Цена за гордость.

... Вокс сейчас убирал радио будку Аластора, которая находилась на самом верху отеля «Хазбин». Она была пыльной, старой, пропахшей ламповым теплом и чем-то еще — древесиной, старыми книгами, электричеством, смешанным с запахом серы. Каждое движение его рук с тряпкой было пропитано унижением, которое он чувствовал каждой клеткой своего цифрового тела. Как он докатился до этого? Легко. Он сам пришел к Аластору. Сам предложил сделку. Вокс до сих пор помнил тот день, когда его репутация рухнула окончательно. После событий, связанных с Ангелами и провалом его планов, грешники начали открыто плевать в его сторону — иногда буквально, прямо на экраны, транслирующие его лицо. Конкуренты ржали, его собственные подчиненные перешептывались за спиной, а Валентино и Вельвет — те, кого он считал если не друзьями, то хотя бы союзниками — отвернулись от него. Они были обижены, злы, и им было плевать на его падение. Они просто смотрели, как он тонет. Он мог бы пойти к Кармиле. Она была сильной, влиятельной, и у неё были ресурсы, чтобы восстановить его репутацию. Но после того, как он использовал её в своих манипуляциях, она бы скорее позволила своим ангельским клинкам пронзить его экран, чем помогла. И он прекрасно это понимал. Вокс не хотел ходить по Аду, чувствуя на себе презрительные взгляды. Он не хотел жить, зная, что все — буквально все грешники — поливают его говном. Иногда в прямом смысле. Это было невыносимо. Его гордость, его эго, его самоощущение как короля технологий — все было разрушено. И тогда он пошел к Аластору. Радиодемон был единственным, кто мог помочь. У него была сила, влияние и — что важнее — странная харизма, которая заставляла даже самых могущественных демонов прислушиваться к нему. Вокс пришел к нему и предложил сделку: если Аластор поможет ему с его планом (он не вдавался в подробности), то Вокс окажет любую услугу, которую Аластор попросит. Аластор слушал его, лениво поигрывая микрофоном. Его улыбка была неизменной, но в глазах скука. — Твоя услуга мне не нужна, — сказал он, откинувшись в кресле. — Что ты можешь предложить мне? Твое жалкое влияние? Мне оно ни к чему. Вокс пытался уговаривать. Он говорил, говорил, сыпал аргументами, обещаниями, даже угрозами. Но Аластору было по барабану. Его лицо не выражало ничего, кроме равнодушия и легкой насмешки. — Ты тратишь мое время, — произнес Аластор, поднимаясь. — Убирайся. И тогда Вокс выпалил. Слова сорвались с его губ раньше, чем он успел их обдумать: — Я продам тебе свою душу! Тишина повисла в комнате. Вокс замер, осознав, что только что сказал. Он хотел взять слова обратно, но было поздно. Он увидел, как Аластор переменился в лице — его скучающий взгляд исчез, уступив место чему-то острому, голодному. Азарт. Интерес. Его улыбка стала шире, почти опасной. — О, — протянул Аластор, медленно подходя к нему. — Вот это предложение. Действительно интересно. Вокс открыл рот, чтобы сказать что-то, но Аластор поднял руку, останавливая его. — Сделка? — сказал он, и в его голосе зазвучали стальные нотки, — если же не согласен, то можешь выметатся. Выбирай. Вокс сглотнул. Его гордость кричала, требовала отказаться, развернуться и уйти. Но он вспомнил презрение в глазах грешников, насмешки конкурентов, равнодушие тех, кого он считал близкими. Он не мог вернуться к этому. Он не мог жить в таком позоре. — Я... согласен, — выдавил он. Аластор улыбнулся — широко, довольно, хищно. — Превосходно. --- С тех пор Вокс жил в отеле «Хазбин». Его комната находилась рядом с комнатой Аластора — маленькая, тесная, без окон. Вокс ненавидел это место, но у него не было выбора. Он убирался, выполнял прихоти Аластора, даже когда тот не нуждался в его помощи. Радиодемон специально придумывал для него дела — иногда дебильные, иногда сложные, но всегда унизительные. Он заставлял Вокса мыть полы на коленях. Протирать пыль с самых высоких полок, хотя мог сделать это одной магией. Стирать его одежду вручную. Чистить старые лампы, которые Аластор коллекционировал. Однажды он приказал Воксу пересчитать все пластинки в его коллекции — их было больше тысячи. Вокс делал все это, сжимая зубы. Его гордость была