Obsession

***

Восточный рынок Сеула, пятница, час пик. Солнце палит нещадно, воздух густой от запахов специй, перезрелых фруктов, пота и жареного мяса. Разноцветные тенты натянуты в хаотичном порядке, создавая лоскутное одеяло теней и света. Гул толпы стоит невыносимый. Чонгук только сошёл с частного самолёта два часа назад. Европа осталась где-то позади, вместе с холодной сдержанностью и скучными переговорами. Здесь, на этом рынке, у него дела с местным поставщиком — прикрытие для более теневых операций. Он идёт чуть впереди, руки в карманах лёгкого пальто, хотя жара +32. Рядом, в полушаге, скользит Ли — начальник охраны, преданный пёс с лицом киллера и реакцией змеи. Они проходили мимо рядов с антиквариатом, когда Чонгук остановился. Просто замер на полушаге. Между старыми резными рамами и пыльными зеркалами стоял парень. Он держал небольшое овальное зеркало в тонкой оправе, рассматривая то ли его, то ли себя в нём. Солнечный луч упал на лицо незнакомца, и Чонгук увидел их. Глаза. Тёмные, с длинным разрезом, подведённые чем-то блестящим — не вульгарно, а так, словно он только что плакал золотом. В них плясали чёртики и какая-то дикая, неприрученная жизнь. А потом парень поправил волосы — жест такой лёгкий, небрежный — заправил выбившуюся прядь за ухо, и Чонгук перестал дышать. Губы. Пухлые, влажные, искусанные до припухлости, тронутые персиковым блеском. Они приоткрылись на секунду, когда омега заметил своё отражение в зеркале и улыбнулся сам себе — открыто, дерзко, без тени смущения. Чонгук почувствовал, как альфа внутри вскинулся, ударил рёбра изнутри. В горле пересохло. Он сдержал вдох, буквально зажал воздух в лёгких, чтобы не втянуть этот запах — он уже знал, что тот окажется губительным. Ли, почувствовав остановку босса, мгновенно оценил обстановку, проследил за направлением его взгляда и замер. — Красивый парень, — тихо, без тени насмешки произнёс Ли. Только констатация факта. Чонгук не ответил. Он смотрел, как омега ставит зеркало обратно, как одёргивает край свободной рубашки, открывая острую ключицу, как бросает короткий взгляд на часы и, спохватившись, исчезает в толпе. Растворился за три секунды. Чонгук выдохнул. Медленно, со свистом. — Найди, — голос альфы прозвучал низко, с хрипотцой, которую он сам не ожидал услышать. — Всё. Всё о нём. Кто он, где живёт, с кем спит, чем дышит, что ест на завтрак. Каждую деталь. Времени до вечера. Ли коротко кивнул. Он уже доставал телефон, набирая нужных людей. Чонгук ещё мгновение смотрел туда, где только что стоял незнакомец. Там теперь был только пыльный прилавок, заваленный старыми зеркалами, в которых отражалось пустое небо. Он развернулся и пошёл дальше, но что-то внутри уже завело обратный отсчёт.

***

Ночь того же дня. Элитный закрытый клуб «Парадиз», принадлежащий Чонгуку. Приглушённый красный свет, тяжёлый бит, вибрация басов в груди. VIP-зона на втором ярусе, отделённая тонированным стеклом — отсюда видно всех, но не видно его. Чонгук сидел в глубоком чёрном кресле, лениво вращая бокал с виски. Лёд позвякивал о стекло. Он не пил. Просто держал. Ли уже доложил: парня зовут Пак Чимин. Двадцать три. Младший сын. Семья — религиозные фанатики, мать и отец — ханжи высшей пробы, держат дом как монастырь. Но сам омега — другое дело. По ночам сбегает. Встречается с сомнительными типами. Умный, острый на язык, скрытный. Играет две роли и, судя по всему, чертовски хорошо. Чонгук слушал доклад и чувствовал, как внутри закручивается тугая пружина. Не просто интерес. Не просто желание трахнуть. Что-то темнее. Глуше. Он ещё не знал этому названия. Сейчас он сидел, а вокруг вились омеги. Клубные, опытные, сладкие. Один скользнул ладонью по плечу Чонгука, другой присел на подлокотник, третий пытался заглянуть в глаза. Их феромоны смешались в приторный коктейль — ваниль, мускус, что-то цветочное. Густо, душно, фальшиво. Один из них — гибкий, с крашеными розовыми волосами — осмелел и провёл пальцами по бедру альфы. Чонгук перехватил его запястье. Резко. До хруста. — Босс? — омега растерянно моргнул. Чонгук поднял на него взгляд. Тяжёлый, маслянистый, как нефть. Без злости. Скорее с брезгливой скукой. — Пустышки, — произнёс он тихо, но в наступившей тишине (Ли уже подал знак вырубить музыку) это слово упало как приговор. Омега замер, не понимая. Чонгук отпустил его руку и откинулся в кресле. — Все вы. Куклы. Раскрашенные, доступные. У вас внутри ничего нет. — Он сделал глоток виски, наконец, и поморщился не от напитка. — Я видел сегодня глаза, в которых целый мир. С характером. С огнём. А вы... — он обвёл взглядом притихших омег, — просто отражения в пустом зеркале. Розововолосый отступил на шаг, опустив голову. Остальные тоже. Никто не смел обижаться — это был не каприз хозяина, а констатация факта. Чонгук говорил правду. Он встал. Настроение было испорчено окончательно. — Ли. Машину. — Уже, босс. Чонгук накинул пальто и, не оборачиваясь, бросил через плечо, обращаясь то ли к охране, то ли к самому себе: — У них нет его губ. Нет его взгляда. Нет... — он запнулся на слове «запаха» и замолчал. Потому что даже думать о том персиково-мятном шлейфе было сейчас опасно. Альфа внутри рычал, требуя найти, забрать, присвоить. «Я даже имени его не знал. И всё равно знал: он будет моим».

***

Воскресное утро. Кафедральный собор в центре Сеула — старый, каменный, с витражами, которые отбрасывают на мраморный пол цветные пятна света. Пахнет ладаном, воском, старостью. Где-то наверху гудит орган, низко и тягуче. Чонгук ненавидел это место. Слишком много лицемерия на квадратный метр. Слишком много святош, которые вчера отмывали деньги или трахали секретарш, а сегодня складывают ладони в молитве и поднимают глаза к куполу так, будто Бог их личные бухгалтеры. Но он пришёл. Потому что попросил отец. Старый альфа сидел в инвалидном кресле, которое Ли осторожно вёз по боковому проходу. Господин Чон — высохший, бледный, но всё ещё с железным стержнем внутри, который не могли сломать ни годы, ни болезнь. Рак пожирал его изнутри, но он держался. Единственный человек, которого Чонгук уважал без оговорок. — Посиди со мной, — прохрипел отец. — Помолись. Чонгук не молился. Но сел рядом. Служба тянулась как патока. Священник бубнил, прихожане вставали-садились, пахло всё гуще. Чонгук уже собирался достать телефон под предлогом срочного звонка, когда... Запах. Сначала тонкий, едва уловимый, приглушённый блокаторами, но всё равно тот самый. Персик. Мята. Что-то тёплое и живое в этом склепе. Альфа внутри проснулся мгновенно. Чонгук медленно, очень медленно повернул голову. И забыл, как дышать. Снова. В третьем ряду слева, позади двоих ханжеского вида супругов — мужчины с постным лицом и женщины с поджатыми губами — стоял он. Тот самый омега с рынка. Но сейчас — совершенно другой. Белый платок покрывал его голову, обрамляя лицо мягкими складками. Из-под платка выбивались длинные светлые пряди — не крашеные, а именно блонд, тёплый, как песок на рассвете. Волосы спускались ниже плеч, и когда омега чуть наклонял голову, они текли как шёлк. Но лицо. Чонгук смотрел и чувствовал, как внутри что-то темнеет, набухает, требует. Он был безумно красив. Не смазливой, кукольной красотой, от которой тошнит через пять минут. А той, что бьёт под дых и остаётся в памяти навсегда. Острые скулы смягчались юностью, но в линии челюсти уже читалась порода. Глаза — опущены, ресницы бросают тени на щёки, но Чонгук знал, что скрывается под этими веками. Он уже видел. Видел этот золотой блеск, этот вызов, эту дикую жизнь. А потом омега чуть прикусил нижнюю губу — просто нервный жест, машинальный — и Чонгук чуть не зарычал вслух. Губы. Те самые. Пухлые, влажные, сейчас без блеска, но оттого ещё более порочные в этой святой обстановке. Они были созданы не для молитв. Они были созданы для того, чтобы их кусали, целовали, трахали, затыкали ими крики. Чонгук сглотнул вязкую слюну. В паху стало тесно. Отец рядом с ним шевельнулся и тоже заметил омегу. — Красивый мальчик, — тихо произнёс старый альфа. Без похоти, скорее с какой-то странной тоской. — Чистый. Набожный. Из хорошей семьи, я их знаю... Пак. Младший сын. Говорят, очень умный. Истинный ангел. Чонгук усмехнулся в кулак. Ангел. Ангел, который красит губы, сбегает по ночам и якшается с отбросами. Ангел, который на рынке смотрел на своё отражение с такой дерзкой, откровенной любовью к себе, что у Чонгука перехватило горло. — Ангел, — повторил Чонгук вслух, растягивая слово. — Возможно. Омега в этот момент поднял глаза. На секунду. Случайно. Их взгляды встретились. Чимин вздрогнул. Едва заметно, только пальцы сильнее сжали молитвенник. Он узнал Чонгука — это было видно по тому, как расширились зрачки, как приоткрылся рот, как побелели костяшки. Чонгук не отвёл взгляд. Он смотрел прямо в эти глаза, и в его взгляде было обещание. Или угроза. Или и то, и другое. Ты мой. Ты просто ещё не знаешь. Омега опустил голову так резко, словно его ударили. Платок чуть съехал, открывая больше светлых волос, и Чимин торопливо поправил его дрожащими пальцами. Чонгук улыбнулся краем рта. — Ли, — шепнул он, не поворачиваясь. — Да, босс. — Сегодня вечером. Полное досье на семью Пак. Все скелеты в шкафах. Всё, чем можно надавить. — Принято. Старый господин Чон тем временем что-то говорил — про то, как хорошо бы увидеть сына женатым, про то, что такой омега мог бы стать достойной парой... Чонгук не слушал. Он смотрел, как светлый локон выбивается из-под платка, как омега нервно облизывает губы, как вздымается и опускается его грудь под свободной блузой. «Безумно красивый», — билось в голове. «Мой». Служба закончилась. Чимин ушёл быстро, почти бегом, ведомый родителями под локотки. Чонгук провожал его взглядом до самых дверей. Отец кашлянул. — Ты заинтересовался? — в голосе старого альфы прозвучала слабая надежда. — Наконец-то. — Да, — ответил Чонгук коротко. Он не уточнил, что именно заинтересовало его в этом омеге. Отцу лучше не знать. Никому лучше не знать.

***

После службы. Паперть собора. Солнце заливает белый камень, слепит глаза. Прихожане выходят медленно, растягивая момент благочестия — обмениваются кивками, сплетнями под видом любезностей, оценивают наряды друг друга. Чонгук стоял чуть поодаль, пока Ли усаживал отца в машину. Старый господин Чон устал, но был доволен — служба, свежий воздух, и главное, сын рядом. На прощание он сжал руку Чонгука сухими пальцами: — Поговори с ними. С семьёй Пак. Хорошие люди. Благочестивые. — Конечно, отец. Чонгук не спорил. Ему самому нужно было подобраться ближе. Семья Пак вышла из собора одной из последних. Отец — высокий, сутулый, с вечно недовольным лицом человека, который уверен, что мир недостаточно праведен. Мать — в тёмном платье до щиколоток, с волосами, затянутыми в тугой узел, и ртом, сложенным в тонкую линию. А за ними — он. Чимин. Платок всё ещё покрывал его голову, но теперь Чонгук мог рассмотреть его полностью, при дневном свете. Длинные светлые волосы спускались из-под белой ткани, переливались в солнечных лучах. Кожа — фарфоровая, чистая. Глаза — опущены, но Чонгук чувствовал их тепло даже так. Он двинулся к ним. Без спешки. Хищник не бежит на добычу — он подходит мягко, бесшумно, давая жертве привыкнуть к своему присутствию. — Господин Пак, — голос Чонгука прозвучал ровно, с той особой интонацией, которой подчинялись даже враги. Отец Чимина обернулся. Узнал. Дёрнулся — нервно, испуганно. Слухи о том, кто такой Чон Чонгук, ходили разные, и ни одни из них не были добрыми. — Господин Чон... — старый Пак поклонился чуть ниже, чем следовало. — Какая неожиданная встреча. Вы... посещаете службы? — Иногда, — Чонгук растянул губы в подобии улыбки. — Мой отец попросил. Ему тяжело выходить, но сегодня он захотел быть здесь. — О, дай Бог здоровья вашему отцу, — подала голос мать Чимина. Сладкий, елейный тон. Чонгук уже тошнил от него. Он перевёл взгляд на Чимина. Омега стоял неподвижно, опустив глаза, сложив руки перед собой. Идеальная поза благочестивого сына. Но Чонгук заметил, как подрагивают его ресницы, как чуть приоткрылись губы, как часто бьётся жилка на шее. Он нервничал. Боялся. И от этого пах ещё слаще. — А это ваш сын? — Чонгук спросил так, будто не знал. Будто не перечитал досье три раза за ночь. Будто не рассматривал украденные фотографии до рези в глазах. — Да, младший, — мать подтолкнула Чимина локтем. — Чимин, поздоровайся. Омега поднял глаза. И Чонгук снова провалился. В этот золотой, дрожащий, испуганно-дерзкий взгляд. Чимин смотрел на него секунду, две — и в его глазах плескалось всё сразу: узнавание с рынка, страх разоблачения, немой вопрос «ты расскажешь?» — и что-то ещё, глубоко запрятанное. Искра. Та самая, которую Чонгук увидел в отражении зеркала. — Добрый день, господин Чон, — произнёс Чимин. И Чонгук умер. Голос. Низкий для омеги, грудной, бархатный. Он тёк как мёд, обволакивал, проникал под кожу. В нём не было жеманства или притворной кротости — только естественная, врождённая вежливость и спокойное достоинство. Чимин говорил так, будто каждое слово стоило того, чтобы его услышать. Не громко. Не тихо. Идеально. Чонгук представил этот голос в своей постели. Как он шепчет его имя. Как срывается на крик. Как стонет, захлёбываясь. В штанах стало невозможно тесно. — Чимин, — повторил Чонгук его имя. Медленно. Пробуя на вкус. — Красивое имя. Он не сказал «красивый омега» или «приятно познакомиться». Он сказал «красивое имя» — и это было интимнее любого комплимента. Потому что это было правдой. Потому что Чонгук действительно хотел пробовать это имя снова и снова. Чимин чуть покраснел. Не наигранно, а по-настоящему — кончики ушей стали розовыми, и это было так... мило. Так невинно. Чонгук чуть не застонал. — Вы очень вежливы, — продолжил Чонгук, не сводя с него глаз. — Редкое качество в наше время. — Благодарю, — Чимин снова опустил глаза, но теперь в его голосе появилась едва уловимая нотка... иронии? Словно они оба знали, что скрывается за этой вежливостью. Словно у них уже был общий секрет. Родители Чимина переглянулись. Мать просияла — сам Чон Чонгук хвалит их сына. Отец что-то забормотал про «хорошее воспитание» и «страх Божий». Чонгук их не слышал. Он смотрел, как Чимин теребит край платка — нервный жест, который не вязался с образом святого омеги. Смотрел, как прикусывает губу изнутри. Как его грудь поднимается и опускается чуть быстрее, чем нужно. — Надеюсь, мы ещё увидимся, — сказал Чонгук тихо. Так, чтобы услышал только Чимин. Омега вздрогнул. Поднял глаза — в них мелькнул страх пополам с чем-то горячим. — Я... — он запнулся. — Буду рад. Буду рад. Чонгук знал: это ложь. И вежливость. И страх. Но чёрт возьми, как звучали эти два слова из его уст. Как обещание. Как невольное согласие на то, что Чонгук уже решил. — Хорошего дня, господин Пак, госпожа Пак, — Чонгук кивнул родителям. — Чимин. Он снова назвал его по имени. Без «господин». Без формальностей. И от этого по спине омеги пробежала дрожь — Чонгук видел. Семья Пак ушла. Чимин — на полшага позади родителей, с ровной спиной, но Чонгук заметил, как на секунду он обернулся. Только на секунду. Только взгляд. Этого хватило. Чонгук стоял на паперти и смотрел им вслед, пока Ли не кашлянул за спиной: — Босс. Вы в порядке? — Нет, — ответил Чонгук глухо. — Я не в порядке. Я, блядь, пропал. Он провёл ладонью по лицу. Перед глазами всё ещё стояло лицо Чимина — белый платок, золотые волосы, приоткрытые губы. В ушах звенел его голос. Тихий, вежливый, убийственный. — Ли. — Да, босс. — Я хочу его. Не так, как обычно. Не на ночь. Вообще. Ли моргнул. За годы службы он слышал разное, но таким тоном босс не говорил никогда. Это был не приказ. Это была констатация факта. — Я понял, босс. Что делаем? — Готовь визит в дом Пак. Официальный. С подарками. С уважением. Я женюсь на нём. — Он... согласен? Чонгук усмехнулся — темно, опасно. — Пока нет. Но будет. Его родители продадут его за мои деньги в ту же секунду. А он... — альфа выдохнул. — Он мой. Просто ещё не знает.

