The shape of things we know

Илья сидит на своем диване, все еще ощущая на себе липкие следы недавнего секса. С того момента, как Холландер сбежал из его дома, прошло уже довольно много времени. Холландер ушел в его спортивках, в его футболке. Его собственная одежда, скорее всего, до сих пор валяется на полу спальни Ильи. Он даже не удивится, если потом увидит чужие ботинки у порога — так быстро Холландер свалил. Блядь. В животе бурлит неприятное чувство стыда, из-за которого появляется желание выблевать все, что он для них готовил. Боже, как же это тупо. Не так все должно было закончиться. Увидев в расписании это идеальное окно в восемнадцать часов, которые они могли провести вместе, он подумал, что будет весело. Он мог трахнуть Холландера больше одного раза, сделать это в своем большом модном доме. Он знал, что Холландера в каком-то смысле заводит архитектура — для него это было чуть ли не прелюдией. Это должно было быть… весело. Ничего серьезного. Никаких больших заявлений и всего такого. Так почему же, блядь, он закупился этим имбирным элем, если ненавидит его? Почему предложил Холландеру что-то приготовить? Почему, блядь, назвал его по имени, когда Холландер заставил его кончить, будто был его сраным бойфрендом? Он не был его бойфрендом. Он едва ли был его другом. Они ничего не знают друг о друге. Холландер — просто парень, которого Илье нравится трахать, потому что это похоже на вызов, а Илья такое просто обожает. А еще потому что у Холландера все лицо в веснушках и милый ротик, который восхитительно выглядит вокруг члена Ильи. Ну, и еще потому что он скулит, как щенок, когда Илья ебет его; скулит так, будто готов умереть от того, как ему хорошо. На этом все. И теперь Холландер ушел. Между ними не было чего-то серьезного и сейчас тоже нет. Так что похуй. Почему Илья до сих пор сидит на этом гребаном диване? Илья идет в свою спальню, направляясь в душ. Он был прав: Холландер оставил свою одежду. Его штаны и футболка, в которых он пришел, раскиданы на полу у кровати. Один только их вид заставляет сердце Ильи сделать кульбит. Он заходит в ванную и стоит под горячими струями воды около сорока пяти минут — дольше необходимого, чтобы смыть следы спермы, пота и слюны со своего тела. Он думает о том, как Холландер стонал его имя — Илья. На английский манер, с ударением в странных местах. По какой-то причине, Илье наплевать, что его имя страшно исковеркали, потому что Холландер выдохнул его прямо ему в рот, пока продолжал дрожать под его руками. Ну, думает он, заворачиваясь в полотенце и выходя в комнату, у него все еще есть немного времени отдохнуть перед следующей игрой. Он даже успевал придумать себе планы на вечер. Он мог позвонить Марли и пойти в клуб, даже несмотря на то, что сегодня среда. Он мог полистать свои контакты и найти девушку, чтобы пригласить ее к себе. Он мог позвонить Свете, спросить, занята ли она… нет, точно не Свете, она моментально поймет, что с ним что-то не так, и заставит его рассказать. Но с ним все в порядке. В порядке. Холландер сказал «я не могу», прежде чем уйти. В голове Ильи это прозвучало как конец. В переписке они часто оставляли сообщения друг друга непрочитанными, до тех пор пока не возникала необходимость потрахаться — после этого они всегда возвращались друг к другу. Но они никогда не говорили такие слова как «прости» или «я не могу». Не то чтобы Илья переживал по этому поводу. Он не переживал. Это был просто секс, ничего больше. Да, ему было хорошо, может, даже слишком хорошо. Но все в порядке. Все нормально. Скорее всего, у него получится затащить Холландера в постель в следующий раз, как только они снова окажутся в одном городе. Вряд ли Холландер трахается с кем-то еще помимо Ильи. Илья убедился в этом, сразу после того как спросил, нравятся ли ему девушки. Так что, в конце концов, когда ему станет невтерпеж, Илья окажется рядом, закидает его пошлыми сообщениями, и Холландер тут же прискачет к нему в отель и упадет на колени. Ничего страшного, что не получилось провести вместе ночь в этот раз. Ну и ладно. Он просто выбросит остатки имбирного эля попозже. Илья падает обратно на диван, намереваясь найти себе собутыльника — будь то какая-нибудь девушка, Марли или Коннорс. Хоть он и не планировал сидеть дома весь день, но все же пропускает момент, когда солнце начинает садиться. Он сидит на том же месте, где сидел с Холландером на своих коленях, где тот выдохнул его имя в разгоряченную кожу Ильи. Илья. У него точно не получится произнести его так же, как это сделал Холландер. Холландер сделал это и запаниковал. Запаниковал из-за Шейна. Но у Ильи просто сорвалось с языка. Это ничего не значило. Холландер психанул из-за этого так сильно, будто это было чем-то серьезным. Он так никому и не позвонил. Он листал ленту в телефоне до тех пор, пока снаружи не начало темнеть. Он думал о том, что бы они могли делать, если бы Холландер не свалил — скорее всего, они бы посмотрели еще один матч, с Сан-Франциско. Окажись он скучным, Илья бы отсосал Холландеру на диване, пока тот бы притворялся, что по-прежнему заинтересован игрой, а не Ильей между его ног. Он бы приготовил что-нибудь на ужин или заказал доставку. Он бы отвел Холландера в душ и вылизал там, после чего трахнул бы его на кровати. Самым отвратительным было то, что Илья специально не вкладывался в полную силу сегодня, рассчитывая на продолжение. Ему не хотелось выматывать Холландера до такой степени, чтобы у того не осталось сил на второй раунд. Остальное представлять было немного страшно. Может быть, Холландер бы свернулся на его груди и уснул, а Илья бы еще долго чувствовал запах его шампуня и теплое дыхание на шее. Он представлял, как бы выглядели глаза Холландера в ярком утреннем свете его спальни. Наверное, они бы сияли ярче, чем обычно — под тусклым светом отельных ламп или под шлемом в свете флуоресцентных огней арены. Они бы потрахались еще раз с утра. Илья бы медленно вошел в него сзади, будто по чистой случайности, будто в полусне. Дальше фантазировать смысла не было. Холландер ушел. Он «не может». И Илье все равно. Может, он назвал бы его Шейном снова. Может, он называл бы его так всю ночь. Может, Холландер назвал бы его Ильей в ответ. В итоге Илья никуда не пошел. Он сидит на диване до поздней ночи. Новых сообщений нет — ни от Холландера, ни от кого-то еще. Но это нормально, это ничего не значит. Ненормально только то, как паршиво Илья себя чувствует, как его желудок переворачивается, словно он пил всю ночь напролет, как его глаза неожиданно застилает влага. Ну блядь. Он смотрит на последние сообщения, которые они отправили друг другу. Прошлым вечером для Ильи было важно понять, придет Холландер или нет, закупаться ли ему имбирным элем и продуктами. Он отправил Холландеру свой адрес в 22:35, дождался его реакции с большим пальцем вверх и оформил заказ продуктов. Читая их переписку сейчас, он чувствует унижение. Унижение сродни тому, когда Алексей называет его педиком. Унижение, из-за которого острый, обжигающий укол гнева и стыда пронизывает его изнутри. Он переворачивается на бок, кладет телефон рядом экраном вниз, закрывает глаза и засыпает.