растоптана, но он терпел. Он должен был терпеть. Сегодня он заканчивал уборку в радио будке. Она находилась на самом верху отеля. Он провел там несколько часов, вытирая пыль со старых приборов, настраивая антенны, которые Аластор приказал отполировать до блеска. Закончив, он спустился в основную комнату Аластора. Она была большой, темной, с тяжелыми шторами, которые почти не пропускали свет. В воздухе витал странный запах — сладковатый, тяжелый, с металлическими нотками. Вокс нахмурился. Этот запах казался ему знакомым, но он не мог понять, откуда он его знает. Он подошел ближе к кровати. Аластор лежал на ней, неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Его плечи слегка вздрагивали, а дыхание было тяжелым и прерывистым. — Аластор? — позвал Вокс, останавливаясь у кровати. — Я закончил уборку. Что еще нужно сделать? Ответа не было. Аластор не двигался. Вокс нахмурился сильнее. Он шагнул ближе, наклоняясь, чтобы разглядеть лицо демона. Запах стал сильнее, почти осязаемым. Он ударил в нос, заставив Вокса пошатнуться. И тут он понял. Это были феромоны. Феромоны гона. Вокс замер на месте, чувствуя, как этот тяжелый, сладковато-металлический запах проникает в каждую клетку его тела. Он знал этот запах — он чувствовал его раньше, когда оказывался рядом с другими альфами в период гона. Но тогда он держал себя в руках, подавлял реакцию, делал вид, что ничего не происходит. Сейчас все было иначе. Вокс почувствовал, как его собственное тело отреагировало на этот запах. Жар разлился внизу живота, стремительный и обжигающий. Сердце забилось быстрее, пропуская удары, и из его пор начала выступать влага — липкая, горячая, предательская. Его дыхание сбилось, ноги стали ватными. Нет, только не сейчас, только не здесь, только не с ним... Он омега. И его тело предавало его, реагируя на близость альфы в гоне так, как должно было по природе. Но Вокс ненавидел эту свою природу. Ненавидел каждую секунду, проведенную в этом теле, которое он так тщательно скрывал. Он скрывал это все время. С самого первого дня, как попал в Ад. Вокс помнил, как понял, что его вторичный пол — это слабость, которую нельзя показывать другим. Омеги в Аду были на особом счету — их считали слабыми, зависимыми, легкой добычей. Он не мог позволить себе быть таким. Он должен был быть сильным, независимым, опасным. Он притворялся бетой. Носил плотную одежду, скрывающую запах, использовал подавители, чтобы не пахнуть как омега в период течки. Он тщательно следил за тем, чтобы никто не догадался. Знали только Валентино и Вельвет. Они узнали случайно — Вокс допустил ошибку, забыл принять подавители, и его запах просочился сквозь маскировку. Валентино тогда посмеялся, сказал, что это забавно, что он, такой высокомерный и властный, на самом деле омега. Вельвет просто пожала плечами и сказала, что ей все равно, но она сохранит его секрет. Вокс благодарил их за это. Он знал, что если бы эта информация стала публичной, его репутация рухнула бы намного раньше, чем это произошло на самом деле. Но с Аластором все было сложнее. Вокс много раз наблюдал за Радиодемоном. Он видел, как тот чуть кривился, когда оказывался рядом с омегами. Аластор явно не любил их — считал прилипалами, слишком эмоциональными, слишком навязчивыми. Он старался держаться от них подальше, и Вокс знал, что если бы Аластор узнал правду о нем, все было бы кончено. Он не стал бы помогать Воксу. Он бы просто посмеялся и прогнал его, назвав слабым и жалким. Вокс так боялся этого, что притворялся бетой даже перед Аластором. Он использовал усиленные подавители, маскирующие спреи, даже менял походку, чтобы казаться увереннее и жестче. Он надеялся, что Аластор никогда не узнает. Но сейчас, стоя в этой комнате, пропитанной запахом гона альфы, он понял, что все его старания были напрасны. Его тело реагировало на Аластора. Оно предавало его, выдавая все, что он так тщательно скрывал. Вокс отшатнулся, когда увидел, как Аластор поднимается. Его движения были медленными, плавными, почти звериными. Глаза горели красным, а улыбка на его лице — эта вечная, неизменная улыбка — стала шире. Но в ней не было веселья. Была только