***

Вечер того же дня. Дом семьи Пак — старый, добротный, но давящий. Высокие потолки, тёмная мебель, распятия в каждой комнате, иконы в углах. Пахнет полиролью, старыми книгами и чем-то кислым — не то уксусом, не то святостью. Чимин ненавидел этот запах. Они сидели в гостиной. Чимин — на краешке жёсткого стула, с прямой спиной, сложив руки на коленях. Белый платок всё ещё покрывал голову, хотя дома можно было снять. Но мать настояла: «Ты должен выглядеть благочестиво всегда. Даже когда тебя никто не видит. Бог видит». Отец мерил шагами комнату. Мать сидела напротив, поджав губы. — Чон Чонгук, — произнёс отец, и имя альфы прозвучало в этом доме как проклятие. — Ты знаешь, кто это? Чимин кивнул. — Нет, ты не знаешь, — отец остановился и навис над ним. — Это не просто богатый человек. Это зверь. Он глава преступного синдиката. Ты понимаешь? Мафия. Убийства, наркотики, бордели — всё, от чего нормальные люди отворачиваются, он этим живёт. Мать перекрестилась, зашептала что-то под нос. — Мы слышали о нём, — продолжил отец тише, почти шёпотом, словно стены могли подслушивать. — Он меняет омег как перчатки. Сегодня один, завтра другой. Ни преданности, ни чести. Говорят, некоторые исчезали бесследно. Просто... переставал интересоваться, и всё. Никто не знает, где они. — Может, они просто уходили... — начал Чимин, но осёкся под взглядом отца. — Они не уходили, — отрезал тот. — Он убивает. Своими руками, чужими — неважно. Этот человек — нечисть. Дьявол в дорогом костюме. И он посмотрел на тебя. Мать всхлипнула, прижимая платок к губам. — Наш сын... наш невинный сын... — запричитала она. — Почему он? За что нам это? Чимин молчал. Ему не нужно было повторять дважды. Он сам видел этот взгляд. Там, в церкви, когда Чонгук смотрел на него — не как на человека. Как на вещь. Как на цель. Что-то тёмное, голодное горело в этих глазах, и Чимин почувствовал это сразу, кожей, инстинктами омеги. Он опасен. — Ты будешь держаться от него подальше, — отец не просил, он приказывал. — Если он подойдёт — ты извинишься и уйдёшь. Если он заговорит — ты опустишь глаза. Никакого внимания. Никакого интереса. Этот человек не для тебя. — Я понимаю, — тихо ответил Чимин. И это было правдой. — Он одержимый, — добавила мать, понижая голос. — Ты видел, как он смотрел? Будто... будто уже решил. Люди говорят, он никогда не отпускает то, что хочет. Никогда. Чимин сглотнул. В горле пересохло. Он помнил этот взгляд. И помнил, как голос альфы — низкий, обволакивающий — сказал: «Надеюсь, мы ещё увидимся». Это не было вежливостью. Это было обещанием. — Я буду осторожен, — сказал Чимин, не поднимая глаз. — Я не хочу иметь с ним ничего общего. Он пугает меня. Это было честно. До дрожи. До холодных пальцев. Отец кивнул, удовлетворённый. — Хорошо. Иди в свою комнату. Молись перед сном. Проси защиты. Чимин встал, поклонился — как положено — и вышел. Комната Чимина. Час спустя. Дверь заперта на щеколду. Платок снят и брошен на стул. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам, пока омега стоял у окна, вглядываясь в темноту за стеклом. Он был напуган. По-настоящему. Не так, как боятся родительского гнева или разоблачения. А так, как боятся хищника в лесу — когда знаешь, что он где-то рядом, невидимый, и смотрит. Чимин вспомнил рынок. Тот короткий момент — он просто поправлял волосы перед зеркалом, и вдруг почувствовал чужой взгляд. Тяжёлый. Почти физический. Он тогда обернулся, но никого не заметил — только спину высокого мужчины в пальто, уходящего в толпу. А теперь он знал: это был Чонгук. И в церкви — та же тяжесть. Тот же голод во взгляде. Словно альфа не смотрел, а обладал. Уже. Заранее. «Он одержимый», — вспомнил Чимин слова матери. Да. Именно это слово подходило лучше всего. Не влюблённый. Не заинтересованный. О-дер-жи-мый. Тот, кто не принимает отказов. Тот, для кого «нет» — это только начало торга. Чимин задёрнул штору и сел на кровать, подтянув колени к груди. — Я не подойду к нему, — прошептал он сам себе. — Я буду держаться подальше. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое заставляло его сбегать из дома и встречаться с плохими парнями, где-то там трепыхнулось странное, тёмное любопытство. Почему такой человек посмотрел именно на него? Что он увидел? И — самый страшный вопрос, который Чимин задал себе и тут же в ужасе отогнал: Что будет, если он не отступит?

***

Ночь. Пентхаус Чонгука, личный кабинет. Панорамные окна выходят на ночной Сеул — миллионы огней внизу. Но Чонгук не смотрит на город. Он сидит в кожаном кресле, перед ним разбросаны бумаги, фотографии, распечатки счетов. Бутылка виски наполовину пуста. Галстук ослаблен, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. Ли зачитал досье час назад и теперь стоял у двери, ожидая реакции. Чонгук молча перебирал листы. Семья Пак. Отец — Пак Минхо, 58 лет. Владелец небольшой текстильной фабрики, на грани банкротства уже три года. Берёт заказы у сомнительных партнёров, отмывает для них деньги, но сам в этом не признаётся даже себе. Считает себя праведником, потому что по воскресеньям стоит в церкви. Мать — Пак Сонхи, 55 лет. Домохозяйка. Вся её жизнь — это показное благочестие и контроль. Контроль над мужем, над домом, над детьми. Особенно над младшим. Старшие дети. Дочь — Пак Минджи, 31 год. Сбежала семь лет назад. Живёт в Австралии, замужем за иностранцем, не общается с родителями. В досье была приписка: «Отец проклял её на семейном совете. Мать сказала, что она умерла для них». Сын — Пак Джунхо, 28 лет. Сбежал пять лет назад. Живёт в Канаде, встречается с альфой, работает барменом. В графе «контакты с семьёй» стояло короткое: «Нет. Родители объявили его позором рода». Чонгук хмыкнул, откладывая листы. — Двое уже сбежали, — произнёс он задумчиво. — Хорошие у них родители, ничего не скажешь. Детей плодят, а потом душат своей святостью, пока те не рвут когти на другой континент. — Именно так, босс, — подтвердил Ли. — С Чимином та же история. Только он пока не сбежал. — Не может, — поправил Чонгук, вглядываясь в фотографию омеги. Та самая, из церкви — в белом платке, с опущенными глазами. — Он младший. На него давили сильнее всех. Плюс старшие подали пример — теперь родители стерегут его как церковную реликвию. Он не выйдет против них в открытую. Не посмеет. Чонгук отпил виски, покрутил стакан в пальцах. — Знаешь, Ли, что самое забавное? Эти ханжи даже не любят своих детей. Им плевать. Они потеряли двоих и не пошевелились, чтобы вернуть. Просто вычеркнули. А Чимина держат не из любви. Из контроля. Как трофей. Как доказательство собственной праведности. «Вот, мы вырастили хотя бы одного правильного омегу». Ли молча кивнул. Чонгук откинулся в кресле, глядя в потолок. — Просто так они его не отдадут, — продолжил он. — Деньги? Им нужны деньги, фабрика на ладан дышит. Но если я предложу просто деньги — они откажутся. Слишком гордые. Слишком святые. Им нужно сохранить лицо. Им нужно, чтобы это выглядело как их решение, их благословение. — И что вы предлагаете, босс? Чонгук долго молчал. Потом усмехнулся — криво, темно. — Они сами его отдадут. Вложат в мои руки с благословением. Нужно только подвести их к этому. Он взял фотографию Чимина — ту, где омега в своём «вольном» образе, с рынка. Блеск на губах, дерзкий взгляд, распущенные волосы. Эту фотографию его люди сделали из скрытой камеры, пока Чимин гулял по рынку. — Сначала я создам проблему. Угроза репутации. Слухи. Несчастный случай с фабрикой. Что-то, что заставит их бояться позора и нищеты. А потом предложу решение. — Решение — это вы, — понял Ли. — Решение — это брак со мной, — кивнул Чонгук. — Но не просто брак. Они должны думать, что это их идея. Что они спасают сына от долговой ямы или скандала, а заодно получают богатого зятя. Он замолчал, и в тишине комнаты повисла другая мысль — та, которую он ещё не озвучивал вслух. Ли ждал. — А сам Чимин? — тихо спросил Чонгук, глядя на фото. — Он не выйдет против них. Ты прав, босс. Он запуган. Он играет роль святого омеги, потому что у него нет выхода. Он думает, что у него нет права голоса. Чонгук допил виски одним глотком. — Значит, ему нужно дать этот выход. Заставить его прийти ко мне самому. — Это возможно? Чонгук перевернул фотографию. На обороте были торопливые заметки Ли: маршруты Чимина, его тайные вылазки, имя парня, с которым он встречался — Хан Сокджин, сын ростовщика, мелкая сошка. — Он боится меня, — сказал Чонгук. — Родители ему напели про то, что я монстр. Что я меняю омег, что я убиваю. И он верит. Он будет избегать меня. — Тогда как? Чонгук долго молчал, и когда заговорил, голос его стал ниже, глуше, опаснее: — Он придёт сам, когда поймёт, что я — его единственный шанс. Когда его мир станет настолько тесным, что моя клетка покажется свободой. Когда родители покажут своё истинное лицо, а его тайная жизнь развалится. И я буду ждать. Я устрою всё так, что у него не останется выбора. А потом... я просто буду рядом. И он поймёт: монстр не такой страшный, как святые, когда они теряют маски. Ли переступил с ноги на ногу: — Это долгий план, босс. — У меня есть время, — Чонгук взял бутылку, плеснул ещё. — Он стоит того. Этот омега... он как воздух после склепа. Живой, настоящий, а притворяется мёртвым, чтобы выжить. Я хочу видеть, как он расцветёт. У меня. Он поднял стакан, глядя на фотографию Чимина: — За терпение. И за будущее, в котором ты перестанешь бояться меня и начнёшь ненавидеть. А потом — моё.

***

Ночь. Бар на окраине — не элитный, не из тех, куда Чонгук заходит по делам. Обычный, шумный, прокуренный. Дешёвое пиво, бильярд в углу, живая музыка, от которой закладывает уши. Именно здесь Чимин чувствовал себя живым. Он сидел за угловым столиком, в своём «вольном» образе: узкие чёрные джинсы, полупрозрачная рубашка, блеск на губах, волосы распущены. Длинные, светлые, они струились по плечам, и Хан Сокджин то и дело накручивал прядь на палец, наклоняясь ближе, шепча что-то на ухо. Чимин смеялся. Громко, открыто, запрокидывая голову. Здесь он не был святым. Здесь он был собой. — Ещё по одному? — Сокджин кивнул на пустые стаканы. — Давай, — Чимин улыбнулся и потянулся. — Сегодня я хочу забыть всё. Церковь, родителей, этого... альфу. — Какого альфу? — Сокджин нахмурился. — Неважно. Просто принеси выпить. Сокджин встал и направился к бару. Чимин откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Музыка била по вискам, но это было приятно — лучше, чем тишина дома, нарушаемая только молитвами. Он не заметил, как в бар вошли. Чонгук появился в дверях, и воздух вокруг будто сгустился. На нём было чёрное пальто, хотя на улице тепло. Рядом — Ли, тенью. Они пришли не случайно — Ли доложил, где сегодня будет омега. И Чонгук не смог удержаться. Он увидел Чимина сразу. В этом притоне он сиял как бриллиант в куче угля. Светлые волосы, фарфоровая кожа, губы блестят в полумраке. И смех — тот самый, живой, настоящий, от которого у Чонгука перехватывало дыхание. Он подошёл. Бесшумно. Встал у столика и замер, глядя сверху вниз. Чимин открыл глаза — и вздрогнул. Улыбка сползла с его лица. В зрачках плеснулся страх. — Какая встреча, — произнёс Чонгук. Голос низкий, с хрипотцой, перекрывающей шум музыки. — Что здесь делает святой парень? В таком месте. В таком виде. Чимин дёрнулся, инстинктивно схватившись за ворот рубашки, будто хотел прикрыться. — Я... я не... — И самый красивый, — перебил Чонгук. Он не шутил. Он смотрел на Чимина так, будто готов был сожрать. — Ты знаешь об этом? Что ты самый красивый омега в этом городе? — Я попрошу вас уйти, — голос Чимина дрогнул. — А я не просил тебя оставаться, — мягко, почти ласково ответил Чонгук. В этот момент вернулся Сокджин. Два стакана в руках, лицо раскрасневшееся от алкоголя. Он замер на секунду, оценивая сцену, и встал между Чимином и Чонгуком. — Эй, — сказал он, и его голос прозвучал слишком громко, слишком смело для того, кто не знал, с кем говорит. — Парень, ты кто такой? Чего подошёл? Чонгук медленно перевёл взгляд на него. Как на насекомое. — Я тот, с кем тебе лучше не говорить, — ответил он ровно. Но Сокджин был пьян и молод. Он обнял Чимина за плечи, притянул ближе, и омега не сопротивлялся — наоборот, прижался к нему, ища защиты. — Слушай, кто бы ты ни был, — Сокджин говорил громко, на бар已经开始 оглядываться. — Никто не тронет его. Понял? Он мой. Я его будущий альфа. Тишина. Чонгук замер. Лицо его не изменилось, но что-то произошло в воздухе — он стал гуще, тяжелее. Запах альфы ударил такой волной, что сидящие за соседними столиками пригнули головы. Внутри у Чонгука что-то порвалось. Не просто ревность. Не просто злость. Это была ярость. Глухая, тёмная, животная, которая поднималась из самой глубины альфы и требовала одного — уничтожить. Убрать. Стереть. Его? Ты сказал — его? Ты, жалкий червь, смеешь называть его своим? — Ли, — сказал Чонгук тихо. — Очистить помещение. — Принято. Две минуты — и бар опустел. Посетители вылетали через чёрный ход, бармен спрятался за стойкой, музыканты бросили инструменты. Остались только они трое. И тишина. Гулкая, страшная. — Повтори, — сказал Чонгук Сокджину. Голос его стал почти шёпотом. — Повтори, что ты сказал. Сокджин побледнел. Хмель выветрился мгновенно, когда он наконец разглядел, кто перед ним. Слухи о Чон Чонгуке доходили даже до таких, как он. — Я... я не... — он запнулся, отступая на шаг, убирая руку с плеча Чимина. — Я не знал, что вы... — Что я? — Чонгук шагнул вперёд. — Что я здесь? Что я вижу, как ты лапаешь то, что принадлежит мне? — Чонгук! — крикнул Чимин, вскакивая. — Не надо! Но Чонгук уже не слышал. Он схватил Сокджина за грудки и швырнул на стол. Стаканы разлетелись вдребезги. Удар — в челюсть. Ещё удар — в рёбра. Хруст. Кровь. — Стой! — Чимин бросился вперёд. Он вцепился в Чонгука сзади, пытаясь оттащить. Но альфа был как каменная стена. Тогда Чимин сделал единственное, что пришло в голову — он укусил. Зубы впились в плечо Чонгука. Сильно. До крови. Сквозь ткань пиджака. Чонгук замер. Не от боли — от неожиданности. От ощущения этих губ, этих зубов на своей коже. От тепла, которое пронзило его насквозь. Чимин отпрянул, тяжело дыша, и тут же вцепился в его ухо — укусил и туда, словно дикий зверёк, защищающий свою территорию. — Отпусти его! — кричал он, и голос срывался. — Не трогай! Не трогай его! Чонгук медленно выпрямился. Отпустил Сокджина — тот сполз на пол, кашляя кровью, но живой. Альфа повернулся к Чимину. Глаза у него были чёрные, дикие, но когда он заговорил, голос звучал странно мягко: — Тише. Чимин дрожал. Он стоял перед Чонгуком — маленький, взъерошенный, с кровью альфы на губах. Страх и ярость смешались в его глазах. — Не трогай его, — повторил он уже тише. — Пожалуйста. Не убивай. Чонгук поднял руку. Медленно. Чимин зажмурился, ожидая удара. Но удара не было. Альфа коснулся его лица. Провёл большим пальцем по скуле, стирая чужую кровь со своих губ омеги. — Я не сделаю тебе больно, — сказал Чонгук тихо. — Никогда. Слышишь? Я не трогаю то, что хочу сохранить. Чимин открыл глаза. В них стояли слёзы. — Ты... ты избил его... — Он жив, — отрезал Чонгук. — Будет жить. Это предупреждение. Он больше не подойдёт к тебе. — Ты не можешь решать за меня! — Могу, — спокойно ответил Чонгук. — И буду. Потому что ты — моё. Ты пока не понял этого, но поймёшь. А пока... Он наклонился ближе. Чимин вжался спиной в стену. Губы альфы оказались в миллиметре от его уха — того самого, которое Чимин только что кусал. — А пока, — прошептал Чонгук, — запомни: я не сделаю тебе больно. Никогда. Даже если ты будешь кусаться. Даже если будешь кричать. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь бояться. Но больно я тебе не сделаю. Он отстранился. Посмотрел на дрожащего, заплаканного Чимина и усмехнулся — криво, но не зло. — Ли, — бросил он через плечо. — Этого — в больницу. Пусть подлатают. И передай: ещё раз рядом с ним увижу — убью. — Принято, босс. Чонгук развернулся и пошёл к выходу. На полпути остановился, не оборачиваясь: — Чимин. Возвращайся домой. Поздно уже. Святым омегам не место в таких барах. И ушёл. Чимин сполз по стене на пол. Его трясло. На губах всё ещё был привкус крови Чонгука. И хуже всего — где-то глубоко внутри, под страхом, под яростью, под ненавистью — билась предательская мысль: Он не ударил. Обещал не делать больно. И сдержал.