***

Илья просыпается следующим утром с хорошим настроением, которое тут же улетучивается, стоит ему вспомнить о предстоящей игре против Шейна Холландера. Часть его, которая любит быть мудаком, думает, что будет забавно принести оставленную Холландером одежду прямо на арену и попросить передать ее в раздевалку Метрос. Но другая его часть, которая представляет, как бы выглядели глаза Холландера с утра, вызывает лишь желание проблеваться. В итоге он идет на поводу у своей первой части. Ему кажется, что он почувствует себя лучше, если представит выражение лица Холландера, когда тому придется объясняться перед командой. Илья скатывается с кровати и идет собрать чужую одежду с пола, но не находит ее. Странно. Он ищет ее еще на протяжении получаса, но, в конце концов, сдается. Наверняка найдет попозже, в самый неподходящий момент, и ему обязательно станет больно и грустно из-за этого. Но это проблема будущего. Сейчас ему надо сосредоточиться на подготовке к сегодняшней игре и перестать думать о дурацкой одежде Шейна Холландера. Он выпивает свой предтренировочный комплекс и пролистывает спортивные новости на телефоне в поисках итогового счета матча в Сан-Франциско, но не находит его. Он видит, что у них назначена еще одна игра на сегодня. Или, может, это та же игра, а Илья что-то перепутал. Он мог поклясться, что она была вчера, но, возможно, все-таки просто не обратил внимание на дату, когда мысленно записывал это в список их совместных занятий на среду. Илья уходит на пробежку по обычному маршруту — вдоль тихих улиц своего отдаленного района. По возвращении делает себе протеиновый шейк. Проверяет телефон — новых сообщений нет. Иногда Холландер шлет ему всякие подколы перед игрой, особенно в те дни, когда они собираются потрахаться, но, раз уж сегодня им это не светит, то неудивительно, что диалог пустой. В 10:30 он идет в душ. Сегодня у него есть даже немного времени в запасе, чтобы не торопиться. Только вот в голову снова лезут воспоминания о том, как Холландер стонал его имя, так что он выключает воду и идет одеваться. К 11 часам он уже готов выдвигаться. Он еще раз обходит спальню, пытаясь отыскать одежду Холландера, но опять безуспешно. Берет свою сумку, наушники. Идет на кухню, чтобы захватить бутылку с водой из холодильника, и морщится при виде имбирного эля на полке. Только Илья собирается выйти из дома, как слышит стук в дверь. Точнее, сначала стук в стену, потом в дверь, а потом звонок, отчего телефон Ильи загорается. Он мог бы посмотреть изображение с камеры через приложение (что ему по-хорошему и следовало сделать, потому что никто не приходит к нему без предупреждения), но Илье, в общем-то, наплевать, убьют его сегодня или похитят. Он подходит к двери и распахивает ее. По другую сторону оказывается Шейн Холландер. Холландер не выглядит злым или расстроенным. Он выглядит взволнованным — так же, как и всегда, когда они встречаются после долгого перерыва. Обычно это выражение не слазит с его лица до тех пор, пока Илья не стирает его поцелуем. Словно ему нужно разрешение на то, чтобы возбудиться; словно ему трудно принять свое желание быть оттраханным. Илья знает этот взгляд слишком хорошо. Знает, что он означает, но не сегодня. Сегодня Илья нихуя не понимает. — Холландер? Какого хуя ты тут забыл? Холландер смотрит на него с замешательством в глазах, вперемешку с желанием. — О чем ты? Ты же сам меня пригласил, — он быстро оглядывает его с головы до ног. — Куда ты собрался? Илья собирается проигнорировать тот факт, что Холландер, кажется, забыл, как убежал вчера из его дома, даже не вспомнив про свою одежду. — На арену, Холландер. У нас игра через несколько часов. — Игра завтра, Розанов, — говорит Холландер, усмехаясь, будто Илья издевается над ним. Он заглядывает внутрь. — Эм, я могу войти? Илья отходит в сторону, пропуская, и закрывает за ним дверь. — Холландер, у нас игра сегодня. Ты приходил ко мне вчера. Он не упоминает остальное, потому что Холландер и так должен быть в курсе. У него какое-то странное чувство дежавю. Это напоминает ему тот первый раз, когда отец сказал купи хлеб по дороге домой, и Илья растерялся. Ему не хочется думать о Холландере в том же ключе. Он этого не вынесет. Холландер проходит прямиком на кухню, оборачиваясь через плечо и начиная уставать от этой неудачной шутки. — Очень смешно. Вчера я был в Монреале, Розанов. Илья продолжает стоять у двери, с наушниками вокруг шеи и сумкой на плече. Он понятия не имеет, что делать, так что просто наблюдает за Холландером, который оглядывает коридор и поднимает глаза к потолку. — Вау, отличное место. Ты сам его построил или, может, ты знаешь, кто? Илью вдруг начинает мутить. Холландер ведет себя так, будто никогда не был в его доме. Вчера он сказал то же самое, слово в слово, потому что у него фетиш на недвижимость. Илья посмеялся над ним и прижал Холландера к кухонному острову, заткнув рот поцелуем. Он позволяет сумке упасть с плеча и снимает наушники с шеи. Стаскивает ботинки и следует за Холландером. Холландер совсем не умеет врать. У него едва получается кого-то подколоть без улыбки на лице. Так что Илья уверен, что он не шутит и не издевается над ним за вчерашнее. По какой-то неведомой причине, он действительно не помнит, что был здесь вчера, что у них сегодня игра. Он будто забыл все. Илья снова вспоминает о своем отце и чувствует необходимость убедить Холландера в том, что он ошибается. Очень важно, чтобы он это понял. — Холландер, — Илья встает перед ним. Взгляд Холландера скользит по его телу, но Илье сейчас абсолютно не до этого. — Сегодня четверг. Сегодня у нас игра. Вчера ты был у меня. Мы ели сэндвичи с тунцом, смотрели матч Буффало. А потом ты ушел. Ты сбежал, психанул, назвал меня Ильей и бросил меня. Он не говорит ничего из этого. Он ждет, когда в глазах Холландера промелькнет узнавание, когда он наконец вспомнит. Но