Кровавый катарсис изощрённого художника.

      За спиной Ту Тайма с глухим скрипом захлопнулись огромные двери храма, их хлопок эхом разнёсся по пустующему мрачному помещению. Культист устало поднял взор вверх, оглядывая высокие окна и стены, беззвучно охраняемые тенями, которые тусклый огонь свечей у алтаря не был способен изгнать. Эти тени неоспоримо казались ему живыми, зловеще, осуждающе смотрящими в его душу в ответ на взгляд.       Он медленно приблизился к алтарному столу и подобрал одну из неиспользованных свечей в углу, нетерпеливо вдавливая её в латунный подсвечник. Одолжа одну из чужих, он поджёг фитиль своей свечи огнём взятой, и после поставил ту на место и уставился на расцветающий во мраке новый огонь. Пустой взгляд его чёрных глаз заполнился золотистым светом, но теплота новых оттенков никак не повлияла на его выражение лица, оставшееся холодным и нервным. Он потянулся к поясу, подхватывая рукоятку серебристого ритуального кинжала.       Сегодня он обидел Азура. Он не выспался, и из-за этого весь день ходил нервный и уставший, в следствии чего сорвался на ни в чём не повинного травника, который всего-то навсего желал провести немного времени с любимым. А раз он был виноват перед Азуром - он был виноват и перед собой, а значит - и перед Святым Спавном. А раз виноват - надо искуплять.       Он призвал в памяти нежные глаза Азура, наполненные разочарованием и печалью от грубого отвержения. В груди неприятно кольнуло, потянуло. Потянуло так, как бесы алчно тянут душу в ад, вниз, к липкому, виноватому теплу.       Подвернув рукав, он обнажил бледное запястье, шёлковая кожа заиграла румяными красками в свете огня под ней. Затем поднёс к девственно-мягкой поверхности лезвие.       Прекрасно утончённое, искажённое обидой лицо Азура в его воображении издало жестокий, обидный смешок, давясь дьявольской улыбкой.       К горлу подкатила волна кислой тошноты от близости холодного металла к нежным покровам кожи. Он с притворным равнодушием в ледяном поту уставился на лезвие и слегка надавил на верхнюю его часть указательным пальцем, медленно и с некой издёвкой вдавливая холод в кожу. Когда он приподнял кинжал, на его молочного цвета коже протянулась ярко-алая полоса грешной крови, быстро расползающейся по тонким бороздкам вокруг, наливающейся тяжёлыми каплями. От одного вида содержимого его смертного тела у Ту Тайма начала кружиться голова. Он, рвано дыша, следил за каплей крови, медлительно сползающей в огонь, совершенно опьянённый её видом.       Он завороженно провожал глазами её облик, стремительно срывающийся с кожи, растягивающийся в полёте и наконец исчезающий в языках пламени без следа. И ему хотелось больше. Видеть, чувствовать. Убить внутри себя всю душевную боль, заменив на обыкновенную, скучную боль от разрывающейся надвое плоти.       Он забыл про Азура, про Святой Спавн и про своё существование в этом помещении. Для него, хотя в его понимании здесь не было и "его", здесь были лишь холодное лезвие и кровь, падающая в огонь искупления.       Он беспременно знал, но никак не хотел принимать то, что обида Азура была лишь жалким предлогом, который должен был оправдывать его стремление запретно выплеснуть ядовитые эмоции на себя. И отдавать свою кровь в подношение Великому Спавну было не только не осуждаемо, но ещё и почтенно, что лишь давало ему ещё большее оправдание перед самим собой.       Он продолжал расписывать кожу алыми узорами, как художник, а не грешник, как по холсту, а не по живой коже, как кистью, а не тонким металлом, и в разуме его стирались все проблемы, все душевные терзания, все тревоги и незваные мысли, и оставался мёртвым грузом белый шум.       Он уже не следил за тем, попадает ли его кровь в пламя или нет. Он проливал её, каплю за каплей, будто ненавидел то, что состоит из неё, будто был он ею переполнен и стремился выпустить всю и забыть про её существование.       Снова и снова он резал плоть, не жалея её, не морщась, не стыдясь. Он пачкал кинжал, пачкал пол под собой, алтарь и бока свечи, и всё, всё, всё вокруг метил своей кровью. За каждую свою выходку, за каждую оплошность и непослушание, за каждое неуважительное слово к старшим он с великою радостью вёл отчет на коже, как на вечном документе, наказывал грешную плоть за деяния души, запертой внутри.       На предплечье вскоре не осталось места, которое не было бы украшено его чудовищной росписью, как и в лёгких не осталось воздуха: зудящие завитки-листья и спирали застывали багровым рубином, мутно поблёскивая, сверху на них застыли кровавые бусины-ягоды, украшающие толстые рваные стебли.       Это была его собственная безобразная, безбожная картина, сотканная из холодного и горячего, из боли и живописи, на которую он пялился с немым восторгом, переводя дух, медленно воспаляющаяся и набухающая на некогда чистой и невинной коже. Возможно, она была красива и имела ценность лишь для него, и он был бы этому не против.       В конце концов, все художники пишут картины для тех, кто их поймёт.