***

Глубокая ночь. Чонгук вернулся в пентхаус час назад, но до сих пор не лёг. Он стоял в ванной перед огромным зеркалом, без рубашки, разглядывая своё плечо. След от зубов Чимина был чётким, идеальным полумесяцем на коже. Кровь уже запеклась, но альфа не смывал её. Он смотрел на укус и улыбался. Не криво. Не холодно. А по-настоящему. Одержимо. Глаза его горели тёмным, голодным огнём. Он провёл пальцами по отметине, чуть надавил — боль прострелила до ключицы. И он выдохнул, прикрывая глаза. — Скоро, — прошептал он своему отражению. — Скоро таких будет полно. На плечах, на шее, на спине. Ты оставишь на мне всего себя. А я оставлю себя на тебе. Он усмехнулся, и усмешка эта была безумной. Не злой. Просто безумной. Так улыбаются люди, которые слишком долго чего-то ждали и наконец получили первый знак. Чонгук вышел из ванной, всё ещё без рубашки, и направился в кабинет. Там его ждал Ли — с планшетом, отчётами, но увидев босса в таком состоянии, замолчал. — Что с тем щенком? — спросил Чонгук, наливая виски. — В больнице. Сотрясение, сломаны два ребра, челюсть в трещине. Жить будет. Чонгук кивнул, глядя в стакан. — Будет. Пока. Ли напрягся. — Босс? Чонгук поднял на него взгляд. Спокойный. Холодный. Но в глубине зрачков всё ещё танцевало то самое безумие, что и в ванной. — Я передумал. — Что вы имеете в виду? Чонгук обошёл стол и сел в кресло, закинув ногу на ногу. Рубашку он так и не надел, и укус на плече багровел в полумраке кабинета. — Сокджин не будет жить, — произнёс он ровно. — Я дал ему шанс. Он его не заслужил. Он обнимал его, Ли. Обнимал. Он назвал себя его будущим альфой. Он дышал с ним одним воздухом. — Вы обещали омеге, что... — Я обещал не делать больно ему, — перебил Чонгук. — Не его шлюхам. Не его бывшим. Не всем, кто когда-либо касался того, что моё. Он мой, Ли. Только мой. И каждый, кто прикоснётся к нему, будет мёртв. Ли молчал. Он видел босса в гневе. Видел его в ярости. Но такой одержимости — спокойной, расчётливой, абсолютной — не видел никогда. — Все, — продолжил Чонгук, отпивая виски. — Все, кто когда-либо был с ним. Все, кто смотрел на него дольше трёх секунд. Все, кто касался его кожи, его волос, его губ. Я хочу, чтобы их не стало. Сокджин — первый. Потом остальные. У него были ещё парни до этого щенка. Ты принесёшь мне список. И мы будем работать по нему. Медленно. Аккуратно. Чтобы не спугнуть Чимина. Но ни один не уйдёт. Ли коротко кивнул: — Принято, босс. Когда начинаем? — Сокджин — завтра. Пусть это выглядит как передозировка. Или несчастный случай. Или самоубийство. Мне плевать. Главное — чтобы его больше не было. И чтобы Чимин не связал это со мной. Пока не связал. — Будет сделано. Чонгук откинулся в кресле, допил виски и коснулся укуса на плече. Улыбка снова тронула его губы — нежная, почти безумная. — А ещё найди мне тату-мастера. Лучшего. Прямо сейчас. — Сейчас? Четыре утра, босс. — Мне плевать. Разбуди. Заплати сколько скажет. Я хочу, чтобы к утру этот укус был на моём плече навсегда. Ли не стал переспрашивать. Он уже понял: босс окончательно пропал. Час спустя. Личная студия тату-мастера. Элитный район. Чонгук лежал на кушетке, пока мастер — нервный пожилой мужчина с трясущимися руками — переносил контур укуса на кальку. Ли стоял у двери, скрестив руки. — Господин Чон... — начал мастер осторожно. — Вы хотите точную копию? Со всеми неровностями? — Абсолютно точную, — ответил Чонгук, не открывая глаз. — Каждый зуб. Каждый изгиб. Я хочу, чтобы это выглядело так, будто он только что меня укусил. — Это... необычный запрос. — Мне плевать на твоё мнение. Делай. И мастер делал. Час, два, три — Чонгук не шевелился. Боль от иглы была приятной. Она напоминала о нём. О его зубах на своей коже. О его губах, испачканных кровью. О его голосе, когда он кричал «не трогай его». «Скоро, — думал Чонгук, чувствуя, как вибрирует машинка. — Скоро ты будешь кусать меня по-другому. В постели. От страсти. От удовольствия. И каждый раз я буду просить ещё». К утру татуировка была готова. Идеальный отпечаток зубов Чимина — навсегда впечатанный в плечо альфы. Чонгук посмотрел в зеркало и улыбнулся. — Теперь ты всегда со мной, — прошептал он. Утром. Чонгук стоял у окна, глядя на просыпающийся город. Свежая татуировка горела под рубашкой. На столе лежал список — Ли уже принёс. Пять имён. Пять омег и альф, которые когда-либо были с Чимином. Сокджин — первый. — Начинайте с Сокджина, — сказал Чонгук, не оборачиваясь. — Сегодня. Остальные — по очереди. Без спешки. Без следов. Никто не должен знать, что это я. Пока. Я хочу, чтобы Чимин был чист. Чтобы никто не мог сказать, что до меня у него кто-то был. Я сотру их всех. А когда он узнает — будет поздно. Он уже будет моим. — А если он никогда не узнает? Чонгук обернулся. В его глазах горел тот самый одержимый огонь. — Узнает. Когда придёт время. Когда поймёт, что я готов уничтожить мир ради него. И тогда он испугается. Но и полюбит. Потому что никто и никогда не будет любить его так, как я. До уничтожения. До смерти. До последнего вздоха. Ли молча кивнул и вышел. Чонгук остался один. Он коснулся татуировки через ткань рубашки и закрыл глаза. — Ты мой, Чимин, — сказал он в тишину. — Просто ты ещё не понял. Но поймёшь. Скоро.

***

Прошло две недели. Две недели с того вечера в баре. Две недели, как Сокджин перестал выходить на связь. Чимин звонил ему — гудки. Писал — сообщения не доставлялись. Пришёл к нему домой — дверь не открыли. Соседи сказали: «Съехал». И всё. Исчез. Как и все остальные, кого Чимин когда-либо любил. Старшие брат и сестра — сбежали и забыли о нём. Родители — душили своей святостью, но никогда не обнимали. Друзья? Какие друзья, когда ты ханжа днём и грешник ночью. Никто не знал его настоящего. Никто, кроме Сокджина. А теперь и его нет. Чимин сидел в клубе — другом, более шумном, более грязном — и пил. Уже третий стакан. Или четвёртый. Он потерял счёт. «Он был единственным, — думал Чимин, глядя в янтарную жидкость. — Единственным, кто обещал забрать меня. Мы бы уехали вместе. Делали бы всё, что хотим. Никаких родителей. Никаких платков. Никаких молитв». Слеза скатилась по щеке. Чимин быстро смахнул её. — Можно присесть? Голос. Тот самый. Низкий, обволакивающий, который он уже ненавидел и боялся в равной мере. Чонгук стоял рядом, в чёрной водолазке, без пальто. Словно он был здесь хозяином. Словно он везде был хозяином. — Нет, — отрезал Чимин, не поднимая глаз. — Место занято. — Кем? — Чонгук сел напротив. — Твоим бывшим? Его нет. Уже две недели. Странно, правда? Чимин вскинул голову. В глазах — боль пополам с яростью. — Откуда ты... — Я много чего знаю, — Чонгук облокотился на стол. — Знаю, что родители тебя душат. Знаю, что брат с сестрой бросили. Знаю, что ты чувствуешь себя одиноким. И знаю, что тот щенок тебя не заслуживал. Чимин сжал стакан до побелевших костяшек. — Хватит. Меня. Преследовать. Достал. Ты достал меня, Чонгук. Появляешься везде, смотришь, следишь. Что тебе нужно?! Он вскочил, собираясь уйти. Чонгук перехватил его за запястье. Мягко, но стальной хваткой. Потянул на себя — и Чимин упал обратно, теперь ближе, почти вплотную. — Ты, — сказал Чонгук тихо, глядя в его глаза. — Мне нужен ты. И ты такой красивый, когда злишься. Твои глаза горят. Твои губы дрожат. Ты живой. Настоящий. Не тот святой мальчик из церкви. Чимин вырвал руку. — Я ухожу. — В уборную? Иди. Я подожду. Чимин бросил на него убийственный взгляд и ушёл. Скрылся в толпе, направляясь к туалетам. Чонгук проводил его взглядом и сделал жест рукой. Ли появился из тени мгновенно. — Босс. — В его стакан. Двойную дозу. Без вкуса. Чтобы не заметил. Ли на секунду замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. — Босс, это... вы уверены? — Я похож на того, кто не уверен? — Чонгук посмотрел на него холодно. — Делай. Ли кивнул. Маленький пакетик исчез в стакане Чимина, пока омега был в уборной. Порошок растворился мгновенно — ни запаха, ни цвета. Чонгук лично проверял этот препарат. Никаких следов наутро. Только жар, туман в голове и полная потеря контроля. Омега будет помнить всё, но подумает, что виноват алкоголь и его собственное горе. Чимин вернулся. Лица его было бледным, под глазами залегли тени. Он сел обратно за столик и взял стакан. — Это последний раз, как мы видимся, — сказал он, глядя Чонгуку в глаза. — Я больше не хочу тебя знать. Ты опасный. Ты... страшный. Я боюсь тебя. Чонгук ничего не ответил. Просто смотрел. Чимин залпом допил стакан, встал и... Покачнулся. Глаза расширились. Он схватился за край стола, но пальцы не слушались. Тело вдруг стало ватным, а потом — горячим. Невыносимо горячим. По венам потёк жидкий огонь. — Что... — прошептал он. — Что со мной... Чонгук уже был рядом. Одна рука легла на талию, твёрдо, властно. Вторая придержала за плечо. — Тебе плохо, — произнёс он спокойно. — Ты слишком много выпил. Из-за него, да? Из-за того, кто тебя бросил. Тебе нужно отдохнуть. Пойдём. — Нет... я... не хочу... Но тело больше не слушалось. Чимин почти висел на руках Чонгука, пока тот вёл его через зал, к лестнице, в VIP-зону. Ли открыл дверь в приватную комнату — просторную, с огромной кроватью, приглушённым светом. Звуки клуба здесь стихали до глухого ритма. Чонгук опустил Чимина на постель. Омега пытался бороться, но веки наливались свинцом. Тело горело. Каждое прикосновение простыни к коже отдавалось электричеством. — Что... ты... сделал... — Ничего, — прошептал Чонгук, склоняясь над ним. — Ты просто выпил. Просто устал. Просто тебя бросили все, кого ты любил. А я здесь. Я никуда не уйду. И он поцеловал его. Первый раз. Губы Чимина были мягкими, горячими, с привкусом алкоголя и соли от слёз. Чонгук впился в них с голодом, который копил неделями, — и пропал. Он не мог насытиться. Целовал и целовал, кусал нижнюю губу, зализывал, снова кусал. Кровь — капля, вторая — появилась на губах омеги, и Чонгук слизал её, застонав. — Ты даже на вкус мой, — прошептал он в губы Чимина. — Только мой. Чимин не отвечал — только стон, тихий, жалобный, сорвался с его губ. Глаза были закрыты. Он плыл в тумане, где реальность смешивалась с горячечным бредом. Чонгук раздевал его медленно. С наслаждением. Каждая пуговица, каждый шов. Когда ткань упала на пол, он отступил на шаг и замер. — Идеальный, — выдохнул он. Чимин лежал перед ним обнажённый — фарфоровая кожа, длинные светлые волосы разметались по подушке, припухшие губы приоткрыты, соски напряжены от прохлады и возбуждения. Тонкая талия, изящные бёдра, член — небольшой, аккуратный, уже влажный от смазки. Чонгук опустился на колени перед кроватью. Он целовал его — со ступней, каждую косточку, поднимаясь выше. Щиколотки. Колени. Внутренняя сторона бёдер — там, где кожа самая нежная, где пахнет мускусом и персиками. Он ставил метки — засосы, укусы — на каждом участке тела. — Моё, — шептал он между поцелуями. — Это моё. И это. И это. Чимин стонал. Глаза не открывал, но тело выгибалось навстречу, инстинктивно, бессознательно. С губ срывались тихие, беспомощные звуки. Чонгук разделся сам. Бросил одежду на пол, не глядя. Его член был твёрдым, тяжёлым, с набухшими венами. Он навис над Чимином, развёл его ноги шире. — Сейчас, — прошептал он. — Сейчас ты станешь моим. По-настоящему. Он вошёл. Медленно, но глубоко. Чимин вскрикнул — не от боли, от наполненности, — и вдруг сам прижался к нему, обхватил руками за шею, ногами за талию. — Глубже, — прошептал омега, и Чонгук чуть не кончил от одного этого слова. — Пожалуйста... глубже... И Чонгук сорвался. Он трахал его грубо, сильно, без остатка. Кровать скрипела в такт ударам. Стоны Чимина заполняли комнату — громкие, бесстыдные, животные. Он царапал спину Чонгука, впивался ногтями, но не открывал глаза — будто боялся увидеть реальность. Будто хотел остаться в этом горячечном сне. В углу, незаметная, мигала красным маленькая камера. Ли установил её заранее, по приказу. Всё записывалось. Каждый стон. Каждый удар. Каждый шёпот. — Ты мой, — повторял Чонгук, вбиваясь глубже. — Скажи. Скажи, что ты мой. — Твой... — выдохнул Чимин в бреду. — Твой... — Кто твой? — Ты... ты мой альфа... Чонгук кончил с рыком, заполняя его до краёв. Но не остановился. Он брал его снова и снова, меняя позы — на боку, на животе, сидя, прижимая к стене. Всю ночь. Камера писала. Под утро, когда небо за окном стало серым, Чонгук наконец остановился. Чимин лежал без сил, всё ещё во сне, всё ещё в тумане. Простыни были смяты и влажны. Чонгук посмотрел на него — и замер. Кровь. Совсем немного, на бёдрах омеги, смешанная со смазкой и спермой. Он был первым. До Сокджина, до остальных — никто. Чимин был чист. Альфа внутри взревел от тёмного, собственнического торжества. — Ты был моим с самого начала, — прошептал Чонгук. — Ты просто не знал. Он лёг рядом, притянул Чимина к себе, обнял крепко, накрыл одеялом. Омега во сне прижался ближе, уткнулся носом в его грудь. Чонгук не спал. Он смотрел на него — спящего, прекрасного, запятнанного собой — и улыбался. На плече горела татуировка с его укусом. Скоро таких будет больше. Камера всё ещё писала.