Шейн продолжает смотреть на него, нахмурив брови. Он выглядит встревоженным. Встревоженным состоянием Ильи. Это бесит. — Розанов, сейчас утро среды. И я никогда раньше не был у тебя дома. — Холландер… — Посмотри в телефон, если не веришь мне. Илья фыркает, достает телефон из кармана, смахивает экран блокировки и смотрит на дату. Среда, 9 ноября. Он тут же открывает календарь. Маленькая красная точка, обозначающая текущую дату, стоит прямо на среде. — Ты нормально себя чувствуешь? — говорит Холландер. Илья трясет головой, закрывает календарь и открывает снова. Все еще среда. Холландер достает свои руки из карманов и ведет ими по плечам Ильи. После того, как он убежал вчера — а он ведь убежал, да? — жест кажется максимально странным. — Эм, если сейчас не лучшее время, я могу уйти, — говорит он. — Или, если ты хочешь поговорить… Илья думает. Взвешивает все. Он мог сойти с ума. Это могло бы быть первым признаком того, что происходит с его отцом. Может, это все же генетическое. Хуже не придумаешь. Или это был сон. Слишком яркий, правдоподобный сон, из которого он помнит каждую деталь и каждое слово. Иногда у него бывают такие сны, слишком детализированные, обычно связанные с его мамой. Наверное, в этом есть какой-то смысл. В его снах всегда все идет по пизде. Так что, наверное, так и есть. Он все-таки перепутал сон с явью. Ничего необычного. В целом, это было даже лучше альтернативы. Илья шумно выдыхает и кладет руки на чужие бицепсы. Все нормально. Сегодня среда, Холландер стоит на его кухне, выглядя одновременно нервно и возбужденно. Илья собирается трахнуть его впервые за несколько месяцев. Он трахнет его в своей большой кровати в своем большом огороженном доме, и Холландер никуда не уйдет. Он может остаться здесь на весь день, всю ночь и на следующее утро. В этот раз Илья не будет звать его по имени. Он сдержит себя и сделает все правильно. — Я не хочу разговаривать, — говорит Илья и берет лицо Холландер в свои ладони. — Можем поговорить позже. Холландер тут же забывает обо всем. Он льнет навстречу и стонет Илье в рот. Илья усаживает его на кухонную стойку, наваливаясь всем телом вперед, так что Холландеру приходится откинуться назад и схватиться за его бицепсы, чтобы не упасть. Судя по тому, как он держится за них, как его сильные пальцы впиваются в кожу, Холландер в восторге. Иногда ему нравится, когда пожестче. Они целуются на кухне до тех пор, пока перед Ильей не встает выбор: или он трахнет Холландера прямо здесь, или отнесет в постель, — и он выбирает второе. Он подхватывает Холландера на руки и, пошатываясь, несет в спальню. Холландер обвивает его талию ногами и стонет так, будто пиздец как наслаждается тем, что его несут на руках, что Илья достаточно силен для этого. Стоя у края кровати, Холландер раздевается так быстро, как только может, позволяя брюкам и футболке скомканно упасть на пол, вместо того чтобы аккуратно сложить их, как он делает обычно. Илья обращает на это внимание, потому что вчера было то же самое. Нет, не вчера. В его сне. Грудь внезапно стягивает, будто жгутами, от осознания, что Холландер так сильно хочет его, что не может даже на секунду прерваться, чтобы сложить свою одежду. Лежали ли они на этой стороне кровати в его сне? Илье кажется, что они были на другой. — Розанов? — говорит Холландер, целуя его челюсть. Илья поворачивается к нему, пытаясь понять, зачем он вообще старается вспомнить такие мелочи. Это неважно. Все, что важно, — это Холландер, лежащий под ним и задыхающийся от желания. Они оказываются у изголовья кровати, Холландер сверху, пальцы Ильи впиваются в его ягодицы, позволяя самому устанавливать темп до тех пор, пока Илья не решает, что хочет быстрее и жестче и переворачивает их. Вчера он даже гордился этим приемчиком, гордился тем, как глаза Холландера расширились и почернели. Не вчера, напоминает он себе снова. Ему это приснилось. Во сне тоже так было? Холландер стонет, дрожит и кончает, крепко сжимая ногами талию Ильи. Илья держится еще тридцать секунд и кончает тоже, изливаясь в презерватив. На мгновение он чувствует себя невесомым и даже счастливым. Пока не замечает тревогу в глазах Холландера и не понимает, что, кажется, опять все испортил. — Все в порядке? — спрашивает Холландер. — Все нормально, — отвечает Илья. Конечно же, все нормально. Его член все еще в заднице Холландера. В самом его любимом месте. Но Холландер продолжает смотреть на него так, будто видит насквозь. — Такое ощущение, что ты где-то не здесь. — Хей, — обрывает его Илья. — Не уходи. Не будь занудой и не возвращайся в отель. Останься на ночь. Глаза Холландера расширяются, но технически ему некуда бежать. Илья по-прежнему внутри него. — Что? — У нас свободное утро. Мы можем потрахаться еще. Уверен, тебя хватит на второй раунд точно, — говорит Илья, беря его на слабо. Холландер задумывается, пытаясь придумать очередную отмазку, но Илья снова встревает. — Неважно, что ты сказал Хейдену. Ему будет наплевать, если ты не вернешься в отель. Холландер давится воздухом. — Откуда ты знаешь, что я сказал Хейдену? — говорит он, защищаясь. Илья почти говорит Ты сказал мне это вчера. — Просто предположил, — говорит он вместо этого. — Ты довольно предсказуемый. Холландер закатывает глаза. — Слезь с меня. Брови Ильи приподнимаются в ожидании ответа. Холландер снова скользит взглядом по его лицу, будто ища какой-то скрытый мотив в его намерениях. Затем выдыхает. — Ладно, я останусь. Если считать сон, то Илье уже во второй раз удается уговорить Холландера остаться, что никак не умаляет его радости по этому поводу. Илью снова охватывает чувство дежавю, когда Холландер возвращается из душа, забирается в кровать и засыпает в его объятиях. Для них это неизведанная территория. Они никогда раньше не спали вместе, но Илье снилось и это тоже. Тяжесть чужого тела на вытянутой руке казалась знакомой. У