жажда. Голод. Инстинкт. Аластор смотрел на него, и Вокс чувствовал, как этот взгляд раздевает его, проникает под кожу, добирается до самых потаенных уголков его души. — Аластор, я... — начал Вокс, делая шаг назад. Он развернулся, чтобы уйти. Он должен был уйти. Но в ту же секунду Аластор резко схватил его за плечо и дернул на себя. Вокс вскрикнул, теряя равновесие, и опрокинулся на кровать. Перина мягко приняла его тело, но он тут же попытался встать, уперевшись руками в матрас. Аластор был быстрее. Он навис над ним, прижимая его к постели всем своим весом. Вокс почувствовал, как его руки схвачены и прижаты к матрасу по обе стороны от головы. Но это были не пальцы — это были щупальца. Черные, маслянистые, они обвились вокруг его запястий, приковывая его к кровати. — Аластор, прекрати! — крикнул Вокс, дергаясь. — Хватит! Радиодемон не ответил. Он просто смотрел на него, и в его взгляде не было ничего человеческого. Только инстинкт. Только гон. Аластор наклонился, припадая к шее Вокса. Его клыки впились в нежную кожу, оставляя глубокий укус. Вокс закричал — резко, пронзительно, чувствуя, как острые зубы разрывают кожу, проникают глубже, почти до мышц. Боль была обжигающей, яркой, и он дернулся, пытаясь вырваться, но щупальца держали крепко, не давая пошевелиться. Аластор отстранился, облизнул губы, на которых выступила кровь, и его улыбка стала еще шире. Он опустился ниже, к ключицам, и снова впился зубами в кожу. Вокс почувствовал, как острые клыки пронзают его, оставляя новые отметины — болезненные, влажные, горячие. Каждый укус сопровождался легким посасыванием, и Вокс чувствовал, как его кровь течет по губам Аластора, как тот наслаждается ее вкусом. Демон не останавливался. Он кусал снова и снова — плечи, грудь, ключицы, оставляя кровавые следы на коже. Его клыки вонзались в плоть, и Вокс чувствовал, как каждая новая отметина пульсирует болью, смешанной с чем-то еще — странным жаром, который разливался по телу от укусов. Руки Аластора двинулись вниз. Он схватил рубашку Вокса и резко дернул. Ткань разорвалась с глухим треском, оголяя гладкую кожу, уже покрытую следами укусов и царапин. Затем настала очередь штанов. Они тоже были разорваны — одним резким движением, оставляя Вокса почти обнаженным. — Остановись! — кричал Вокс, пытаясь вырваться. Его ноги бились по кровати, он извивался, пытаясь сбросить с себя тяжелое тело альфы. — Аластор, пожалуйста! Но демон не слышал его. Он был глух к мольбам, глух к крикам, глух к его словам. Его разум был застилен пеленой гона, и он видел только одно — омегу под собой, его запах, его страх, его желание, которое тот так тщательно скрывал. Его пальцы скользнули по телу Вокса, исследуя, сжимая, оставляя когтистые царапины на бедрах, на талии, на животе. Каждое прикосновение оставляло алые полосы, которые вспыхивали болью, но эта боль уже не была такой острой — она смешивалась с жаром, который разливался по телу Вокса. Аластор добрался до нижнего белья и разорвал его одним движением, оставляя Вокса полностью обнаженным. Вокс чувствовал, как его собственное тело предает его. Влага сочилась из его ануса — естественная смазка, вызванная феромонами гона. Он ненавидел себя за это. Ненавидел свое тело, которое реагировало на альфу так, как должно было по природе. Он был омегой, и его тело требовало альфу, требовало заполнения, требовало подчинения. Аластор приставил член к его входу. Вокс почувствовал давление — тупое, настойчивое, неизбежное. А затем — резкая, пронзительная боль. Демон вошел в него без подготовки, без заботы, просто взяв то, что хотел. Член был большим, толстым, и он растягивал его внутренности, заставляя Вокса выгибаться на кровати от невыносимой боли. Вокс закричал — громко, сорванно, чувствуя, как слезы текут по его экранным щекам. Его тело содрогнулось от резкого вторжения, и он сжался, пытаясь вытолкнуть альфу из себя, но Аластор был сильнее. Он начал двигаться — глубоко, грубо, ритмично. Каждый толчок отдавался болью во всем теле Вокса. Он чувствовал, как его внутренности растягиваются, как его тело принимает альфу, как оно подчиняется. Он сжимал зубы, пытаясь не кричать, но с каждым толчком из его горла