***

VIP-комната клуба. Серый утренний свет пробивается сквозь плотные шторы. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом секса, пота и феромонов. Тишина — только приглушённый гул вентиляции. Чимин проснулся от боли. Тупой, ноющей, разливающейся по всему телу. Каждый мускул ныл. Между ног саднило так, будто его разорвали изнутри. Он попытался пошевелиться и понял, что не может — кто-то сжимал его в стальных объятиях, прижимая спиной к горячей, твёрдой груди. «Что... что вчера было...» Память возвращалась обрывками. Клуб. Выпивка. Слёзы из-за Сокджина. Чонгук. Его голос. Его руки. А потом — темнота, жар, стоны... Господи. Стоны. Чимин дёрнулся, пытаясь вырваться, и замер от боли в бёдрах. Ноги не слушались. Всё тело было чужим, избитым, использованным. — Проснулся? Голос Чонгука — низкий, хриплый со сна — раздался прямо над ухом. Чимин почувствовал его дыхание на своей шее, и его передёрнуло. Он повернул голову. Чонгук лежал рядом, абсолютно голый, подперев голову рукой. Одеяло сползло до пояса, открывая татуировку на плече — след зубов. Чимин уставился на неё, не понимая. Укус выглядел свежим, но это был не шрам. Это было вытатуировано. Навсегда. — Что... — голос Чимина сорвался. — Что это? Чонгук перевёл взгляд на своё плечо и улыбнулся. Мягко, почти нежно. — Ты меня укусил. Две недели назад. В баре. Помнишь? Я решил оставить это навсегда. Чимин смотрел на татуировку и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Ты сумасшедший... — Возможно, — легко согласился Чонгук. — Но это не меняет фактов. Ты был хорош в постели, Чимин. Очень хорош. Слова ударили как пощёчина. Чимин попытался встать, но ноги подкосились. Боль пронзила всё тело, и он рухнул обратно на кровать, едва не упав на пол. — Осторожно, — Чонгук подхватил его, но Чимин вырвался. — Не трогай меня! Он начал одеваться. Трясущимися руками. Рубашка — пуговицы не слушались. Джинсы — молния не попадала. Трусы он не нашёл. Наверное, порваны. Наверное, где-то на полу. Чонгук не двигался. Он лежал, голый, раскинувшись на смятых простынях, и смотрел на Чимина с ленивым, сытым удовольствием. Как хищник, который уже съел добычу и теперь наблюдает за её попытками убежать. — Это ошибка, — забормотал Чимин, натягивая рубашку. Руки дрожали. — Это была ошибка. Я был пьян. Я был расстроен. Этого не должно было случиться. — Но случилось, — спокойно ответил Чонгук. Чимин покачнулся, наступая на подвернувшуюся штанину, и упал. Колени ударились о пол. Боль прострелила до позвоночника. Слёзы сами брызнули из глаз. Чонгук даже не пошевелился помочь. Он просто смотрел. — Ты слишком хорош в постели, чтобы это было ошибкой, — повторил он, растягивая слова. — Твои стоны. Твоё тело. То, как ты просил глубже. Это не было ошибкой. Это было идеально. — Замолчи! — крикнул Чимин, закрывая уши. — Замолчи, замолчи, замолчи! Он наконец поднялся. Оделся кое-как. Волосы — спутанные, с остатками чужой спермы. Губы — искусанные, опухшие, с запёкшейся кровью. Шея — вся в засосах, метках, синяках. — Это последний раз, как мы видимся, — сказал он, глядя Чонгуку в глаза. Голос дрожал, но он говорил твёрдо. — Последний. Ты слышишь? Я не хочу тебя видеть. Никогда. Я ухожу. Он развернулся к двери. Чонгук встал. Бесшумно, как хищник. В два шага нагнал его, обхватил руками сзади, прижал к себе. Чимин забился, но альфа держал крепко. — Ты не понял, — прошептал Чонгук ему в ухо. Горячее дыхание обожгло кожу. — Это не конец. Это начало. — Отпусти! — Нет. Чонгук развернул его к себе лицом. Взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. И поцеловал. Медленно, властно, глубоко. Чимин мычал, упирался ладонями в его грудь, но Чонгук не отпускал. Его губы скользнули ниже — на шею, туда, где бился пульс. Он целовал каждый синяк, каждую метку, оставленную ночью. — Это начало, — повторил он между поцелуями. — А скоро мы поженимся. Чимин замер. — Что?.. — Ты слышал, — Чонгук поднял голову и посмотрел ему в глаза. Взгляд у него был спокойный, уверенный, абсолютно безумный. — Ты будешь моим мужем. Не спрашивай когда. Просто знай. Я всегда получаю то, что хочу. А я хочу тебя. С первой секунды на рынке. — Ты сумасшедший, — прошептал Чимин побелевшими губами. — Ты... ты больной... — Возможно, — повторил Чонгук. — Но я уже внутри тебя. Буквально. И ты это запомнишь. А теперь иди домой, святой мальчик. Отдохни. Прими ванну. Тебе будет больно ещё пару дней. Он разжал объятия и отступил на шаг. Голый, прекрасный, пугающий. На плече багровела татуировка. — Скоро повторим, — сказал он напоследок. Чимин вылетел из комнаты. Бежал по коридору, по лестнице, через пустой зал клуба. На улице его вырвало. Он стоял на коленях у стены, и его рвало желчью и слезами. «Это ошибка. Это ошибка. Этого не было». Но тело помнило всё. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждый грубый, глубокий толчок. И самое страшное — где-то глубоко внутри, под болью, под ужасом, под ненавистью — тлело воспоминание о том, как он сам прижимался к нему. Как просил глубже. Как назвал его своим альфой. Чимин закрыл лицо руками и заплакал. Где-то наверху, в VIP-комнате, Чонгук просматривал запись с камеры. На его губах играла улыбка. — Скоро, мой святой омега. Скоро ты поймёшь. От меня не уходят.

***

Утро. Чимин добрался до дома на такси — грязный, измятый, с безумными глазами. Каждый шаг отдавался болью в теле. Засосы на шее он попытался прикрыть воротником, но безуспешно — их было слишком много. Он открыл дверь и попытался проскользнуть в свою комнату незамеченным. Не вышло. Мать стояла в коридоре, скрестив руки на груди. Лицо — каменное. Глаза — холодные. — Где. Ты. Был. — Я... — Чимин запнулся. — У друга. Засиделись допоздна. Я... — У друга? — отец вышел из гостиной, и его голос звучал как приговор. — Ты был у друга? С такими глазами? С таким запахом? Ты пил?! Мать подошла ближе, вгляделась. Заметила след на шее — багровый засос, который не скрывал никакой воротник. Её лицо исказилось. — Это что? — прошипела она. — Что это?! Она схватила Чимина за ворот рубашки и рванула в сторону. Пуговица отлетела. Шея, плечи, ключицы — всё было в метках, укусах, синяках. Мать отшатнулась, будто увидела проказу. — Ты... ты... — она задохнулась. — Ты шлюха. Ты опозорил нас. Опозорил перед Богом! — Кто это был? — отец схватил Чимина за плечо, сильно, до боли. — Отвечай! Тот щенок, сын ростовщика? Или кто-то ещё? Говори! Чимин молчал. Он не мог сказать. Не мог признаться, что провёл ночь с Чон Чонгуком — с тем самым «дьяволом», от которого они велели держаться подальше. — В свою комнату! — рявкнул отец. — Сиди там. Вечером поговорим. Ты ответишь за всё. Чимин убежал. Заперся. Упал на кровать и лежал, глядя в потолок. Тело болело. Внутри было пусто. «Это пройдёт, — говорил он себе. — Это была ошибка. Я больше никогда его не увижу». Он ошибался. Вечер того же дня. Солнце клонилось к закату, когда у дома семьи Пак остановился чёрный «Майбах». Из него вышел Чон Чонгук — в идеальном костюме, с букетом белых лилий и бутылкой элитного вина. Ли остался у машины. Отец Чимина открыл дверь, увидел гостя и побледнел. — Господин Чон... — он запнулся. — Что... по какому поводу? — Добрый вечер, господин Пак, — Чонгук улыбался. Вежливо. Опасно. — Я пришёл обсудить важный вопрос. Могу я войти? Отказать было нельзя. Человек вроде Чонгука не спрашивает разрешения — он просто ставит перед фактом. В гостиной повисла тишина. Чонгук сидел в кресле, положив ногу на ногу, как хозяин. Родители Чимина — напротив, с прямой спиной, напряжённые, испуганные. Чимина позвали вниз. Он вошёл, увидел Чонгука и замер в дверях. Лицо его побелело как мел. — Что ты здесь делаешь?.. — прошептал он. — Чимин, — мать шикнула. — Замолчи. Чонгук улыбнулся омеге — тепло, почти ласково, — и снова повернулся к родителям. — Я пришёл просить руки вашего сына, — сказал он спокойно. — Чимина. Я хочу, чтобы он стал моим мужем. Тишина. Звенящая, густая. — Что?! — отец вскочил. — Вы... вы с ума сошли?! — Нет. Я в полном рассудке, — Чонгук продолжал улыбаться. — И мои намерения абсолютно серьёзны. Я обеспечу его всем. Он ни в чём не будет нуждаться. — Вы — убийца, — прошипела мать. — Вы — нечисть. Мы слышали о вас. Меняете омег. Убиваете. Вы думаете, мы отдадим вам нашего сына?! — Думаю, да, — спокойно ответил Чонгук. — Потому что это лучшее, что может случиться с вашей семьёй. Ваша фабрика на грани банкротства. Репутация — под вопросом. А я могу всё это исправить. Или усугубить. Выбирать вам. — Пошёл вон! — отец указал на дверь дрожащей рукой. — Вон из моего дома! Мы никогда, слышите, никогда не отдадим вам Чимина! Чонгук медленно поднялся. Улыбка не сошла с его губ, но глаза стали холоднее. — Хорошо, — сказал он. — Я уйду. Но я советую вам подумать. Хорошенько подумать. До завтра. Он повернулся к Чимину, который всё ещё стоял в дверях, дрожа. — До встречи, святой мальчик. И ушёл. Как только дверь закрылась, мать набросилась на Чимина: — Что между вами?! Почему он здесь?! Ты с ним говорил? Ты с ним... — она осеклась, глядя на его шею в синяках. — Боже... Боже, нет... — Нет! — крикнул Чимин. — Это не... я не хотел... я был пьян, это была ошибка! Отец развернулся и ударил его по лицу. Жёстко. Наотмашь. Чимин упал. — Ты опозорил нас, — сказал отец ледяным голосом. — Ты спал с этим дьяволом. Ты больше не наш сын. Час спустя. Чимин сидел на кровати, прижимая лёд к разбитой губе. Родители заперли его в комнате снаружи. Телефон завибрировал. Неизвестный номер. Чимин открыл сообщение и замер. Сердце остановилось. Фотография. Он — голый, на кровати, глаза закрыты, губы приоткрыты, ноги разведены. Чонгук над ним. Лица альфы не видно, только тело, только сплетение конечностей. Но главное — видно лицо Чимина. Отчётливо. Узнаваемо. Второе сообщение. Короткое: «Отель "Ройял", номер 1502. 21:00. Не придёшь — это увидят все. Твои родители. Твоя церковь. Весь город». Чимин уронил телефон. Его трясло. К горлу подступила тошнота. «Он записал... он записал... он всё записал...» 21:00. Чимин вошёл в номер. Ноги дрожали, но он заставил себя идти. Чонгук ждал его — сидел в кресле у окна, в рубашке с закатанными рукавами. Татуировка на плече виднелась из-под ткани. — Ты пришёл, — сказал он с улыбкой. — Я знал, что ты придёшь. — Ты шантажируешь меня, — голос Чимина сорвался. — Ты... ты снял меня без согласия. Это преступление. — Как и то, что ты делал по ночам со своим бывшим? — Чонгук поднял бровь. — Как и твоя двойная жизнь? Ты боишься не закона. Ты боишься позора. Он взял пульт и нажал кнопку. Огромный телевизор на стене включился. Чимин увидел себя. Видео шло без звука сначала, но потом Чонгук сделал громче. И номер заполнился звуками. Стоны. Крики. Шлепки кожи о кожу. Скрип кровати. Его собственный голос — «глубже, пожалуйста, глубже» — искажённый, но узнаваемый. Его лицо — крупным планом, запрокинутое, искажённое экстазом. Чимин стоял и смотрел. Ноги подкосились. Он опёрся о стену. — Выключи... — прошептал он. — Пожалуйста... выключи... Чонгук выключил. Встал. Подошёл ближе. — Ты псих, — сказал Чимин, глядя на него с ужасом. — Ты настоящий псих. Ты больной. Ты... Чонгук схватил его за талию и притянул к себе. Резко. Сильно. — А ты — мой, — прошептал он в губы. — У тебя нет выбора, святой мальчик. Или ты выходишь за меня, или это видео увидят все. Родители. Церковь. Весь город. Что выберешь? Чимин молчал. Слёзы текли по щекам. Внутри что-то ломалось, крошилось, умирало. — Я ненавижу тебя, — прошептал он. — Это пройдёт, — ответил Чонгук и поцеловал его. Чимин не ответил на поцелуй. Он стоял как кукла, пока альфа раздевал его. Пока укладывал на кровать. Пока снова входил — на этот раз жёстче, злее, наказывая за отказ, за «нет», за «псих». Чимин лежал, глядя в потолок, и по его щекам текли слёзы. Тело отвечало — предательски, инстинктивно. Стоны срывались с губ против воли. Но внутри было пусто. «У меня нет выбора. У меня больше ничего нет». Чонгук трахал его и шептал на ухо: — Ты будешь моим мужем. Ты будешь моим навсегда. И однажды ты скажешь мне «люблю». Я подожду. Я умею ждать. Чимин закрыл глаза. Он не ответил. Он просто исчез — глубоко внутрь себя, где ещё оставался тот свободный омега, который поправлял волосы перед зеркалом и улыбался своему отражению. «Прости, — сказал он ему мысленно. — Прости. Нас больше нет». Три часа. Три часа непрерывного, жестокого, изматывающего секса. Чонгук брал его снова и снова — в разных позах, под разными углами, с разной скоростью. Иногда грубо, вбивая в матрас так, что кровать стонала и билась о стену. Иногда медленно, мучительно, растягивая удовольствие, заставляя Чимина терять рассудок. Три часа. Без остановки. Без пощады. Чимин уже не плакал. Слёзы кончились час назад. Он просто лежал — обессиленный, опустошённый, раздавленный — и позволял альфе делать с собой всё, что тот хотел. Сейчас они были в позе на боку — Чонгук позади, одна рука под головой Чимина, вторая на его животе, прижимает ближе. Толчки стали рваными, частыми, отчаянными. Чонгук зарычал, вжался до упора и кончил — глубоко, заполняя омегу до краёв. Горячая волна разлилась внутри, и Чимин тихо застонал — последний звук, на который у него ещё остались силы. Тишина. Только их дыхание. Тяжёлое, сбитое. И стук сердца — кажется, он гремел на весь номер. Чонгук не спешил выходить. Он лежал так ещё минуту, переживая последние отголоски оргазма, уткнувшись носом в мокрые волосы Чимина. Потом пошевелился, вышел — омега вздрогнул от ощущения пустоты — и встал с кровати. Чимин не двигался. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, глядя в одну точку на стене. По бёдрам текло — смесь спермы и смазки. Простыни были влажными и смятыми. Тело горело. Внутри — выжженная пустыня. Чонгук обошёл кровать и встал перед ним. Голый. Всё ещё возбуждённый, но уже насытившийся. Он смотрел на Чимина сверху вниз — и в его взгляде не было ни капли раскаяния. Только удовлетворение. И собственничество. И что-то ещё — тёмное, глубокое, похожее на извращённую нежность. Он протянул руку и взял Чимина за подбородок. Поднял его лицо к себе. Большим пальцем стёр размазанную слезу со щеки. — Готовься, — сказал он. Голос был спокойным. Уверенным. Не допускающим возражений. — Что?.. — губы Чимина едва шевельнулись. — Через неделю мы поженимся, — Чонгук смотрел ему прямо в глаза. — Я уже всё организовал. Церемония будет в частном зале. Твои родители придут. Мой отец придёт. Ты наденешь белое. И ты станешь моим мужем. Официально. Навсегда. Чимин молчал. Смысл слов доходил медленно, как через толщу воды. Неделя. Семь дней. А потом — конец. Конец всему. — Ты... — прошептал он. — Ты не можешь... — Могу, — перебил Чонгук. — И сделаю. А теперь иди. Прими душ. Выглядишь измученным. Мои люди отвезут тебя домой. Он наклонился и поцеловал Чимина в лоб. Долгим, почти нежным поцелуем. Абсурдным после всего, что он только что делал с ним. — Отдыхай, святой мальчик, — сказал он тихо. — Скоро ты станешь моим мужем. И тогда всё будет по-другому. Обещаю. Чимин не ответил. У него не было сил даже ненавидеть. Чонгук оделся — спокойно, неторопливо. Застегнул запонки, поправил воротник. Достал из кармана флешку и положил на тумбочку рядом с кроватью. — Это копия видео. Можешь оставить себе. На память. Оригинал у меня. И если ты попытаешься сбежать... — он не договорил. Смысл был ясен. Чонгук вышел из номера. Дверь закрылась с мягким щелчком. Чимин остался один. Он лежал неподвижно ещё несколько минут. Потом медленно, преодолевая боль, сел. Посмотрел на флешку на тумбочке. На смятые простыни. На своё отражение в тёмном экране телевизора. Чужое лицо. Чужие глаза. Чужое тело, использованное и выброшенное. Он хотел заплакать, но слёз больше не было. Хотел закричать, но голос пропал. Вместо этого он просто прошептал в пустоту: — Неделя. Семь дней. А потом он станет мужем чудовища. И никто не придёт спасти его. Потому что спасать было некому. В коридоре отеля Чонгук достал телефон. Набрал Ли: — Готовь свадьбу. Через неделю. Всех, кто откажется прийти — убеди. Родителей Чимина — привезите силой, если понадобится. Моего отца — он будет счастлив. И ещё... Он помолчал, глядя на закрытую дверь номера. — Удвой охрану рядом с его домом. Он попытается сбежать. Я знаю. Не дайте ему. — Принято, босс. Чонгук убрал телефон и улыбнулся своему отражению в зеркале лифта. — Через неделю, — прошептал он. — Через неделю ты станешь моим. Навсегда.