Ильи бывали довольно подробные сны, но он никогда не запоминал ощущения из них так четко, что мог их даже воспроизвести. Однако, был один сон с его мамой, где он, будучи двенадцатилетним мальчиком, смог с легкостью поднять ее тело с пола ванной. Он не позволяет себе погрузиться глубже в воспоминания об этом сне. Ему не нужно, чтобы что-то портило этот прекрасный момент, когда Холландер лежал в его руках, а его мягкие волосы щекотали ему нос. Ему хочется, чтобы так было всегда. Если честно, это желание преследует его уже давно. Завтрашняя игра — какое-то удачное стечение обстоятельств, потому что никогда у них еще не было столько времени. Никогда еще он не трахал Холландера дважды за день. Если он не проебется сегодня, то, может, ему перепадет даже больше. Он позволяет этим чувствам осесть липким и теплым комом под ребрами и расслабляется, обнимая Холландера, пока не чувствует шевеление. Илья целует его в затылок. — Голоден? — Мм? — Холландер, кажется, и правда уснул, прижавшись к теплому телу Ильи. — Да, конечно, — а потом он пытается пошутить. — Голоден до чего? Слова застревают за зубами — До еды, извращенец. Голова снова начинает кружиться, но он игнорирует это странное ощущение и молча отстраняется от Холландера. На другой стороне кровати лежат его запасные спортивки и черная футболка, которые он положил туда прошлым вечером, потому что хотел увидеть Холландера в своей одежде. Общая стоимость этих вещей — около двух тысяч долларов, но они достаточно похожи на ту скучную одежду, которую обычно носит Холландер, так что Илье лишь остается надеяться, что тот не заметит его попытку навязать немного настоящей моды. Илья бросает их Холландеру и идет одеваться сам. Он надевает ту же самую одежду, в которой собирался ехать на арену утром. Они оба оказываются в черном, оба — в одежде Ильи. Немного даже сочетаются между собой. Холландер в его доме, его одежде, его кровати и собирается остаться на ночь. Идет все как-то слишком хорошо, думает Илья. Неудивительно, что во сне это закончилось катастрофой. Таким образом мозг, скорее всего, попытался подготовить его к любому пиздецу. Они уходят на кухню. Илья смотрит, как Холландер долгим взглядом окидывает открытую планировку, дизайнерские шкафы и встроенную технику. Как же ему нравится все это скучное дерьмо. Илья уверен, покажи он ему свой McLaren, такой реакции бы не было. Обычно он не готовит для себя. Прошлым вечером, когда он заказывал продукты, ему пришлось поднапрячься и придумать, что бы он точно смог приготовить и не проебаться. Например, пасту или сэндвичи. Паста тут же отпала, потому что она навевала ему воспоминания о маме и их московской квартире. Так что — сэндвичи. Но теперь ему не хочется говорить, не хочется спрашивать Холландера, хочет ли он сэндивичи с тунцом. У него все равно больше нет ничего в холодильнике. Как же тупо. Ему снилось то же самое просто потому, что он думал об этом перед сном. Вот и все. Ничего такого. Сэндивичи с тунцом — это просто, блядь, сэндвичи с тунцом. — Тебе нравятся сэндвичи с тунцом? — с неохотой спрашивает он, достает банку имбирного эля из холодильника и передает ее Холландеру. Холландер пялится на его руку так, словно Илья протягивает ему обручальное кольцо. — Ты хочешь приготовить мне… сэндвичи с тунцом? — его глаза широко раскрыты и прикованы к зеленой банке. Илья выдыхает. — Только не придавай этому большое значение, пожалуйста. У меня есть ингредиенты только для них. Конечно же, он не упоминает о том, что купил эти продукты специально. Он же не суицидник. — Я ничего не делаю, — говорит Холландер. И вот так всегда — стоит Илье что-то сказать, как Холландер либо отрицает это, либо переводит стрелки. У него это работает на автомате. — Все нормально. Конечно. Я согласен на сэндвичи с тунцом, — он берет банку имбирного эля и делает большой глоток, будто пытаясь доказать, что ему здесь максимально комфортно. В постели он был посговорчивее, думает Илья. Чем дальше они отдаляются от спальни, тем сильнее Холландер становится похож на дикого кота, которого Илья пытается поймать и приручить. В прошлый раз было то же самое. Нет, не в прошлый раз. Этого не происходило раньше. Это был просто сон. Блядь, почему ему не снится, как он выигрывает Кубок Стэнли? Холландер молча наблюдает за тем, как он готовит сэндвичи, достав из холодильника, по ощущениям, слишком много всего. Слава богу, готовка по большей части включает в себя лишь нарезку чего-то и смешивания всего этого дела в миске, потому что в процессе Илья чувствует себя так, будто обезвреживает бомбу, судя по все еще расширенным глазам Холландера, наблюдающего за ним. — У тебя много выездных игр после завтрашней, да? — говорит он, потому что обсуждать хоккей безопаснее всего в данной ситуации. Хоккей и секс — в общем-то, единственные темы, на которые они могут поговорить и которые интересуют Шейна в этой жизни. — Тампа, да? Или Даллас? Он тут же понимает, что сморозил херню, потому что Холландер чуть не падает со стула. — Что, ты теперь следишь за расписанием Метрос? Откуда ты про это знаешь? Блядь, блядь, блядь. Это тоже было во сне, да? Они обсуждали это. Почему он знает об этом? Может, он видел их расписание по телевизору или услышал, как кто-то о нем говорил. — Холландер, расслабься, — говорит Илья. Возможно, ему не стоит держать нож в руках, судя по тому, как херачит его сердце. — Я не слежу за тобой. Просто услышал, как тренер об этом говорил, вот и все. — Я вот не знаю, где у тебя следующая игра, — говорит Холландер, и Илья уже видит, как в его голове начинают крутиться шестеренки. Просьба остаться на ночь, плюс сэндвичи с тунцом, плюс имбирный эль, плюс знание его расписания — все это складывается в не очень хорошую картину, явно отличающуюся от их привычной рутины. Слишком похоже на… уф. Хватит. — Сейчас начнется игра с Буффало, — говорит Илья. — Иди садись на