вырывались сдавленные, болезненные стоны. Боль была невыносимой. Каждое движение Аластора разрывало его изнутри, заставляя задыхаться, хватать ртом воздух. Вокс впивался ногтями в щупальца, пытаясь найти опору, но Аластор был слишком тяжелым, слишком настойчивым. Но постепенно боль начала уходить. Гон для омег был как афродизиак — он притуплял боль, разжигал желание, заставлял тело принимать альфу. Вокс чувствовал, как его внутренности привыкают к этому ощущению, как боль сменяется странным, тягучим жаром. Его мышцы начали расслабляться, тело — подчиняться. Аластор двигался быстро и жестко. Его бедра бились о ягодицы Вокса, его член входил до самого основания, заставляя омегу задыхаться от ощущений. Вокс чувствовал, как его тело начинает откликаться на каждое движение — как его мышцы сжимаются вокруг члена альфы, как влага становится обильнее. Боль постепенно уходила. Оставалось только тепло, наполняющее его изнутри, и странное, пульсирующее удовольствие, которое Вокс не хотел признавать. Он сжимал зубы, пытаясь сдержать стоны, которые рвались из его горла, но с каждым толчком ему становилось все труднее. В какой-то момент Аластор изменил угол. Его член вошел глубже, и Вокс почувствовал, как головка ударила в простату внутри него — ту самую, о существовании которой он забыл. Удар был точным, сильным, и Вокс чуть не выгнулся на кровати, протяжно и громко простонав. — Н-нет... — выдохнул он, но его голос сорвался. Аластор, кажется, почувствовал эту реакцию. Его движения стали более целенаправленными — он бил в ту же точку снова и снова, заставляя Вокса стонать все громче, все отчаяннее. Каждый толчок отдавался внутри него яркой вспышкой удовольствия, которое смешивалось с болью и жаром, создавая что-то невыносимое, ошеломляющее. Вокс не мог больше сдерживаться. Его стоны стали громче, более откровенными, и он ненавидел себя за это, ненавидел свое тело, которое отвечало на каждое движение альфы, ненавидел то, как его бедра начинали двигаться в такт, подчиняясь ритму, заданному Аластором. Время потеряло значение. Аластор продолжал двигаться, не останавливаясь, не замедляясь. Он кончал, но не останавливался — его гон был слишком сильным, слишком долго подавляемым. Он копил это столетиями, и теперь все выплескивалось на Воксе. Он входил в него снова и снова, оставляя свои следы, свои метки, свое семя. Семя было горячим, густым, и Вокс чувствовал, как оно заполняет его, как растекается внутри, оставляя чувство наполненности. Но Аластор не останавливался. Он продолжал двигаться, даже когда его член был все еще чувствителен после оргазма — он просто входил в Вокса снова и снова, используя его тело для своего удовлетворения. Вокс давно перестал сопротивляться. Его тело обмякло, принимая все, что давал ему Аластор. Он чувствовал, как демон кусает его плечи, оставляя новые укусы поверх прошлых. Он чувствовал, как когти впиваются в его бедра, оставляя алые полосы. Он чувствовал, как член внутри него пульсирует, наполняя его семенем снова и снова. Он уже не стонал — он просто дышал тяжело, прерывисто, чувствуя каждое движение альфы, каждое сокращение его мышц, каждую каплю семени, которая оседала внутри него. Ночь была долгой. Аластор брал его, не уставая, не останавливаясь. Он кончал, но продолжал двигаться, потому что гон требовал большего. Он входил в Вокса, когда тот был еще влажным от предыдущего раза. Боль и удовольствие слились в одно. Вокс уже не понимал, где он, что с ним, и почему его тело так отчаянно реагирует на каждое движение. Он просто лежал, принимая все, что ему давали, чувствуя, как его разум постепенно затуманивается, отключаясь от реальности. Когда Аластор, наконец, обессиленный, рухнул на кровать рядом, Вокс не мог двигаться. Все его тело было разбитым, ноющим, покрытым следами укусов, царапин и засохшей крови. Его экран-лицо был тусклым, потрескавшимся, антенны сломаны. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и чувствовал, как его глаза наполняются слезами. Аластор лежал рядом, его дыхание постепенно выравнивалось. Он был опустошен, но удовлетворен. Его гон утих, оставляя после себя только странную, животную усталость.