***

Глубокая ночь. Чимин переступил порог дома в третьем часу утра. Тело ныло так, что каждый шаг отдавался в позвоночнике. Между ног саднило, на бёдрах темнели синяки от чужих пальцев, на запястьях — следы хватки. От него пахло чужаком. Сексом. Спермой. Унижением. Он надеялся, что родители спят. Надеялся проскользнуть в свою комнату, запереться и просто лечь. Просто исчезнуть хотя бы на несколько часов. Но свет в гостиной горел. Они ждали. Мать сидела в кресле, прямая как палка, с чётками в руках. Отец стоял у окна, глядя в темноту. Когда дверь открылась, оба повернулись. Тишина. Долгая, звенящая, пока мать вставала и подходила ближе. Она вгляделась в лицо сына — в разбитые губы, в свежие засосы поверх старых, в пустые, мёртвые глаза. Всё поняла без слов. Пощёчина. Хлёсткая, звонкая. Голова Чимина дёрнулась в сторону. Он не вскрикнул. Даже не поморщился. Просто стоял, опустив руки. — Ты был у него, — произнесла мать ледяным голосом. Не спросила — констатировала. — Ты снова был у этого дьявола. После того, как он опозорил нас своим предложением. После того, как мы сказали «нет». Ты побежал к нему. Чимин молчал. Что он мог сказать? Что его шантажировали? Что у него не было выбора? Что он сам не понимает, как всё зашло так далеко? Слова застряли в горле. Отец подошёл ближе. Лицо у него было серое, осунувшееся. Но глаза горели — не болью, не жалостью. Яростью. И чем-то ещё. Облегчением? Будто он нашёл выход и теперь спешил им воспользоваться. — Ты больше не наш сын, — сказал он. Чимин поднял глаза. Впервые за весь вечер в них что-то мелькнуло. — Что?.. — Ты слышал, — отец говорил спокойно, но каждое слово било как молот. — Ты опозорил нас. Перед Богом. Перед церковью. Перед всеми. Ты больше не Пак. Мы отрекаемся от тебя. — Но... — Чимин шагнул вперёд. Ноги дрожали. — Я... я ваш сын... — Был, — отрезала мать. — Был, пока не стал шлюхой этого монстра. Чимин покачнулся. Схватился за спинку стула, чтобы не упасть. От него отрекаются. Как от сестры. Как от брата. Он тоже исчезнет. Тоже станет «никем». — И что... — голос сорвался. — Что мне делать? Куда мне идти? Отец переглянулся с матерью. Короткий, понимающий взгляд. И ответил: — Через неделю ты выйдешь замуж за Чон Чонгука. Чимин замер. — Что?.. — прошептал он. — Но вы... вы сами сказали, что он дьявол. Сами кричали, чтобы он ушёл. Вы же выгнали его! — Мы передумали, — мать сжала чётки так, что побелели костяшки. — Это лучший выход. Для всех. — Лучший?! — голос Чимина сорвался на крик. — Вы отдадите меня ему?! После того, что он сделал?! Вы знаете, что он со мной делал?! Вы знаете, почему я был у него?! Он шантажирует меня, он... — Нам всё равно, — перебил отец. — Ты грязный. Ты использованный. Ни один приличный альфа теперь на тебя не посмотрит. А этот хочет взять. Пусть берёт. Чимин смотрел на них и не узнавал. Это были его родители. Те самые, что учили его молитвам, что водили в церковь, что говорили о чистоте и святости. И теперь они продавали его как испорченный товар. — Вы же ненавидите его, — прошептал он. — Вы говорили... — Мы ненавидим позор, — отрезала мать. — Ты — позор. Ты всегда им был. Как и твоя сестра. Как и твой брат. Но хотя бы от тебя будет польза. Он богат. Он заплатит за тебя. Мы избавимся от тебя и получим деньги. Всё честно. Мир рухнул. Окончательно. Бесповоротно. Чимин стоял в гостиной родительского дома — и у него больше не было дома. Не было семьи. Не было ничего. — Иди в свою комнату, — велел отец. — До свадьбы ты не выйдешь из дома. Мы проследим. Не пытайся сбежать. Это твой долг. Ты искупишь свой позор этим браком. А потом исчезнешь из нашей жизни навсегда. Как и остальные. Чимин не помнил, как поднялся по лестнице. Ноги двигались сами. Он вошёл в свою комнату, закрыл дверь и сполз по стене на пол. Семь дней. Семь дней, и он станет мужчиной, который изнасиловал его, записал это на видео и шантажировал. Мужчиной, который убивает, меняет омег и смотрит на него с одержимостью безумца. И никто не придёт на помощь. Потому что родители сами везут его на бойню. Чимин обхватил колени руками и тихо завыл. Без слёз. Без слов. Просто звук — глухой, животный. Звук того, кого больше нет. «Я никто. Я вещь. Меня продали». На следующее утро Чонгук получил короткий звонок. Отец Чимина — сухой, деловой тон: — Мы согласны. Через неделю. Как вы и хотели. Чимин будет готов. Чонгук улыбнулся, глядя на татуировку на плече. — Я знал, что мы договоримся, господин Пак. Вы приняли правильное решение. Машина за вами приедет. Сумму переведут сегодня же. Он положил трубку и откинулся в кресле. — Видишь, святой мальчик, — прошептал он. — От тебя отказались все. Кроме меня. Я единственный, кто хочет тебя. И ты будешь моим. Навсегда.

***

Прошло три дня. Три дня Чимин не выходил из комнаты. Дверь была заперта снаружи — отец лично закрыл её на ключ и убрал его в карман. Окно не открывалось — старую раму закрасили намертво ещё прошлой зимой. Мобильный телефон изъяли. Связи с внешним миром не было. Чимин лежал на кровати, отвернувшись к стене, и не шевелился. Он не ел. Не пил. Не разговаривал. Только дышал — неглубоко, медленно, как будто даже это давалось ему с трудом. Светлые волосы спутались и потускнели. Губы пересохли и потрескались. Под глазами залегли тёмные круги. Он напоминал сломанную фарфоровую куклу, которую забыли на чердаке. Дверь открылась. Вошла мать. В руках — поднос с едой: рис, суп, чай. Та же еда, что и вчера. И позавчера. Чимин не притронулся ни к одной порции. — Ешь, — сказала она. Голос был холодным, как металл. — Ты выглядишь ужасно. Что скажет господин Чон, когда увидит тебя таким? Чимин не ответил. Даже не пошевелился. Мать поставила поднос на стол и подошла ближе. Схватила сына за плечо и резко развернула к себе. Чимин не сопротивлялся — просто посмотрел на неё пустыми, стеклянными глазами. В них не было ни страха, ни обиды, ни злости. Ничего. — Ты будешь есть, — процедила она. — Ты будешь выглядеть как подобает. Ты не испортишь эту свадьбу своей голодовкой. — Зачем? — голос Чимина был тихим, хриплым после трёх дней молчания. — Зачем вам это? Вы меня продали. Какая разница, как я выгляжу? — Разница в том, что господин Чон платит за товар, — отрезала мать. — А товар должен быть в приличном виде. Ешь. Или я заставлю тебя силой. Чимин усмехнулся. Криво, страшно. Впервые за три дня на его лице появилось хоть какое-то выражение. — Хоть убейте меня, — сказал он, и голос его стал громче. — Мне плевать. Слышите? Пле-вать. Я не боюсь вас больше. Не боюсь. Мать отшатнулась. — Что ты сказал? Чимин сел на кровати. Медленно, опираясь на дрожащие руки. Глаза его загорелись — тем самым огнём, который он так долго прятал под маской святого омеги. Только теперь это был не огонь свободы. Это был огонь отчаяния. — Вы худшие родители, — сказал он громко. Чётко. Каждое слово как удар. — Вы не любили нас никогда. Ни меня, ни Джунхо, ни Минджи. Вы любили только себя и свою чёртову святость. — Замолчи! — мать замахнулась для удара, но Чимин перехватил её руку. Впервые в жизни. Сжал запястье и оттолкнул. — Нет, — сказал он. — Я молчал всю жизнь. Всю жизнь я играл роль вашего идеального сына. А вы... вы даже не люди. Вы чудовища. Минджи была права, когда сбежала. Джунхо был прав. Они оба были правы. Он встал с кровати. Ноги дрожали, но он устоял. — Вы продали меня насильнику. Вы отреклись от меня. Вы заперли меня в комнате как собаку. Вы не родители. Вы тюремщики. И я ненавижу вас. Слышите? Я. Вас. Ненавижу. Голос сорвался на крик. Крик заполнил комнату, коридор, весь дом. Мать побледнела. Отступила. Но страх в её глазах быстро сменился яростью. Она схватила поднос и швырнула его на пол. Рис разлетелся по паркету. Чай расплескался тёмной лужей. — Ты неблагодарный! — зашипела она. — Мы дали тебе крышу! Еду! Воспитание! Мы молились за тебя! А ты... — Вы молились за себя, — перебил Чимин. — Не за меня. За себя. За своё место в раю. А я вам не сын. Я вам — проект. И вы провалили его. Как и с остальными. В дверях появился отец. Лицо красное от гнева, кулаки сжаты. — Что здесь происходит?! — Твой сын сошёл с ума, — бросила мать, не оборачиваясь. — Он кричит, что мы худшие родители. Что мы чудовища. Отец шагнул к Чимину. Схватил за ворот рубашки, прижал к стене. — Ты забыл, с кем говоришь, — прошипел он. — Ты забыл, что мы твои родители. — Нет, — прошептал Чимин, глядя ему прямо в глаза. — Я помню. Я всё помню. Каждую молитву. Каждую пощёчину. Каждое «ты позор». Каждое «ты должен». Я помню, как вы прокляли Минджи. Как вы вычеркнули Джунхо. И я знаю, что вы сделаете то же самое со мной. Он перевёл дыхание и добавил — тихо, но твёрдо: — Только мне всё равно. Потому что у меня уже нет семьи. Она исчезла тогда же, когда и они. Просто я понял это только сейчас. Я уйду. Я выйду за этого монстра. Но не ради вас. А потому что у меня нет выбора. Вы сломали меня. Но знайте: я вас ненавижу. И когда я уйду из этого дома, я никогда не вернусь. Никогда. Отец разжал хватку. Отступил. На его лице мелькнуло что-то похожее на растерянность. А может, и нет — может, просто раздражение от того, что вещь вдруг заговорила. — Через четыре дня ты выйдешь замуж, — сказал он сухо. — И тогда мы избавимся от тебя. Ты прав. Ты нам не сын. Ты — обуза. И мы будем рады, когда ты исчезнешь. А теперь сиди тихо. И попробуй ещё раз устроить истерику — я запру тебя в подвале до самой свадьбы. Он вышел, уводя мать за собой. Дверь захлопнулась. Ключ провернулся в замке. Чимин сполз по стене на пол, прямо в лужу холодного чая и рассыпанного риса. Закрыл лицо руками. — Минджи... Джунхо... — прошептал он. — Вы были правы. Вы оба были правы. Я должен был бежать с вами. Почему я не сбежал? Тишина была ему ответом. Только где-то за стеной отец и мать обсуждали предстоящую свадьбу — спокойно, буднично, будто речь шла о продаже старой мебели. Чимин посмотрел на закрашенное окно. На запертую дверь. На разбросанную по полу еду. Четыре дня. Четыре дня до того, как он станет собственностью Чон Чонгука. Четыре дня до того, как его жизнь официально перестанет принадлежать ему. Он закрыл глаза и представил лица брата и сестры. Они улыбались ему — там, в своих далёких странах, свободные, живые. Он не видел их много лет, но сейчас, на дне своего отчаяния, он впервые почувствовал с ними связь. Они прошли через то же самое. И выжили. «Я тоже выживу, — подумал Чимин. — Не знаю как. Но выживу. Назло им. Назло всем». Эта мысль была крошечной. Но она была. И он уцепился за неё, как утопающий за соломинку.