диван. Не могу сосредоточиться из-за запаха имбирного эля, — он выгоняет Холландера с кухни взмахом руки. — Скоро будет готово. В одиночестве Илья заканчивает приготовление сэндвичей. Он слышит, как включается телевизор и из гостиной начинают доноситься голоса спортивных комментаторов. В последнюю минуту он решает достать пачку замороженной картошки фри и закинуть ее в духовку. Илья уверен, что Холландер не ест ничего, кроме риса и лосося, и внезапно ставит перед собой цель проверить, получится ли у него заставить Холландера съесть что-то отвратительное только благодаря его харизме и очарованию. Он отставляет в сторону сэндвичи, чтобы поджарить их попозже, и направляется в гостиную. Холландер неподвижно сидит на одном конце дивана, приковав взгляд к телевизору. Он бросает взгляд на Илью, как только тот заходит в комнату, и на его лице проступает паника, будто он боится, что Илья сядет рядом с ним. Илья напоминает себе, что с Холландером надо обращаться, как с диким животным, и не делать резких движений, если они не касаются его члена или рта. Если бы не секс, можно было бы подумать, что Холландер его реально ненавидит. Боже, иногда Илье и правда хочется узнать его получше. Илья садится на противоположный конец дивана — достаточно продолговатый, чтобы лечь практически в полный рост. Взгляд Холландера тут же скользит по его груди и ногам. Ничего нового. Илья уверен, стоит ему щелкнуть пальцами, и Холландер мгновенно окажется на его коленях. Может, все, что держит Холландера в его доме — это секс. А разве Илью рядом с Холландером не держит то же самое? Он хочет трахнуть его больше одного раза, потому что может. Потому что расписание позволяет. Все просто. Только секс. Игра оказывается настолько откровенно скучной, что даже у Холландера, кажется, пропадает к ней интерес. Они кратко обсуждают бывшего сокомандника Ильи, Райана Прайса, который сейчас играет за Буффало и ведет себя в раздевалке так же нервно, как и Холландер. В ходе разговора Илья думает про себя: может ли быть одна и та же причина для подобной тревожности у обоих. Не то чтобы Илья знал наверняка, почему конкретно Холландер чуть ли воспламеняется в его присутствии, но у него есть догадки. Ему просто нужно чуть больше времени, чтобы понять. — Есть девушка, которая мне очень нравится, Светлана. Ее отец — знаменитый вратарь из России. Она знает все о хоккее. Как и ожидалось, Холландер мгновенно реагирует на новую тему разговора, будто Илья только что сознался в совершении убийства. Его глаза сверлят экран телевизора, словно его очень сильно интересует счет. — Вау, — говорит он максимально неправдоподобно. — Круто. Вы встречаетесь или типа того? Он ревнует. Это буквально написано у него на лбу. Илью внезапно накрывает волна странного, в каком-то смысле опасного жара. Ему хотелось, чтобы Холландер так отреагировал. Очень хотелось. — Нет, ничего такого. Мы давно дружим. Иногда трахаемся… — краем глаза он замечает, как Холландер вздрагивает, — но ничего больше. Если быть честным, то со Светой они не трахались уже довольно давно. Конечно, у нее было много дел, но в последние разы, когда они виделись, все заканчивалось тем, что они просто смотрели хоккей и обсуждали игроков. Сложно сказать, когда это началось — когда он перестал хотеть переспать с женщиной в ту же минуту, как она появлялась в его поле зрения. Особенно это касалось Светы, которая хорошо знала его, и секс с ней был вторым в его личном топе после Холландера. Просто в последнее время он этого не хотел. Ни с ней, ни с какими-то другими красивыми девушками, которые подходили к нему в бостонских и московских клубах. Света даже начала шутить над ним, потому что вместо того, чтобы танцевать или соблазнять женщин, он залипал в телефоне, переписываясь с Холландером. В этом всем есть что-то, что ощущается как короста, которую, с одной стороны, жутко хочется отковырять, но с другой — даже страшно трогать. В какой вообще момент от переписки с Холландером всю ночь в клубе Илья дошел до приготовления ужина для него у себя дома и уговоров остаться на ночь? Как он дошел до того, что ему снятся настолько яркие сны о Холландере, что весь этот разговор кажется ему знакомым? Ему страшно, что эта короста находится сильно глубже, чем кажется на первый взгляд. Такое ощущение, что стоит ее только потревожить, как повредится артерия и кровь хлынет из него фонтаном. Он вскакивает с дивана, услышав писк таймера на духовке. — Сиди здесь, я принесу, — говорит он. Он раскладывает готовые сэндивичи по тарелкам вместе с картошкой и солеными огурчиками. Это, конечно, не паста его мамы, но все равно по-домашнему. Передумав, он убирает с тарелок огурцы, будто это может может что-то исправить. Затем говорит себе, что это тупо, и кладет их обратно. — Держи, — говорит он, ставя тарелки на журнальный столик рядом друг с другом. Они едят в тишине, и Илья думает о Райане Прайсе — пугающем снаружи, но уязвимом внутри. Он всегда отказывался тусоваться с командой после матчей. Холландер, как Илья слышал, был таким же. В твиттере и разных блогах фанатки постоянно обсуждают, кто с кем трахается в МХЛ, но он ни разу не слышал, чтобы хоть одного из них видели с женщиной — даже просто на фото из клуба. Один раз Илья видел пост, в котором интересовались, встречается ли он со Светой, потому что заметили их вдвоем на ужине. Они назвали ее Русской моделью и инфлюенсером, что ее выбесило, хоть это и было правдой. Метила она куда выше звания обычной модели или, господи прости, подружки Ильи Розанова, поэтому была сильно оскорблена этими словами. Но Илья никогда не видел ничего такого про Холландера. Никогда не видел фотографий с ним в клубе, или с девушкой, или еще с кем-то. — Тебе нравятся девушки? — говорит он. — Я никогда не слышал ничего о тебе и девушках. Холландер давится едой. — Да, конечно. Очевидно. Как же плохо он умеет врать. А