с разумным пилотом за штурвалом. Я мечусь взглядом между вертолетиком и экраном, на котором вращается зеленое море травы с проплешинами. Ой, мелькаем мы. Узнавать себя стыдно. Я похож на суетливую обезьяну ¬с миской чего-то горячего в лапах. А Генний – на статую себя. Или памятник Терминатору. – Смотри внимательно. – Откуда ты… Смотрю. – Моя прелесть. Оно как на фото, но не совсем. Все же зимой было бы круче. Чисто, ясно и неподвижно. А тут все шевелится, трава эта дурацкая двигает тени, дерево больше, потому что подросло и в листьях. Руки трясутся, экранчик дрожит, в животе прыгают мои жабы с воплями: «да! Это оно! Настоящая аномалия!!!» – Бери чемоданчик с приборами. Идем. Гена у меня вместо ледокола. Прокладывает курс, а я бесстрашно шагаю по качественно примятой траве. И тут впервые в жизни я удивляюсь тому, насколько Генний отличается ото всех. То есть, я знал это со школы. Но, святые пиксели, одно дело сдать ЕГЭ на все баллы и никогда не списывать, другое – когда тебя не едят насекомые. Но аномалия… Она надвигается слишком быстро. Я ее чувствую. Становится тихо. Мерзкие кровососы исчезают или проваливаются в другой мир. Птицы… ну, птиц жальче, надеюсь, они умнее комара, соображают облетать ненормальное. Это люди лезут вечно. – Включай запись. На всех приборах, – спокойно говорит Генний. Чемоданчик у нас как в кино. Темные коробки разных размеров, каждая с тремя простейшими тумблерами. Включаю все. Стрелки мечутся, цифры тоже. Поглядываю на экран смартфона. Вертолетик все кружит над нами. Глазами я вижу большой круг резко укоротившейся травы, дерево в центре и тень от него неправильной формы. Как будто рядом стоит дом с острой крышей. Но дома нет. Смартфон показывает мне длинный дом с несколькими трубами на черепичной крыше. Стены с окнами видны хуже. Ракурс не тот. Что-то не так с домом. Не пойму что именно. Ну, кроме факта его отсутствия, конечно. – Интересная аномалия. Приборы видят, а глаз нет? Чаще бывает наоборот… – Вот и покажешь этим своим поисковикам… – Так он обычный! – зачем-то ору я. – Привезешь сюда. Покажешь место и записи. Генний непробиваем. – А ты где будешь? Если тебе не интересно, так что ты со мной возишься? Вот даже обидно, что решился, а этот стоит и смотрит. Трубки с кепкой не хватает и слов «элементарно, Ватсон». – А я всё. Спасибо, что помог и вообще. Что был. И идет к дому, которого нет. – Прости, чуть не забыл. Генний возвращается, сует мне в руки пульт от вертолетика. – Подожди, пока я войду. Жмешь сюда, джойстиком ведешь к себе, сажаешь аккуратно, камеру снимешь, упакуешь и назад. Документы на мастерскую я на тебя оформил. Будут спрашивать, говори – уехал, куда не сказал, адреса не оставил. Но, скорее, не спросит никто. И опять разворачивается. – Родители, – тихо говорю я. Генний вздыхает. – Я должен извиниться. Мы умеем, как в ваших фантастических книгах пишут, наводить ложную память. Я рядом с тобой совсем недолго. Вернешься домой, посмотри школьные альбомы. Если не забудешь вообще через два дня о Генние. Он улыбается, вот честно. – Спрашивать, что ты делал на Земле, тоже не стоит? Он улыбается еще шире. И отвечает. Только я не понимаю его. Странно, что все мои внутренние жабы заткнулись. Прелесть померкла. – С Космопоиском буду дружить, – ворчу я. – Они тебя поймут. – А ты? – Было, – он молчит минуту, не меньше, – интересно. И пропадает. В записи я вижу, как Гена входит в дом. Одна секунда, один шаг, другая пластика движения, поворот головы на сто восемьдесят градусов, темный взгляд. Я задумчиво складываю оборудование. Чемодан тяжелый, игрушку неудобно нести подмышкой, но обратный путь вроде уже короче. Это ничего себе я слоновью тропу набил! Смотрю с сомнением на позеленевшие кроссовки. Укладываю на заднее сидение обратно чемоданчик. Надо будет Михалычу спасибо сказать за придумку с игрушкой и вообще…