***

День свадьбы. Частный зал в элитном отеле — белые цветы, хрустальные люстры, золотые ленты на стульях. Всё кричало о богатстве и власти. Гостей немного — только те, кого Чонгук счёл нужным пригласить. Ли стоял у входа, проверяя каждого. Охрана была повсюду — незаметная, но вездесущая. Чонгук стоял у алтаря. Чёрный костюм сидел идеально. Белая рубашка, шёлковый галстук, запонки с бриллиантами. На плече под тканью горела татуировка — след зубов Чимина, навсегда впечатанный в кожу. Он ждал. Внешне спокойный, но внутри альфа рычал от нетерпения. Сейчас. Сейчас он войдёт. Сейчас он станет моим. Навсегда. Двери открылись. Музыка заиграла — что-то классическое, торжественное. Гости поднялись. И вошёл Чимин. Чонгук перестал дышать. Омега шёл медленно, один — отец отказался вести его к алтарю, сказал: «сам дойдёт, не маленький». Белый костюм сидел на нём как влитой, подчёркивая тонкую талию и изящные плечи. Длинные светлые волосы были уложены мягкими волнами, спускаясь по спине почти до пояса. Лицо — бледное, с лёгким румянцем, который добавили визажисты. Губы — тронуты розовым блеском, тем самым, который Чонгук помнил с рынка. Глаза — пустые, но прекрасные. Фарфоровая кукла. Святой ангел. Сломленный, но не сломанный. Он был так красив, что у Чонгука защемило в груди. — Чёрт возьми, — прошептал он одними губами. — Ты совершенство. Чимин не смотрел на него. Он шёл, глядя прямо перед собой, механически, как заведённый. Каждый шаг давался ему с трудом — не физическим, душевным. Он шёл к алтарю, как на эшафот. Но никто из гостей этого не замечал. Они видели только красивого омегу в белом. Когда Чимин остановился рядом, Чонгук взял его за руку. Холодные пальцы. Дрожащие. Он сжал их и поднёс к губам. — Теперь ты мой, — прошептал он так, чтобы слышал только Чимин. — Навсегда. Чимин не ответил. Даже не моргнул. Церемония была короткой. Чонгук не хотел долгих речей и церковных песнопений. Священник говорил что-то о любви и верности, но Чимин не слышал ни слова. Он смотрел на свои руки, на кольцо, которое Чонгук надел ему на палец — платиновое, с бриллиантом размером с горошину, — и думал только одно: «Всё кончено. Теперь я его». — Объявляю вас мужьями, — произнёс священник. — Можете поцеловаться. Чонгук притянул Чимина к себе. Медленно, но властно. Одна рука легла на талию, вторая — на затылок. Он наклонился и поцеловал его. Не грубо — почти нежно. Но губы Чимина были холодными и неподвижными. Он не ответил на поцелуй. Просто стоял и терпел. Чонгук отстранился, но глаз не отвёл. — Это только начало, — сказал он тихо. — Ты ещё ответишь мне. Когда-нибудь. В зале начались поздравления. Отец Чонгука сидел в инвалидном кресле в первом ряду. Он был бледен, слаб, но глаза сияли. Когда Чонгук подвёл Чимина к нему, старый альфа протянул дрожащую руку и коснулся щеки омеги. — Красивый, — прохрипел он. — Чистый. Такой, как я хотел для тебя. Наконец-то ты остепенился, сын. Наконец-то я вижу это перед смертью. Я счастлив. — Спасибо, отец, — Чонгук склонил голову. — Я обещал тебе, что женюсь. Я сделал это. — Ты выбрал хорошо. Береги его. — Буду, — Чонгук сжал руку Чимина. — Больше всего на свете. Чимин стоял рядом, слушая этот разговор, и чувствовал, как внутри закипает горькая ирония. «Чистый. Хороший выбор. Если бы вы знали, как он заполучил меня. Если бы вы знали...» Родители Чимина стояли в стороне. Они не подходили к сыну, не поздравляли его, не обнимали. Мать держала бокал шампанского с таким видом, будто это святая вода. Отец что-то обсуждал с деловыми партнёрами Чонгука. К ним подошла одна из гостей — пожилая омега, дальняя родственница семьи Пак. — Госпожа Пак, поздравляю! — пропела она. — Ваш сын такой красивый! Такой благочестивый! Вы, должно быть, гордитесь им? Мать Чимина улыбнулась. Холодной, фальшивой улыбкой. — Да, — сказала она, не глядя на Чимина. — Наконец-то мы избавились от позора. Гостья моргнула, не понимая. — В каком смысле? — В прямом, — вмешался отец, беря жену под руку. — Наш сын... был сложным ребёнком. Мы боялись, что он пойдёт по пути старших. Но теперь он пристроен. За хорошим альфой. Мы спокойны. — Наконец-то, — повторила мать, и в её голосе прозвучало такое облегчение, что гостья неловко отступила. Чимин слышал это. Он стоял в нескольких метрах, прикованный к руке Чонгука, и каждое слово долетало до него как пуля. «Избавились от позора. Пристроен. Сложный ребёнок». Они даже здесь, на его свадьбе, не могли скрыть своей ненависти. Даже здесь, перед чужими людьми, они говорили о нём как о проблеме, которую наконец решили. Чонгук тоже слышал. Он посмотрел на родителей Чимина, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. Но он сдержался. Только крепче прижал Чимина к себе. — Твои родители — мрази, — тихо сказал он омеге на ухо. — Но теперь это неважно. Теперь ты мой. И я никогда не скажу о тебе так. Никогда. Чимин поднял на него глаза. Пустые. Холодные. — Какая разница? — ответил он так же тихо. — Ты такой же, как они. Просто другими словами. Чонгук сжал челюсти. Но ничего не сказал. Только притянул Чимина ещё ближе. Праздник продолжался. Шампанское лилось рекой, музыка играла, гости танцевали. Чимин сидел за главным столом, нетронутый бокал перед ним, и смотрел в одну точку. Красивый, как ангел. Мёртвый внутри. Чонгук танцевал с ним первый танец — медленный, тягучий. Чимин двигался как кукла, но Чонгук держал его крепко, вёл уверенно, и губы его почти касались уха омеги. — Ты самый красивый муж во всём этом городе, — шептал он. — Ты моё сокровище. Моя победа. Мой святой грех. Чимин молчал. — Когда-нибудь ты улыбнёшься мне, — продолжал Чонгук. — Когда-нибудь ты посмотришь на меня так, как смотрел на своё отражение в зеркале на рынке. С любовью. С дерзостью. Я дождусь этого. Чимин закрыл глаза. Он не верил ни единому слову. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое ещё не умерло, что-то дрогнуло. «Когда-нибудь, — подумал он. — Когда-нибудь я снова буду свободным. Не знаю как. Но буду». Танец закончился. Свадьба шла своим чередом. Впереди была первая брачная ночь. Чонгук смотрел на своего мужа и улыбался. — Моё, — прошептал он. — Теперь официально моё. В углу зала родители Чимина собирались уходить. Им было скучно. Свадьба — всего лишь формальность. Отец пожал плечами: — Ну вот и всё. Дело сделано. — Да, — кивнула мать, поправляя платок. — Наконец-то. Одним позором меньше. Поехали домой. Они ушли, не попрощавшись с сыном. Чимин даже не заметил. Он смотрел в окно, на закатное небо, и думал о том, что где-то там, за океаном, его сестра и брат живут своей жизнью. Свободные. Счастливые. «Может быть, однажды...» Но эта мысль была слишком далёкой. Сейчас была только эта ночь. И альфа, который сжимал его руку слишком крепко.

***

Пентхаус Чонгука. Главная спальня. Огромная кровать с белоснежным постельным бельём, приглушённый свет, панорамные окна на ночной Сеул. Где-то внизу город жил своей жизнью, но здесь, наверху, время застыло. Чимин вошёл в спальню первым. Белый свадебный костюм всё ещё сидел на нём безупречно, но он чувствовал себя в нём как в смирительной рубашке. Он подошёл к зеркалу и начал расстёгивать пуговицы — медленно, механически. Пиджак упал на пол. Рубашка — следом. Брюки. Он остался в одном белье, но даже его снял без колебаний. Стыда больше не было. Стыд сгорел ещё там, в отеле, когда Чонгук впервые взял его против воли. Он подошёл к ванной комнате, встал перед раковиной, посмотрел на своё отражение. Свадебный макияж — лёгкий румянец, розовый блеск на губах, тушь на ресницах — делал его похожим на фарфоровую куклу. Чимин включил воду и начал смывать. Медленно. Тщательно. Смывал не только косметику — смывал этот день, эту свадьбу, эти взгляды, эти слова родителей. Блеск исчез. Тушь потекла чёрными дорожками и растворилась. Он смотрел на своё чистое лицо — бледное, с тёмными кругами, с потрескавшимися губами — и не узнавал себя. Чонгук вошёл бесшумно. Снял пиджак ещё в коридоре. Галстук болтался развязанным. Он остановился в дверях ванной и смотрел на обнажённого Чимина, склонившегося над раковиной. Светлые волосы рассыпались по плечам и спине. Тонкая талия. Изящный изгиб позвоночника. Синяки на бёдрах — ещё не сошедшие с прошлого раза. Он подошёл сзади. Обнял — крепко, но не грубо, — прижимаясь грудью к его спине. Опустил голову, уткнулся носом в изгиб шеи, туда, где бился пульс. — Я скучал, — прошептал он. Голос был низким, хрипловатым, почти нежным. — Скучал по твоему телу. По твоему запаху. По близости. Эти четыре дня без тебя были вечностью. Чимин не ответил. Он стоял неподвижно, опираясь руками на раковину, глядя в зеркало на них двоих — Чонгук, одетый, прижимающийся к нему, и он сам, голый, беззащитный, с пустыми глазами. Ни слова. Ни движения. Чонгук подхватил его на руки. Легко, как пушинку. Чимин не сопротивлялся. Альфа поднял его, заставляя обхватить ногами его талию, и поцеловал. Медленно. Глубоко. Не так, как раньше — не наказывая, не утверждая власть. А так, будто пробовал на вкус что-то драгоценное. Он пронёс его через всю спальню и опустил на кровать. Белое постельное бельё смялось под их весом. Чонгук навис сверху, но не давил — держал вес на локтях, глядя в лицо Чимина. — Сегодня будет иначе, — сказал он. — Сегодня я не сделаю тебе больно. Сегодня я хочу, чтобы ты чувствовал только удовольствие. Чимин смотрел в потолок. Но когда Чонгук разделся и лёг рядом, когда притянул его к себе, когда провёл рукой по спине — медленно, ласково, — тело омеги предало его. По коже побежали мурашки. Дыхание сбилось. Чонгук вошёл в него. Аккуратно. Медленно. Давая привыкнуть. Чимин закусил губу, но стон всё равно сорвался — тихий, жалобный, непроизвольный. — Вот так, — прошептал Чонгук, двигаясь внутри. — Вот так, мой хороший. Не сдерживайся. И Чимин не сдержался. Он сам прижался к нему. Руки обвили шею альфы, ногти впились в плечи, царапая татуировку с укусом. Бёдра подались навстречу. С губ сорвался стон — громкий, бесстыдный, полный наслаждения, которого он не хотел, но которое его накрывало с головой. Он стонал, не закрывая рта, и каждый звук эхом разносился по спальне. Кровать скрипела. Ритмично. Громко. Чонгук двигался в нём — глубоко, сильно, но не грубо. Он наслаждался каждым мгновением. Каждым стоном. Каждой царапиной на своей спине. Каждой секундой этой близости, о которой он мечтал с того самого дня на рынке. — Ты можешь мечтать обо всём, что захочешь, — прошептал он, наклоняясь к уху Чимина. Голос срывался от возбуждения, но слова были отчётливыми. — О чём угодно. О свободе. О побеге. О мести. Я исполню любую твою мечту. Кроме одной — уйти от меня. Этого я не позволю. Чимин не ответил словами. Только застонал громче и сильнее впился ногтями в его плечи. По щекам текли слёзы — но он не знал, от чего именно. От боли? От удовольствия? От ненависти? Всё смешалось в один горячий, пульсирующий ком. Чонгук ускорился. Движения стали резче, глубже. Кровать билась о стену. Стоны Чимина заполнили комнату — громкие, животные, такие, от которых у самого Чонгука сносило крышу. — Мой, — рычал он. — Только мой. Скажи. Скажи это. — Твой... — выдохнул Чимин в беспамятстве. — Твой... И Чонгук кончил. Глубоко. Заполняя его до краёв. А через секунду Чимин выгнулся дугой и закричал — его собственный оргазм накрыл его с головой, не спрашивая разрешения. Тишина. Только дыхание. Тяжёлое, сбитое. Чонгук лежал на боку, прижимая Чимина к себе. Их тела всё ещё были соединены. Он не хотел выходить. Он гладил омегу по волосам, целовал в висок, шептал что-то неразборчивое. Чимин лежал в его объятиях, мокрый от слёз и пота, опустошённый. Тело дрожало. Сердце колотилось. Он ненавидел себя за то, что только что чувствовал. Ненавидел своё тело за то, что оно предало его. Ненавидел Чонгука за то, что он заставил его стонать от наслаждения. Но больше всего он ненавидел то, что где-то глубоко внутри, в самой тёмной и честной части души, ему это понравилось. — Спи, — прошептал Чонгук, укрывая его одеялом. — Теперь это твой дом. Наш дом. И однажды ты полюбишь его. И меня. Я подожду. Чимин закрыл глаза и провалился в темноту. Ему снилась свобода. Но даже во сне он знал, что это только сон. Глубокая ночь. Спальня тонула в темноте, только лунный свет пробивался сквозь панорамные окна, рисуя серебряные полосы на смятых простынях. Чимин спал — впервые за несколько дней провалился в глубокий, тяжёлый сон без сновидений. Тело ныло, но усталость взяла своё. Чонгук не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на мужа. Смотрел на его лицо — расслабленное, беззащитное, прекрасное. На длинные ресницы, которые чуть подрагивали во сне. На приоткрытые губы. На шею — длинную, изящную, с бьющейся под кожей жилкой. Чистую. Без метки. Альфа внутри рычал. Он хотел оставить свой след. Навсегда. Так, чтобы никто и никогда не посмел даже посмотреть на этого омегу. Так, чтобы каждый альфа за километр чувствовал: занято. Моё. Не трогать. Он наклонился. Медленно. Осторожно, чтобы не разбудить раньше времени. Коснулся губами шеи Чимина — там, где плечо переходит в изгиб, где кожа самая нежная, где запах омеги был гуще всего. Лизнул. Почувствовал пульс под языком. И укусил. Сильно. Грубо. До крови. Клыки альфы вонзились глубоко, разрывая кожу, добираясь до того самого места, куда впрыскивается вязка — гормоны, феромоны, обещание. Метка альфы. Та самая, которую ни лазером не свести, ни временем не стереть. Та, что остаётся на всю жизнь. Чимин проснулся от боли. Резко. С криком. — А-а! Что... что ты делаешь?! Он попытался вырваться, но Чонгук держал крепко — одна рука на затылке, вторая на талии, прижимает к себе, не даёт отстраниться. Кровь текла по шее, пропитывая подушку. Чонгук не отпускал ещё несколько секунд, пока не почувствовал, что метка схватилась, закрепилась, стала частью омеги. Только тогда он разжал челюсти. Отстранился. Губы его были в крови. Глаза горели — тёмные, дикие, одержимые. — Ты с ума сошёл! — Чимин схватился за шею рукой. Пальцы нащупали рваную рану, кровь, пульсирующую боль. — Ты... ты пометил меня?! Без согласия?! Ты... — Да, — спокойно ответил Чонгук. Он облизнул губы, стирая кровь. — Теперь ты мой. Не просто по бумагам. Не просто по видео. По-настоящему. Каждый альфа в этом городе будет знать: ты занят. Моя метка. Навсегда. Чимин смотрел на него с ужасом и яростью. Глаза наполнились слезами — не от боли, от бессилия. — Ты... ты не имел права... — прошептал он. — Это... это навсегда. Ты понимаешь, что ты сделал?! Если мы... если мы разведёмся... — Мы не разведёмся, — перебил Чонгук. — Но вдруг! — Чимин почти кричал. — В будущем всякое бывает! А с этой меткой я... я никому больше не смогу... меня никто не возьмёт! Я навсегда привязан к тебе! — Именно, — Чонгук улыбнулся, и улыбка эта была тёмной, собственнической. — В будущем всякое бывает. Поэтому я и сделал это сейчас. Чтобы никакое «всякое» не разлучило нас. Ты — моё. Навсегда. И если кто-то попытается тебя забрать, он умрёт. А если ты попытаешься уйти, я верну тебя. Но метка... метка останется. На всю жизнь. Чимин тяжело дышал. Кровь всё ещё текла по шее, капала на белую простыню. Он смотрел на Чонгука и не видел раскаяния. Только удовлетворение. Только голод, который, казалось, никогда не будет утолён. И тогда что-то внутри него сломалось. Или наоборот — проснулось. Он рванулся вперёд. Не пытаясь убежать — наоборот. Схватил Чонгука за плечи, притянул ближе, впился зубами в изгиб его шеи — туда, где у альфы было то же самое место. Клыки омеги были меньше, слабее, но он кусал яростно, до крови, до солёного вкуса на языке. Чонгук замер. Не от боли — от неожиданности. Мышцы напряглись, но он не оттолкнул. Позволил. Чимин кусал долго. Жестоко. Сдирая кожу. Чувствуя, как чужая кровь течёт по подбородку. Он хотел сделать ему так же больно, как сделали ему. Хотел оставить свой след — не такой сильный, как альфья метка, но всё же. Хотел, чтобы они были квиты. Когда он наконец отстранился, губы его были алыми, глаза горели, а на шее Чонгука расплывался рваный укус — напротив татуировки с отпечатком его зубов. Теперь их было две. — Квиты, — выдохнул Чимин. Голос дрожал, но в нём звенел вызов. — Ты пометил меня — я пометила тебя. Теперь мы оба в этом дерьме. Чонгук поднял руку. Коснулся свежей раны на своей шее. Посмотрел на кровь на пальцах. И улыбнулся — широко, безумно, счастливо. — Ты невероятный, — сказал он. — Я знал. Знал с самого начала. Ты не святой мальчик. Ты — огонь. Ты — буря. И ты только что доказал это. Он схватил Чимина за затылок и притянул к себе. Поцеловал — жёстко, кроваво, смешивая их кровь на губах. — Теперь мы связаны, — прошептал он, оторвавшись. — По-настоящему. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь бороться. Можешь кусаться. Но ты — моё. И я — твой. Квиты. Чимин молчал. Он чувствовал, как горит метка на его шее — жгучая, чужая, но уже часть его. Чувствовал, как ноет место укуса на шее Чонгука. Чувствовал кровь на своих губах и его кровь на своих зубах. Они лежали в темноте — двое раненных зверей, связанных кровью, метками и чем-то ещё. Чем-то, чему Чимин ещё не мог подобрать название. Чонгук обнял его. Крепко. Прижал к груди. — Теперь спи, — сказал он. — Завтра начнётся наша жизнь. Настоящая. И я обещаю: ты никогда не пожалеешь. Чимин закрыл глаза. Он не верил. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и ненависти, впервые за долгое время шевельнулось что-то похожее на надежду. «Может быть. Может быть, я выживу. Может быть, я даже буду счастлив. Когда-нибудь». Альфа и омега заснули в объятиях друг друга. На их шеях горели метки. На простынях расплывалась кровь. А за окном занимался рассвет — первый рассвет их общей жизни.