еще он съел всю картошку фри. Илья на седьмом небе от счастья. Ему хочется потянуть за эту ниточку. Хочется, чтобы Холландер признал, что нет, на самом деле, ему не нравятся девушки. Неожиданно это становится так важно для Ильи — услышать эти слова от Холландера. Но его обрывает звонок его гребаного отца. Он пялится на русские буквы на экране телефона, и в голове проскальзывает мысль скинуть звонок в голосовую почту. Но отец все равно перезвонит. Нынче он звонит все чаще и чаще, что забавно, потому что, не сказав ни одного доброго слова за всю жизнь в адрес Ильи, отец продолжает названивать ему, а не Алексею. Раньше он звонил раз или два в неделю, но теперь — постоянно. Он звонил и вчера, так же прервав их разговор на диване с… нет. Это был сон. — Прости, — говорит он Холландеру и уходит с телефоном в коридор. — Папа, что случилось? Илье становилось все сложнее понимать отца по телефону. Он растерян — это нормально, но чего Илья никак не ожидал от диагноза «деменция», так это того, что главной эмоцией, которая останется, когда его отец забудет все остальное, окажется ярость. Он всегда злится на Илью, когда звонит. Кричит, даже не удосуживаясь поздороваться. — Илья, ты опять приходишь домой поздно. Ты что, не уважаешь меня? — бормочет он. Илья не поправляет его. Папа, я в Бостоне, а не в Москве. Я уже восемь лет не живу с тобой. Мне двадцать пять, а не двенадцать, чтобы возвращаться домой до комендантского часа. Похуй. Все равно что разговаривать со стеной. — Папа, а где Полина? Илья старается не удивляться тому, что отец, кажется, даже не понимает, о ком он говорит. То же самое было и в том сне. Это даже забавно — их разговоры всегда настолько одинаковы, что его мозг может воспроизводить их с невероятной точностью. Чтобы побыстрее закончить диалог, Илья говорит отцу, что позвонит Алексею, телефон которого снова, блядь, не доступен и отправляет звонок в сраную голосовую почту. Илья ругается, спрашивает, нахуя он платит Алексею, если тот даже присмотреть за их отцом не может. Закончив, он сдерживает себя, чтобы не разломить телефон пополам голыми руками. Но здесь Холландер. Поэтому Илья обхватывает пальцами крестик своей мамы, чтобы успокоиться, возвращается обратно в гостиную и падает рядом с Холландером на диван. Телевизор все еще включен, счет все еще 1:1, матч все еще пиздецки скучный. Он знает, что Холландер подслушивал его разговор. В его глазах — тревога, а лицо сжато, отчего веснушки на носу наложились друг на друга. Илье хочется поцеловать его, вместо того чтобы слышать следующие слова, которые он уже знает наизусть: — С твоим отцом все в порядке? А, так ты теперь говоришь по-русски? Он этого не говорит. Он не может этого сказать из-за снова нахлынувшего чувства дежавю. Как же это все странно. Илья тянется к Холландеру, берет его за плечи, укладывает на подушки и забирается между его бедер. Он слизывает вкус имбирного эля с его губ, и Холландер тут же забывает о его семье. Его член уже твердый — Илья чувствует это, как только прижимается к нему плотнее. Илья не суеверный, но в то же время помнит, чем все закончилось в его сне. Если он не будет называть Холландера Шейном, тогда Холландер не психанет и не выбежит из его дома с двумя тысячами долларов на своем теле. Так что Илья всеми силами будет стараться этого избежать. Он решает занять свой рот чем-то другим, устраиваясь между чужими бедрами поудобнее и заглатывая член Холландера поглубже. Холландер больно тянет его за волосы, выгибается на диване и стонет своим невыносимо невинным голосом. — Как же охуенно ощущается твой рот, Розанов. На этом диване Илья успел перетрахать сотни девушек. Но теперь, вряд ли это случится когда-нибудь снова. Точно не после того, как Холландер окрестил этот диван своим телом. Ничего лучше уже не будет. Холландер медленно, но верно разрушает Илью для всех остальных. — Заставь меня кончить, боже, — стонет Холландер. Илья запускает руку под его футболку, сжимает грудь и проводит большим пальцем по затвердевшему соску. Пробегает пальцами по его шее и челюсти. Холландер всасывает его большой палец, обводя подушечку языком по кругу. Рукой тянется назад, хватаясь за подушки. Все, о чем Илья хочет и может думать в этот момент — Шейн Холландер. Его рот, его член, его рука в волосах Ильи. Его прелестный голос, стонущий для него. Его раскрасневшееся лицо и красные губы. Шейн Холландер. Шейн. — Ох, блядь, я сейчас кончу. О, блядь… блядь… Илья! Он бурно кончает прямо Илье в рот. Илья продолжает вылизывать его, потому знает, что Холландеру нравится, когда ощущений чересчур много. Холландер расслабляет хватку в волосах Ильи и отпускает подушку. Молчит. Даже не стонет больше. Илья поднимает взгляд и видит, что глаза Холландера расширены и прикованы к потолку. Он уже знает, что Холландер уйдет. Холландер тут же приходит в движение и пихает свой член обратно в штаны. Неловко садится, на ходу чуть не ударив Илью ногой. — Эм, мне пора… мне нужно идти… Он встает с дивана. Илья все еще чувствует вкус чужой спермы на языке. Он думал, что в этот раз все будет по-другому. Но оказалось так же. В его сне следующая часть чуть не убила его. Часть с извини. Часть с я не могу. Илья думает, что сейчас должно быть полегче, раз он уже знает, чего ожидать. — Извини. Я, эм, я не могу. Прости, — бормочет Холландер, запинаясь на словах, которые Илья уже знал наизусть. Что ж, он ошибался. Это все еще больно. Все еще заставляет желудок переворачиваться, а глаза — жечь. Он ничего не говорит в ответ, потому что знает, что толку не будет. Холландер стоит на месте еще мгновение, будто ждет чего-то. Если ему хочется, чтобы Илья умолял его остаться, то пусть, блядь, перебьется. — Прости, — снова говорит он и уходит, в то время как Илья продолжает молча сидеть на диване. И в чем смысл вообще этого сна, думает Илья, если все равно ничего нельзя изменить?

