Запах

В ушах стучал глухой, пульсирующий удар, который отдавался острой болью в затылке, заставляя морщиться и сжимать челюсти. Хотелось кричать, рвать, метаться, вцепиться зубами в собственную плоть… Я хочу тебя… сожрать? — пронеслось у него в голове. Тот человек, который был одновременно так близко и бесконечно далеко от Бледного, стоял всего в паре метров и о чём-то говорил с этим жирным, надутым стариком, от которого разило свиным салом и дешёвым бурбоном. И этот старик, с непозволительной для Бледного фамильярностью, бесцеремонно трогал его за плечо. Почему эта заплывшая жиром свинья может касаться тебя, а я — нет? Я вижу, как ты с притворной улыбкой нервно поглядываешь на часы, киваешь и поддакиваешь в такт его словам. Я вижу, как ты мечтаешь поскорее покинуть этот дешёвый отель. Я всё вижу… --- Бледный человек спокойно сидел за маленьким столиком, потягивая кофе и рассеянно перелистывая свежие новости в газете. Украдкой он отмечал про себя новые критические статьи, направленные на работы его коллег по цеху, так сказать. Выглядел он довольно усталым — что, впрочем, неудивительно для писателя, — однако всё ещё сохранял ту самую, свойственную лишь ему «утончённость», которая не стиралась даже затяжной бессонницей. Его взгляд упал на одну весьма любопытную статейку, посвящённую детективному роману «Мистер Папссон и Джо Филлипс». Эта работа была ему знакома лучше прочих — всё-таки её автором был его друг, с которым они вместе учились на философском факультете. В начале их писательской карьеры они часто пересылали друг другу черновики. Бледный даже удивился, что критика на этот роман вышла только сейчас — ведь с момента публикации прошло уже лет восемь? А нет, девять. Что ж… взглянем на это, великий позор моего лысого друга. С каждой новой строчкой губы Бледного растягивались всё шире — улыбка уже почти растянулась до ушей. Ох-ох… «Если бы моё убийство расследовали эти два недалёких детектива, я бы просто выполз из-под земли, чтобы лично ткнуть их носом в самые очевидные детали». Забавно…

***

Бледный человек аккуратно сложил газету с этой, по его мнению, «великолепной» статьёй, залпом допил горький напиток, оставил пару монет на чай для милой блондинки-официантки и, выйдя из кафетерия, быстро направился к ближайшей телефонной будке. В голове всё ещё крутилась та статья. Он ведь помнил, как его лысый друг только начинал писать свой самый первый в жизни роман. Бледный в то время тоже взялся за сочинительство — пытался выдавить из себя «любовную лирику», которую, слава богу, так и не опубликовал, хоть друг и уговаривал. Хе-хе… Может, всё-таки стоило тогда их издать? Было бы забавно прочитать похожую статью — но уже о себе. Бледный был уверен, что за этой статьёй скрывается одинокий, жирный, стремительно лысеющий и неуверенный в себе человек, который любым способом пытается хоть как-то самоутвердиться в этом обществе. Для Бледного все критики — это несостоявшиеся писатели, которые толком не умели писать ничего, разве что сатирические заметки для газет, да и те не самые смешные. А эти бесконечные переводы от «критиков» — просто расплодились, как тараканы… Подойдя к ближайшей будке, он заметил внутри даму средних лет — судя по всему, она с кем-то яростно ругалась по телефону. Ладно, не буду мешать. Подожду.

***

Бледный аккуратно облокотился о край телефонной будки, скрестив руки, из-под которых торчала сложенная газетёнка, и терпеливо принялся ждать, пока крикливая женщина закончит свой разговор. Он то и дело поглядывал на неё исподлобья. Из её рта доносились громкие вопли — разобрать, что именно она кричит, было решительно невозможно. Зато отлично было видно, как она буквально брызжет слюной прямо в телефонную трубку. Какая же мерзость. Дамочка, не только вы ей пользуетесь. Раздражённый ожиданием, Бледный с трудом сдерживал желание прикрыть нос рукой. Даже через стеклянные стенки будки он будто чувствовал её… запах. Воняешь, как дохлая рыба, что пролежала на адском пекле. Бледный терпеть не мог людей из-за их запаха. Большинство из них воняли настолько, что словами не передать. Были, конечно, и те, кто пах недурно, но даже их аромат нельзя было сравнить с благоуханием алых роз. Возможно, для него это было настоящее проклятие — особенно когда приходилось бывать на каких-нибудь писательских собраниях или благотворительных вечерах. Бледный страдал обострённым обонянием. И ладно бы он просто чувствовал запахи сильнее обычного — нет, всё обстояло куда хуже. Запахи гнили, пота, дешёвых духов, несвежего дыхания — всё это сплеталось в единый, удушающий букет, от которого тошнило. За свою жизнь он нанюхался всего, чему только можно было нанюхаться. И каждый раз одно и то же: тошнота, отвращение, желание вырваться. Воняете. Вы все воняете. Умрите уже все вокруг — чтобы я наконец выдохнул свежим, чистым воздухом.

***

Наконец дамочка с громким хлопком, от которого слегка зазвенело в ушах, вышла из телефонной будки, продолжая брызгать слюной и бормотать себе под нос отборные ругательства. И года не прошло. Бледный скиталец наконец ступил внутрь этого стеклянного, пропитанного вонью места с выражением лица, полным сдерживаемой ярости. Господи, дамочка ещё и накурила здесь, будто мало было одного зловония. Писатель был от природы вспыльчив, и ему до боли хотелось догнать эту хабалку и размазать её лицо об стену будки. Подойти, схватить за её дурацкие кудрявые волосы и проволочить по земле — пока либо скальп сам не отделится от головы, либо он самолично не вырвет его голыми руками. А после — уложить эту женщину на землю, взять телефонную трубку и засунуть ей глубоко в глотку. Что-то опять воображение разыгралось… — поправил он белый свитер у самого горла, стараясь вернуть себе самообладание. Гость в этой телефонной будке понял: пора. Нужно снова купить мобильный телефон. Он уже не вывозит вони этого места, да и по работе неудобно — сроки сдачи его криминального чтива поджимают. Хотя, наверное, это одна из причин, куда подевался его прошлый аппарат… Но всё же один занимательный звонок сделать стоило. Бледный снял чёрную трубку, поднёс её к уху и, не глядя, набрал номер по памяти — номер своего лысенького друга.