***

Пентхаус Чонгука. Спальня залита утренним солнцем. Лучи пробивались сквозь панорамные окна, играли на смятых простынях, на разбросанной одежде, на двух телах, сплетённых в объятиях. Чимин проснулся первым. Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Тело ныло. Шея горела — метка пульсировала под кожей, напоминая о себе каждым ударом сердца. Рядом, прижимая его к себе, спал Чонгук. Тяжёлая рука альфы лежала на его талии. Дыхание было ровным, глубоким. Во сне он выглядел почти безобидным. Почти человеком. Почти не чудовищем. Чимин повернул голову и посмотрел на него. На его лице — расслабленном, красивом, с острыми скулами и твёрдой линией челюсти. На его шее — там, где багровел свежий укус. Его укус. Он сам оставил этот след. Сам сделал больно в ответ. «Я больше не жертва, — подумал Чимин. — Я тоже могу кусаться. Я тоже могу делать больно. И я выживу. Я выживу в этом браке. Я буду играть роль идеального мужа. И однажды... однажды я выиграю». Это решение пришло не вдруг. Оно зрело в нём всю ночь, пока он спал в объятиях врага. Если он не может сбежать, если он заперт в этой золотой клетке, значит, он будет играть по правилам. Будет идеальным. Будет послушным. Будет тем, кого Чонгук хочет видеть — но только снаружи. А внутри останется собой. И будет ждать. Ждать своего шанса. Своего момента. Чонгук пошевелился. Открыл глаза. Увидел Чимина, который смотрел на него — не с ненавистью, не со страхом, а спокойно, почти изучающе. И улыбнулся. — Доброе утро, муж, — сказал он хриплым со сна голосом. — Ты смотрел на меня. Это прогресс. — Доброе утро, — ответил Чимин ровно. Чонгук приподнялся на локте, провёл пальцами по его щеке, коснулся метки на шее — осторожно, почти нежно. — Болит? — Болит, — честно ответил Чимин. — Но заживёт. — Заживёт, — согласился Чонгук. — И останется навсегда. Как и моя. Мы теперь связаны. Он наклонился и поцеловал метку — легко, бережно. Чимин не отстранился, но и не ответил. Просто позволил. Потом они завтракали. Чонгук заказал еду из ресторана — омлет, круассаны, свежие ягоды, кофе. Чимин ел молча, глядя в окно на город, который теперь был его новым домом. Чонгук говорил — о планах на день, о делах, о том, что вечером они могут куда-нибудь сходить. Чимин слушал вполуха, пока не перебил: — Чонгук. Альфа замолчал. Поднял бровь. — Я не хочу больше видеть своих родителей, — сказал Чимин. Голос был тихим, но твёрдым. — Никогда. И я не хочу, чтобы о них говорили в моём присутствии. Они для меня умерли. Так же, как я умер для них. Чонгук отложил вилку. Посмотрел на мужа долгим, изучающим взглядом. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Они продали меня тебе. Они сказали, что я позор. Что они избавились от меня. Что ж, — Чимин поднял глаза, и в них была сталь, — я тоже избавился от них. Мне не нужны родители, которые любят свою святость больше, чем своих детей. Минджи и Джунхо поняли это раньше меня. Я понял позже. Но я понял. Чонгук молчал. Он смотрел на Чимина, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или гордость. Или и то, и другое. — Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он наконец. — Я знал это с самого начала. Знал, что под маской святого мальчика скрывается стальной стержень. — Ты не ответил, — напомнил Чимин. Чонгук кивнул. — Хорошо. Я принимаю твои условия. Твоих родителей больше не будет в нашей жизни. Я не буду говорить о них. Ты не будешь видеть их. Если они попытаются связаться с тобой — я решу этот вопрос. Мои люди проследят, чтобы они держались подальше. Чимин кивнул. Внутри что-то отпустило. Он не думал, что это будет так легко. Но Чонгук согласился. Может быть, потому что ему самому они были противны. Может быть, потому что он хотел сделать Чимину приятно. Может быть, потому что хотел, чтобы омега зависел только от него и ни от кого больше. Неважно. Главное — они исчезли из его жизни. Навсегда. — Спасибо, — сказал Чимин коротко. Без тепла, но вежливо. Так, как и полагается идеальному мужу. Чонгук улыбнулся. — Ты быстро учишься. Мне нравится. Но запомни: ты можешь играть роль идеального мужа сколько угодно. Я всё равно вижу тебя настоящего. Того, кто кусался вчера ночью. Того, кто улыбался своему отражению на рынке. Того, кто живёт внутри. И я люблю его. Чимин промолчал. Он не был готов услышать это слово. Не от него. Не сейчас. — Я буду идеальным мужем, — сказал он вместо ответа. — Тебе не придётся стыдиться меня. Я выучил эту роль с детства. Просто теперь я играю её не для родителей. А для тебя. Чонгук встал, обошёл стол и наклонился к нему. Взял за подбородок, заставил поднять голову. — Играй, — сказал он тихо. — Но знай: я хочу не идеального мужа. Я хочу тебя. Настоящего. Со всей твоей дерзостью, злостью, страстью. И однажды ты перестанешь играть. Я подожду. Он поцеловал его в лоб и вышел из комнаты. Чимин остался один. Он смотрел на нетронутый круассан, на остывающий кофе, на солнце за окном. Его родители исчезли. Его прошлое закрылось. Впереди была новая жизнь — с альфой, который был чудовищем и который почему-то хотел не идеального мужа, а его самого. «Может быть, это шанс, — подумал Чимин. — Может быть, я смогу быть собой. Когда-нибудь. Если он действительно этого хочет». Он не знал ответа. Но впервые за долгое время у него появилось будущее. Неопределённое. Пугающее. Но будущее. И он собирался в нём жить.

***

Прошла неделя. Семь дней идеального брака. Чимин играл свою роль безупречно — улыбался на публике, держал Чонгука под руку, носил дорогую одежду, которую альфа заказывал для него из Милана. Дома был тихим и послушным. Не спорил. Не кричал. Не кусался. Но внутри него копилось. Сжималось как пружина. Каждый день. Каждый час. Каждая минута этой фальшивой жизни. На восьмой день его прорвало. Они были в элитном ресторане — Чонгук, Чимин и несколько деловых партнёров альфы. Чимин сидел рядом с мужем, в идеально сидящем костюме кремового цвета, с аккуратной укладкой, с вежливой улыбкой на губах. Он выглядел как картинка из журнала. И ненавидел каждую секунду этого вечера. К их столику подошёл омега — молодой, наглый, из тех, кого Чонгук когда-то называл «пустышками». Он работал на одного из партнёров и явно положил глаз на Чонгука. Игнорируя Чимина полностью, он наклонился к альфе слишком близко и промурлыкал: — Господин Чон, ваш партнёр просил передать документы. Но я могу передать и кое-что ещё... если вы хотите. Его рука коснулась плеча Чонгука. Чимин смотрел на это. Смотрел, как этот наглый, раскрашенный, пустоголовый омега трогает его мужа. И пружина внутри лопнула. Он встал. Медленно. Спокойно. Взял со стола бокал с красным вином и выплеснул его в лицо нахалу. Омега ахнул, отшатнулся, но Чимин уже схватил его за ворот и впечатал спиной в ближайший стол. Посуда зазвенела. — Ещё раз тронешь моего мужа, — прошипел Чимин, — и я разобью тебе не только губы. И он ударил. Кулаком. В челюсть. Омега вскрикнул, из разбитой губы потекла кровь. Зал ахнул. Охрана набежала мгновенно. Кто-то вызвал полицию. Чонгук сидел, не двигаясь, и смотрел на своего мужа с выражением, которое никто не мог расшифровать — не гнев, не шок, а что-то совершенно иное. Что-то похожее на восхищение. Два часа спустя. Полицейский участок. Чимин сидел в камере — маленькой, грязной, с обшарпанными стенами. Костюм помялся. Волосы растрепались. На костяшках правой руки запеклась кровь — не его. Он смотрел в одну точку на стене и бормотал себе под нос: — Всё бесит. Этот ресторан бесит. Эти люди бесят. Эти пустышки бесят. Он бесит. Всё. Всё бесит... — Ты закончил? Чимин поднял голову. У дверей камеры стоял Чонгук — в чёрном пальто, с непроницаемым лицом. Рядом с ним — начальник участка, бледный и вспотевший. — Господин Чон, приносим глубочайшие извинения, мы не знали, что это ваш муж... — Открывай, — коротко бросил Чонгук. Камера открылась. Чимин вышел, не глядя на альфу. Они молча дошли до машины, молча сели. Ли за рулём благоразумно не произнёс ни слова. Когда двери захлопнулись и тонированные стёкла отрезали их от внешнего мира, Чимин заговорил: — Я должен был прибить его. Не просто губы разбить. Прибить. Насмерть. Чтобы знал своё место. Чонгук повернулся к нему. В салоне было темно, только огни города пробегали по его лицу полосами. И он улыбался. Широко. Почти гордо. — Ты вылитый я, — сказал он. — Ты понимаешь это? Вылитый. Та же ярость. Та же ревность. Тот же огонь. Ты мой муж. До мозга костей. Чимин резко повернулся к нему. Глаза горели. Губы дрожали от переполнявших его эмоций — злости, раздражения, и чего-то ещё, чему он не мог дать имя. — Ты ничего не можешь, кроме как трахать, — выплюнул он. — Ты понимаешь это? Только это ты и умеешь. Всё остальное — деньги, власть, запугивание. Но по-настоящему ты умеешь только одно. Трахать. Чонгук моргнул. На секунду в салоне повисла тишина. Потом он коротко бросил Ли: — Останови. Здесь. Машина свернула на обочину. Пустынная дорога, редкие фонари, тени деревьев. Ли вышел без лишних слов, закрыл дверь и отошёл на приличное расстояние. Он уже привык. Чонгук повернулся к Чимину. Глаза у него были чёрные, голодные, безумные. — Ну давай, — сказал он низко, с вызовом. — Покажи мне. Покажи, что я умею только трахать. И Чимин бросился на него. Не как жертва. Не как сломанная кукла. Как равный. Он впился в его губы — жадно, яростно, кусая. Пальцы рвали рубашку, пуговицы летели в стороны. Чонгук рычал в ответ, стягивал с него пиджак, опрокидывал на заднее сиденье. Машина качнулась. — Ненавижу тебя, — прошептал Чимин между поцелуями. — Ненавижу. Ненавижу. Ты сломал меня. Ты забрал меня. Ты... — Да, — рычал Чонгук, входя в него. Резко. Без подготовки. Но Чимину было всё равно. Он хотел этого. Хотел этой грубости. Этой боли. Этого огня. — Да, я сломал тебя. И собрал заново. Для себя. Только для себя. Машина скрипела и качалась на обочине. Тонированные стёкла запотели изнутри. Стоны заполнили салон — громкие, бесстыдные. Чимин царапал спину Чонгука, оставляя новые следы поверх старых. Его ногти разрывали кожу, но альфа только рычал громче. — Ты мой, — выдохнул Чонгук, вбиваясь глубже. — Мой. И ты ревнуешь. Ты ударила его. За меня. Ты мой. Чимин не ответил словами. Он схватил Чонгука за затылок и притянул к себе. Их губы встретились — жадно, голодно, с привкусом крови. Они целовались так, будто пытались сожрать друг друга. — Ненавижу... — снова прошептал Чимин, но теперь в его голосе было что-то другое. Что-то сломанное. Что-то отчаянное. Что-то, что звучало почти как «люблю». — Знаю, — ответил Чонгук, двигаясь внутри него. — Знаю. Но ты здесь. Ты со мной. И ты никуда не уйдёшь. Машина скрипела. Стоны становились громче. Город за окном не спал, но им было всё равно. В этот момент существовали только они двое — альфа и омега, ненависть и страсть, ярость и желание, сплетённые в один жаркий, пульсирующий узел. Чимин кончил с криком. Чонгук — через секунду, заполняя его до краёв. Тишина. Только дыхание. Тяжёлое, сбитое, общее на двоих. Они лежали на заднем сиденье, мокрые от пота, всё ещё сжимая друг друга в объятиях. Чимин уткнулся носом в шею Чонгука. По его щекам текли слёзы — он сам не знал, от чего. — Я ненавижу тебя, — прошептал он в последний раз. Но пальцы его всё ещё сжимали спину альфы. И губы всё ещё касались его кожи. — Я знаю, — прошептал Чонгук в ответ. — Но ты мой. И однажды ты скажешь по-другому. Я подожду. Они вернулись домой глубокой ночью. Чимин едва стоял на ногах — колени подкашивались, бёдра дрожали, между ног саднило так, что каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице. Он попытался выйти из машины сам, но покачнулся и чуть не упал. Чонгук подхватил его мгновенно — одну руку под колени, вторую под спину, поднял на руки, как пушинку. — Я сама, — пробормотал Чимин без особой убеждённости. — Конечно, — усмехнулся Чонгук. — Ты вообще у меня самостоятельный. Особенно когда дерёшься в ресторанах и сидишь в тюрьме. Но сейчас давай я. Чимин хотел возразить, но сил не было. Он просто обмяк в руках альфы и позволил нести себя через холл, в лифт, по коридору, в спальню. От Чонгука пахло потом, сексом и чем-то своим — тёмным, пряным, альфьим. Чимин ненавидел этот запах. И одновременно он его успокаивал. Чонгук опустил его на кровать. Осторожно. Снял с него обувь, помог стянуть остатки одежды. Принёс влажное полотенце, обтёр его тело — аккуратно, почти нежно. Чимин лежал с закрытыми глазами и думал: «Почему он такой? То ломает меня, то носит на руках. То трахает на обочине, то обтирает полотенцем. Я никогда не пойму его». Но когда Чонгук лёг рядом и снова притянул его к себе, Чимин почувствовал, как что-то твёрдое упирается ему в бедро. Он открыл глаза. — Ты издеваешься? — Что? — Чонгук посмотрел на него с невинным выражением лица. — Ты снова хочешь? — в голосе Чимина звенело искреннее изумление. — После всего? После ресторана? После машины? Мы только что... ты только что... сколько можно?! Чонгук пожал плечами. — Ты красивый. Я альфа. Ты рядом. Тёплый. Пахнешь собой. Что ты хочешь от меня? — Я хочу спать! — Чимин почти кричал, но крик сорвался на смех — истерический, измученный. — Ты сексоголик. Ты ненормальный. Ты... ты... — Я люблю тебя, — сказал Чонгук просто. Чимин замолчал. Это слово всё ещё резало. Всё ещё было чужим. Но Чонгук уже перевернул его на спину и навис сверху, и сил сопротивляться не было, и где-то в глубине души — стыдно признаться — он уже не хотел сопротивляться. — Один раз, — прошептал Чимин. — Только один. И я сплю. — Два, — предложил Чонгук. — Ты невыносим. — Зато ты выносим. И очень даже. Чимин застонал — но на этот раз не от боли, а от бессилия перед этим человеком. Чонгук поцеловал его, и кровать заскрипела снова, и весь пентхаус, казалось, уже привык к этому звуку. Прошло три часа. Или четыре. Чимин потерял счёт времени. Он лежал на боку, укрытый одеялом до подбородка, и спал глубоким сном без сновидений. Длинные светлые волосы разметались по подушке. Губы приоткрылись. Дыхание было тихим и ровным. На шее багровела метка, а вокруг неё — свежие засосы. Чонгук не спал. Он сидел на краю кровати и смотрел на мужа. В лунном свете Чимин казался фарфоровым — хрупким, бледным, нереально красивым. Альфа протянул руку и убрал прядь волос с его лица. Коснулся скулы, провёл пальцем по линии челюсти. Чимин не проснулся — только вздохнул чуть глубже. — Ты моя любовь, — прошептал Чонгук. Он наклонился и поцеловал его в лоб. Долго. Нежно. Так, как не целовал никогда — без похоти, без голода, без собственничества. Просто любя. — Ты даже не представляешь, как сильно. Я не умею иначе. Не умею любить вполсилы. Не умею быть нормальным. Но ты — единственное, что имеет для меня значение. Весь мир может сгореть. Лишь бы ты был здесь. Со мной. Он лёг рядом, обнял Чимина и закрыл глаза. Через минуту он тоже уснул — впервые за долгое время спокойно. Потому что муж был рядом. В его руках. В его постели. Навсегда. Чимин не слышал этих слов. Он спал. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где живут сны, ему стало тепло. Он не знал почему. Просто почувствовал — кто-то держит его. Кто-то не отпускает. И это было странно... но не страшно. Почти хорошо. А где-то на грани сна и яви, в его голове пронеслась последняя мысль перед тем, как окончательно провалиться в темноту: «Он сексоголик. Это просто невероятно. Сколько раз за сегодня? В клубе, в отеле, в машине, теперь здесь... Я сбился со счёта. Ему что, вообще мало? Он ненасытный. Он сумасшедший. Я замужем за сумасшедшим сексоголиком, который ещё и говорит, что любит меня... И почему меня это уже не так сильно бесит?» Ответа не было. Только темнота. Только тепло. Только руки альфы, которые держали его даже во сне.