***

Илья просыпается с чувством, словно его переехал поезд. Глаза настолько высохли, что моргать больно. В горле першит, чем-то похоже на простуду. Он медленно проводит рукой по лицу, собираясь с силами. Нет времени лежать в кровати и страдать. У него игра сегодня, в конце концов. Игра против Шейна Холландера. Который был здесь вчера, в его кровати. Который сбежал от него. Это ничего не значит. Это не должно что-то значить. А если и значит, то… Илья берет телефон с прикроватной тумбочки. Новых сообщений нет. Опять же, неудивительно. Сегодня он проснулся позже обычного. Придется сократить пробежку. Ему интересно, взглянет ли на него Холландер во время вбрасывания. Отчасти ему хочется, чтобы у них не было даже шанса пересечься во время игры. Пусть отдувается вторая линия, а Илья отдохнет. Он идет в ванную, умывает лицо, чистит зубы. Натягивает майку и спортивки. Вставляет наушники. В конце ноября бегать даже приятнее — в лицо дует прохладный ветер, в ушах долбит громкая музыка, а под ногами хрустят желтые листья. Кажется, придется сократить время на душ. Ему нужно быть готовым к одиннадцати — максимум к половине двенадцатого — чтобы выехать на дневную игру. Он не может заставить себя повернуть обратно к дому, пока время не начинает поджимать. Ему, честно, так уже наплевать. И разбираться, почему ему наплевать, он тоже не хочет. Все причины на это неразрывно связаны с темными глазами, веснушками, я не могу и коростой, которую Илья все никак не может сковырнуть. В холодильнике все еще стоит сраный имбирный эль. Фу. Его даже некому отдать. Единственный человек, который бы смог его принять, сказал прости и выбежал вчера из его дома. Уже почти одиннадцать, когда он наконец разворачивается и бежит в сторону дома. Он сто процентов опоздает, даже если пропустит душ. Легкие горят, но хотя бы отвлекают от мыслей о гребаном Шейне Холландере. О Шейне Холландере в его кровати, на его диване, в его одежде. Он ведь ушел в одежде Ильи, да? Получается, вся его скучная одежда до сих пор валяется на полу у кровати? Телефон вибрирует в кармане. Илья игнорирует его. Ему следует отправить Холландеру счет за эти штаны, прямо в раздевалку Метрос. Увидеть выражение его тупого красивого лица, когда ему придется оправдываться. Нет, мне нравятся девушки, понимаете, я не стону, не извиваюсь и не кончаю под Ильей Розановым, нет, вы что? Поэтому я в его одежде. Потому что он мне не нравится и я определенно натурал. И вот поэтому я умоляю Илью Розанова о его члене так, будто умру на месте, если не получу его. К тому моменту, как Илья добирается до поворота к своему дому длиной в полмили, он уже практически бежит спринтом. Его телефон продолжает вибрировать, снова и снова. Не прекращая. Фактически он еще даже не опаздывает. Тренеру пока рано начинать злиться на него за пропуск разминки. Он просто захватит свой шейк и поедет сразу… Илья резко останавливается перед своим домом. На его пороге стоит Шейн Холландер с телефоном в руках. Он оборачивается на звук чужих шагов, выглядя растерянным и злым. — Где ты был, Розанов? Ты сказал мне прийти в одиннадцать. Илье кажется, что он вот-вот упадет. Мир вдруг начинает кружиться, а ноги ослабевают — и совсем не от пробежки. Этого не может быть. Просто не может. Илья стоит на месте так долго, что Холландер не выдерживает и подходит сам, хмуря брови. — Розанов? Ты в порядке? — спрашивает он, закусив губу. Нет. Нет, нет, нет. Это невозможно. — Холландер, — с трудом говорит Илья. — Хей, что-то не так? Хочешь, чтобы я… — Холландер осекается, словно не уверен, как закончить предложение. Помог? Ушел? Может, Илье от него нужно и то, и другое. Он не видит разницы. — Я чувствую себя не очень хорошо, — говорит Илья. — Извини. — Ты вышел на пробежку, но чувствуешь себя не очень хорошо, — с недоверием в голосе говорит Холландер. Отлично, вот Илья и проебался. В рекордные сроки. — Ну, у нас игра сегодня, мне нужно собираться. Но он забыл. Забыл, что Холландер здесь, а это значит, что никакой игры нет. Это значит, что каким-то образом, по какой-то причине, которую он не понимает, сегодня снова среда, 9 ноября. Холландер смотрит на него так, словно пытается понять, розыгрыш ли это, так что получается, что в курсе только Илья. Он сходит с ума, он теряет рассудок. Скоро он будет, как его отец, так же бессвязно орать и бредить по телефону. Его отправят обратно в Россию, потому что он не сможет больше играть в хоккей, так как сойдет с ума. Он превратится в грустную сказку, печальный сюжет об Илье Розанове, таком многообещающем, молодом таланте, которого подкосили давление со стороны фанатов и генетическое заболевание, передавшееся от отца и развившееся уже к двадцати пяти годам. Вот это потеря. Он не дожидается ответа от Холландера и заходит внутрь. Холландер следует за ним. — Розанов, все точно в порядке? Игра завтра. Сегодня среда. — Я знаю, — устало говорит Илья. — Я же сказал, что нехорошо себя чувствую. Немного запутался. — Хочешь… поговорить? Нет, думает Илья. Он не хочет разговаривать. Он хочет сесть и в тишине подумать о том, как рушится его разум, в одиночестве. К тому же, худшее, чем они могли бы заняться, — это поговорить. Это как бежать по минному полю. Одно неверное движение, и они оба останутся без голов. — Я думаю, мне нужно отдохнуть, — говорит Илья. Но Холландер, кажется, не собирается сдаваться. Он дает это четко понять, следуя за Ильей по коридору тихой тенью. Илью начинает мутить. Тупое красивое лицо Холландера сморщено так, будто он действительно волнуется за состояние Ильи. Илье хочется плюнуть в него. Хочется, чтобы эта тревога за него превратилась в отвращение или страх — и так оно и будет, когда они проживут этот день заново. Так чего тянуть? — У меня нет планов на сегодня, — говорит Холландер очевидную вещь. Единственным его планом на сегодня было прийти к Илье и потрахаться. Он все еще пытается его осуществить. — Я могу остаться ненадолго. Мы не обязаны… делать что-то… К тому моменту, как Холландер заканчивает говорить, Илья уже стоит в нескольких сантиметрах от него. Он прижимает Холландера к стене и обхватывает пальцами его челюсть, удерживая на месте. Глаза Холландера затуманиваются от счастья, что он наконец получит желаемое. Рот раскрывается в ожидании чужого языка. Так чего тянуть? Илья не ведет его в постель на этот раз. Он влажно целует его на пороге, снимает с него штаны, отворачивает лицом к стене и трахает жестко, прямо там, придерживая его рукой между лопаток. Это ни разу не похоже на тот секс, который у них был в прошлый раз в его сне, как он думал, или на их первый раз. Тогда все было нежно и осторожно. Илья не хотел выставлять его из дома как можно скорее. Но теперь ему все равно. Теперь он может трахнуть его так жестко, что тот будет ходить с этим ощущением весь день. Илье даже немного нравится эта мысль. — Ох, блядь, блядь, блядь, — стонет Холландер. Скорее всего, это его первый раз за несколько месяцев. Илья наверняка перебарщивает. Его задница такая узкая, что даже немного больно. — О боже, Розанов, господи… Холландер наваливается на стену, кончая, не в состоянии удержать себя на трясущихся ногах, словно маленький олененок, а не гребаный профессиональный спортсмен, изматывающий свое тело регулярными тренировками. Если бы на его месте был кто-то другой, Илья бы подумал, что перед ним устраивают представление, но опять же, Холландер не умеет врать и слишком любит секс с Ильей. Илья рычит сквозь стиснутые зубы и изливается внутрь Холландера, выходя из него уже опустошенным и обмякшим. Холландер разворачивается, прижимаясь затылком к стене, и смотрит на Илью из-под опущенных ресниц, тяжело дыша. — О боже, это было горячо. Илья делает шаг вперед, снова обхватывает пальцами его подбородок и проскальзывает языком в его жаждущий рот. Он смакует его, как последнюю в жизни сигарету, и отстраняется. — Пожалуйста, уходи. Он видит, как слова будто сбивают его с ног. — Что? — Ты получил, чего хотел. Теперь уходи. Пожалуйста. На лице Холландера проступает злость, губы изгибаются и начинают дрожать. — Ты, блядь, издеваешься надо мной? Илья смотрит вниз — на их спущенные до колен штаны и испорченные футболки. — Нет, не издеваюсь. — Хотя бы… хотя бы дай мне сходить в душ… — Сходишь в душ в своем отеле. Илья отходит, натягивая штаны обратно. Холландер стоит, раскрыв рот, и тяжело дышит, будто вот-вот словит паническую атаку. — Я не могу вернуться в отель в таком виде, — говорит он. — Я делю комнату с Хейденом, он поймет, что я… — Да плевать мне на Хейдена, — говорит Илья. Он так устал от этого. Так устал от Хейдена. От я не могу. От того, как Холландер закрывается, стоит Илье попытаться вытянуть из него что-то настоящее. — И что мне делать? — Скажи Хейдену правду, — говорит Илья, подходя ближе и выдыхая каждое слово ему в губы. — Скажи, что кончил от члена Ильи Розанова в своей заднице и что тебе это пиздец как понравилось. Холландер отталкивает его и быстро начинает одеваться. — Ты ебаный мудак, — выплевывает он и выбегает из дома. Илья получил, что хотел, и теперь чувствует себя отвратительно. Он идет в гостиную, тяжело падает на диван. Ему нужно принять душ. Ему нужно в больницу. Он продолжает сидеть на диване. Думает о том, что происходит. Есть три варианта. Первый — он ебнулся. Разум его отца уже давно весь в дырах, все, что осталось, — это растерянность и ярость, прямо как у загнанного зверя. Разум мамы всегда был против нее: он боролся с ней, ломал ее до тех пор, пока она не сдалась. И то, и другое может передаваться по наследству, предполагает Илья. Может, зачатки обеих этих бед все это время дремали внутри него и лишь ждали подходящего момента, чтобы проснуться и поглотить его рассудок? Блядь, как же он запутался. Как же ему хуево. Чуть-чуть от папы, чуть-чуть от мамы. Второй — он спит. Илье кажется, что он знает разницу между сном и явью. Но, кто знает, может, сейчас он застрял в каком-то осознанном сне, из которого никак не может выбраться. Может, он попал в кому и лежит в больнице. Может, это вся его жизнь проносится перед глазами. Его мама верила, что сны бывают вещими. Она постоянно учила его всяким мудростям и тайнам, пока отца не было дома. Папа всегда скептически относился к картам Таро и кристаллам, которые она носила с собой и подкладывала Илье под подушку, чтобы защитить. Илья любил сидеть у нее на коленях и рассказывать свои сны, пока она перебирала пальцами его кудри и объясняла, какой смысл скрывается за всеми теми образами, которые он видел по ночам. Когда-то он даже записывал свои сны в дневник, чтобы потом их анализировать. Но после ее смерти выбросил записи и никогда к этому не возвращался. Третий — он не ебнулся, не спит, и все это по-настоящему. У него нет никакого рационального объяснения тому, почему он продолжает переживать один и тот же день снова и снова. Скорее всего, Илья — единственный, кто знает, что среда, 9 ноября, прошла уже трижды. Он не чувствует, что сходит с ума, и не чувствует, что спит. Он отчетливо ощущает кожу Шейна Холландера под своими пальцами, и время тянется так же, как тянется в другой обычный день. Ему интересно, что бы сказала мама по этому поводу. Он бы очень хотел спросить ее. Она верила во всякие сверхъестественные вещи. Верила, что сны могут быть знамениями, могут предвещать будущее. Что они призваны вести человека к истине, которую невозможно постичь, пока бодрствующий разум держит все под своим контролем. Мама любила повторять, что самые яркие сны приходят тогда, когда ты лжешь самому себе. Илья думает, что это уже что-то. Он сидит на диване весь день и весь вечер, читая про сны, кротовые норы и параллельные вселенные до тех пор, пока голова не начинает болеть. От всего этого легче не становится. Ответа на вопрос «как ему из этого выбраться?» все еще, блядь, нет. Он вспоминает, как Холландер волновался за него. Как злился и спрашивал, хочет ли Илья поговорить. Как Холландер выдыхал его имя. Илья. А потом — как сжался от нахлынувшего на него шока и страха. Как вскочил с дивана и бросил свои последние слова, будто гранаты при побеге. Прости. Я не могу. Снова звонит отец. Илья думает не отвечать или выключить телефон совсем. Он отвечает. Отец кричит на него за то, что он опаздывает и не уважает его, что мать его разбаловала, сделала ленивым и безответственным. Илья вешает трубку и оставляет голосовое сообщение Алексею. Где, блядь, вообще Алексей? Где Полина? Наверняка где-то развлекаются, напиваясь и накуриваясь на те деньги, которые Илья отправил им, чтобы позаботиться об отце. Их задача — предотвращать подобные звонки, и они с ней не справляются. Его отец тоже застрял в своей собственной петле. В его сознании Илья навсегда остался дерзким, непокорным подростком. Мама Ильи все еще жива и все еще продолжает его разочаровывать. Сам же он — злой, растерянный и потерявшийся. Ему уже никогда не станет лучше, ему уже не вырваться из этого порочного круга. Понимает ли он это? Или считает, что с ним все в порядке, а сходят с ума как раз-таки все остальные? Не чувствует ли сам Илья сейчас то же самое, что чувствует каждый, кто теряет рассудок? Илья открывает диалог с Холландером. Ни одного нового сообщения с вечера вторника. Пальцы застывают над клавиатурой. Прости. Он стирает одно единственное слово и бросает телефон на диван. Он даже не осознает, как засыпает, — все еще в одежде, все еще на диване, пялясь в потолок.