***

Прошло две недели. Две недели странного, шаткого равновесия. Чимин больше не играл роль идеального мужа — он просто жил. Огрызался, когда злился. Смеялся, когда было смешно. Трахался с Чонгуком каждую ночь — иногда яростно, иногда почти нежно. И с каждым днём всё меньше понимал, где заканчивается ненависть и начинается что-то другое. В тот день он вышел на рынок один. Охрана Чонгука держалась на расстоянии — Чимин настоял. Ему хотелось просто погулять, купить фруктов, подышать воздухом, который не пахнет альфой. На нём были светлые льняные брюки и свободная рубашка с глубоким вырезом — открывающая шею, метку, ключицы. Волосы он не стал убирать в ханжеский пучок — просто распустил, и они струились по спине светлыми волнами. Он чувствовал себя... почти хорошо. Почти свободным. А потом он их увидел. Родители стояли у прилавка с тканями. Отец — в своём неизменном тёмном костюме, мать — в сером платье до щиколоток, с неизменным платком на голове. Они заметили его одновременно. Чимин замер. Внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз, в холодную пустоту. — Чимин? — мать шагнула к нему, и её глаза быстро пробежались по его фигуре: открытая шея, распущенные волосы, дорогая одежда, метка на виду. Её лицо исказилось брезгливостью. — Посмотри на себя. Ты выглядишь как... как уличный омега. Ни стыда, ни совести. Где твой платок? Где скромность? Чимин молчал. Слова застряли в горле. Отец подошёл ближе и заговорил — негромко, но каждое слово било как хлыст: — Мы слышали о тебе. Весь город слышал. Ты сидел в тюрьме. Ты публично избил человека. Ты матерился как портовый грузчик. Ты — позор. Мы вырастили тебя в вере, в чистоте, а ты стал... этим. — Мы всегда знали, что ты плохой, — подхватила мать. — Знали с детства. Но теперь это видит каждый. Ты позоришь нас даже после того, как мы избавились от тебя. Господин Чон, наверное, уже жалеет. Богатый альфа, как он, найдёт себе другого. Моложе. Чище. Послушнее. А тебя он бросит, как только надоест. И ты останешься один. Использованный. Никому не нужный. Чимин сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он хотел ответить, но горло сдавило. — И это ещё не всё, — отец достал телефон. — Ты думаешь, мы не знаем? Думаешь, это можно скрыть? Нам прислали. Добрые люди. Он повернул экран. Чимин увидел стоп-кадр. Видео. Та самая запись — из VIP-комнаты клуба. Он, голый, на кровати, с разведёнными ногами, и Чонгук над ним. Лицо Чимина было видно отчётливо. Каждая деталь. Каждая чёртова деталь. Кровь отлила от его лица. Мир закачался. — Откуда... — прошептал он. — Откуда у вас... — Неважно, — мать убрала телефон в сумку. — Важно то, что мы знаем. Весь город скоро узнает. Ты — грязный. Ты — использованный. Ты — шлюха этого мафиози. И когда он тебя бросит, ты будешь ничем. Пылью. — Мы хотели, чтобы ты исчез, — добавил отец. — Исчезни. Сделай всем одолжение. Они развернулись и ушли. Просто ушли, оставив его стоять посреди рынка — с трясущимися руками, с остановившимся сердцем, с единственной мыслью в голове: «Они видели. Все видели. Я никогда не отмоюсь. Я никогда не буду свободным». Чимин хотел исчезнуть. Прямо там. Прямо сейчас. Провалиться сквозь землю. Перестать существовать. Чимин вернулся домой и не сказал ни слова. Он прошёл через холл, не глядя на охрану. Поднялся в спальню. Сел на кровать и уставился в одну точку на стене. В голове крутились слова родителей — «позор», «шлюха», «исчезни». И этот стоп-кадр. Его голое тело. Его лицо. Видео, которое Чонгук обещал хранить в тайне. Кто-то прислал его родителям. Кто-то слил запись. Или Чонгук сам... Нет. Он не мог. Не так. Но кто тогда? Кто ещё мог иметь доступ? И главное — сколько людей уже видели? Кто следующий? Церковь? Соседи? Весь чёртов город? Чимин обхватил голову руками и закрыл глаза. Ему было плохо. Так плохо, как не было даже в день свадьбы. Тогда он был жертвой. Теперь он был... грязным. Публично грязным. И ему хотелось исчезнуть. Чонгук пришёл через час. Он почувствовал неладное сразу — по запаху, по тишине, по тому, как охрана доложила: «Господин Чимин вернулся, ни с кем не говорил, выглядел подавленным». Он вошёл в спальню и увидел мужа, сидящего на кровати с пустым лицом. — Что случилось? — спросил он, подходя ближе. — На тебе лица нет. Чимин не ответил. Даже не пошевелился. Чонгук сел рядом и обнял его. Осторожно. Притянул к себе, погладил по голове. — Эй, — прошептал он. — Что бы ни случилось, ты можешь сказать мне. Я всё решу. Ты знаешь. Чимин молчал. Он не мог сказать. Не мог признаться, что его родители видели ту запись. Не мог спросить, кто её слил. Не мог. Слова застряли внутри, острые, как стекло. Он ничего не рассказал. Только сидел в его объятиях — молчаливый, пустой, раздавленный. — Я устал, — наконец произнёс он. Голос был глухим, безжизненным. — Отстань. Просто отстань. Он упёрся руками в грудь Чонгука и толкнул. Слабо, но альфа почувствовал сопротивление. — Чимин... — Я сказал — отстань! — голос сорвался на крик. Он толкнул снова, сильнее. — Ты не понимаешь! Ты никогда не понимаешь! Тебе нужен только секс! Только это! Больше ничего! Чонгук перехватил его запястья. Мягко, но стальной хваткой. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — сказал он тихо. — И я не отстану. Никогда. Ты мой муж. И когда тебе плохо, я буду рядом. Даже если ты кричишь. Даже если ты толкаешь. Даже если ты ненавидишь меня. Он притянул Чимина к себе. Сильно. Не давая вырваться. Чимин дёрнулся, забился, но Чонгук держал крепко. — Отпусти... — прошептал Чимин, но голос уже дрогнул. — Нет. Чонгук опрокинул его на кровать. Медленно. Без грубости, но не оставляя выбора. Навис сверху, глядя в глаза. — Я не знаю, что случилось сегодня, — сказал он, расстёгивая пуговицы на его рубашке. — Но я знаю одно: ты не один. Ты не будешь один. Никогда. Чимин хотел возразить, но губы Чонгука накрыли его, и слова исчезли. Поцелуй был глубоким, властным, но не злым — скорее отчаянным. Будто Чонгук пытался доказать то, что не мог выразить словами. Одежда полетела на пол, и когда альфа вошёл в него, Чимин застонал — громко, беспомощно, и сам прижался ближе, и сам обхватил ногами его талию. — Вот так, — прошептал Чонгук. — Вот так, мой хороший. Отпусти. Отпусти всё. Чимин стонал и закрывал глаза, и ненавидел себя за то, что тело снова предало его, и ненавидел Чонгука за то, что он опять сделал это, и ненавидел родителей за то, что они всё ещё имели над ним власть. Но больше всего он ненавидел то, что без этих рук, без этого тела, без этого голоса ему было бы ещё хуже. Они не говорили ни о чём. Чимин не рассказал. Чонгук не настаивал. Но альфа чувствовал — что-то случилось. Что-то сломало его мужа, и тот не готов говорить. «Я узнаю, — подумал Чонгук. — Я всё узнаю. И те, кто сделал ему больно, заплатят». Чимин лежал, глядя в потолок, и думал: «Ни дня без секса. Ни одного чёртового дня. Я не знаю, что это — его способ утешать, контролировать или просто зависимость. Но я больше не могу. Я больше не могу так. Сестра и брат сбежали. Они вырвались. Они живут своей жизнью. Почему я не могу? Почему я до сих пор здесь?» Ответа не было. Была только усталость. И руки альфы, которые не отпускали даже во сне. Он думал о побеге. Серьёзно. Впервые за всё время — не как о фантазии, а как о плане. Ему нужны деньги. Документы. Связь с братом или сестрой. Он не знал, где они. Не знал, как их найти. Но он найдёт. «Я стану как они. Я вырвусь. Я исчезну. И никто никогда меня не найдёт. Даже ты, Чонгук. Даже ты». Он закрыл глаза и провалился в сон. На его лице застыло выражение мрачной решимости. Завтра он начнёт планировать. А пока — спать. Спать в объятиях врага, который стал мужем, который стал тюремщиком, который стал... кем? Чимин не знал. И боялся узнать. Потому что ответ мог ему не понравиться.

***

Неделя. Семь дней Чимин жил двойной жизнью — послушный муж днём, беглец ночью. Он откладывал деньги, которые Чонгук щедро давал ему на карманные расходы, прятал их в старой книге на нижней полке. Документы были наготове — паспорт, билет на самолёт до Австралии, купленный через анонимный браузер. Он даже нашёл контакт сестры — через старую школьную подругу, через цепочку сообщений. Минджи ответила коротко: «Приезжай. Я встречу». В тот вечер Чонгук уехал по делам. Охрана в пентхаусе была минимальной — Ли забрал лучших людей с собой. Чимин дождался полуночи, надел неприметную одежду, взял сумку с самым необходимым и вышел через чёрный ход. Аэропорт был близко. Он почти успел. Зона вылета. Чимин стоял в очереди на паспортный контроль. Сердце колотилось так, что заглушало объявления по громкой связи. Он сжимал паспорт вспотевшими пальцами и повторял про себя: «Ещё пять минут. Ещё пять минут, и я свободен. Я вырвался. Я смог». — Чимин. Голос. Тот самый. Низкий, спокойный, смертельно опасный. Чимин обернулся. Чонгук стоял в десяти метрах, засунув руки в карманы пальто. За его спиной — Ли и четверо охранников. Глаза альфы были чёрными. Не злыми — хуже. Спокойными, как океан перед штормом. — Ты куда-то собрался? — спросил Чонгук. — Без меня? Чимин побежал. Он бросился к стойке паспортного контроля, расталкивая людей, крича: «Помогите! Я должен улететь!» Полицейский у стойки выступил вперёд, поднял руку: — Сэр, успокойтесь. Что здесь происходит? Чонгук подошёл. Медленно. Спокойно. Полицейский шагнул к нему: — Сэр, я попрошу вас объяснить... Удар. Один. Короткий, страшный, профессиональный. Полицейский рухнул на пол без сознания. Люди вокруг закричали. Кто-то побежал. Кто-то достал телефон. Но никто не вмешался. Никто не посмел. — Ты что делаешь?! — закричал Чимин, отступая. — Ты ударил полицейского! Ты убийца! Ты чудовище! — Да, — спокойно ответил Чонгук. — Я всё это. Но ты знал это, когда выходил за меня. Знал, когда кусал меня в плечо. Знал, когда стонал подо мной. Ты знал, кто я. Он схватил Чимина за локоть и потащил к выходу. Чимин упирался, кричал, бил его кулаками в грудь, но Чонгук даже не замедлился. Он шёл вперёд, волоча мужа за собой как тряпичную куклу. Машина. Чёрный внедорожник. Ли за рулём. Перегородка поднята. Чонгук швырнул Чимина на заднее сиденье и сел рядом. Двери заблокировались. Машина тронулась. Чимин попытался открыть дверь, но та не поддавалась. — Ты не выйдешь, — сказал Чонгук. — Пока я не разрешу. Он взял Чимина за подбородок. Сильно, заставляя смотреть в глаза. Пальцы сжались до боли. — Как ты посмел? — голос альфы был тихим, но в нём клокотала ярость. — Как ты посмел уйти от меня? После всего? Ты — моё. Моё. Ты забыл? — Я ненавижу тебя! — закричал Чимин. Слёзы брызнули из глаз. — Ненавижу! Я хочу к ним! К сестре! К брату! Я хочу быть свободным! Ты — тюрьма! Ты — чудовище! — Твоя сестра и брат бросили тебя, — отрезал Чонгук. — Они сбежали и забыли о тебе. Никто не искал тебя. Никто не пытался забрать. Только я. Я — единственный, кто хочет тебя. Единственный, кто любит тебя. А ты хочешь к ним? К людям, которые даже не вспоминали о тебе годами? — Лучше к ним, чем с тобой! — выкрикнул Чимин. Чонгук замолчал. На секунду. Только на секунду. А потом он схватил Чимина за затылок и поцеловал. Жёстко. Яростно. Кусая губы. — Ты мой муж, — сказал он, оторвавшись. — До самого конца. До смерти. Ты понял? До. Са-мо-го. Кон-ца. Он нажал кнопку интеркома: — Ли. В загородный дом. Быстро. — Принято, босс. Загородный дом стоял в глухом лесу — большой, мрачный, скрытый от посторонних глаз. Идеальное место для того, что Чонгук планировал. Машина остановилась у ворот. Чимин выскочил из салона и побежал. Он бежал через двор, к деревьям, к свободе, которая была так близко и так далеко. Он слышал шаги позади — спокойные, размеренные. Чонгук не бежал за ним. Он знал, что догонит. Чимин добежал до края двора и упал, споткнувшись о корень. Чонгук подошёл. Поднял его на руки. Чимин бился, кричал, царапался, но альфа держал крепко. — Отпусти! Отпусти меня! Я не хочу! — А я хочу, — ответил Чонгук. — И мои желания важнее. Он внёс его в дом. Дверь захлопнулась. Прямо в коридоре, не доходя до спальни, он развернул Чимина к себе и одним движением разорвал на нём рубашку. Ткань треснула, пуговицы разлетелись по полу. Чимин закричал, попытался вырваться, но Чонгук уже прижал его к стене. Джинсы полетели следом. Первый толчок — грубый, без подготовки. Чимин вскрикнул, но его крик заглушил поцелуй. Чонгук трахал его у стены в коридоре, потом на лестнице, потом в гостиной на ковре перед камином. Он не останавливался. Он наказывал. Каждым движением. Каждым рывком. Каждым словом. — Ты хотел сбежать? — рычал он, вбиваясь глубже. — От меня? Ты думал, я позволю? Ты — моё. Моё. Моё. Чимин стонал. Он уже не кричал — голос сорвался. Он просто лежал и принимал наказание, чувствуя, как тело горит, как внутри всё пульсирует от боли и странного, непрошеного удовольствия. Он ненавидел себя за то, что его тело отвечало. Ненавидел Чонгука за то, что он знал, как довести его до этого состояния. Пять часов спустя. Чимин очнулся в ванной. Горячая вода лилась сверху, заливая лицо. Он лежал в огромной джакузи, а Чонгук держал его на руках и снова двигался внутри. Медленно. Лениво. Будто не было этих пяти часов. Будто не было разорванной одежды в коридоре. Будто не было побега. — Ты... — прошептал Чимин, но слова закончились. Их больше не было. — Я, — согласился Чонгук. — И ты. Здесь. Со мной. Навсегда. Потом был кухонный стол. Чимин хотел есть — он не ел весь день. Он потянулся за яблоком, но Чонгук перехватил его руку, развернул к себе и снова взял. Яблоко упало на пол и покатилось под стол. Чимин вцепился в край столешницы, пока альфа трахал его сзади. Посуда звенела. Стул сломался. Чимин стонал и думал, что больше не выдержит. Но выдержал. Чимин лежал на кровати и не чувствовал ног. Совсем. Они онемели где-то час назад, и теперь он просто лежал, глядя в потолок. Тело ныло. Внутри всё горело. Он даже плакать не мог — слёзы кончились. И самое страшное — где-то глубоко внутри, под болью и унижением, он пожалел о побеге. Не о том, что хотел свободы. А о том, что попытался. Потому что теперь он знал: сбежать невозможно. Чонгук найдёт его везде. На краю света. Под землёй. На другой планете. Найдёт и вернёт. И накажет. Снова. И снова. И снова. Чонгук сидел рядом. Он уже оделся — чёрная рубашка, брюки. Волосы зачёсаны назад. Он выглядел спокойным, но глаза всё ещё горели. Ярость не ушла. Она затаилась. Ждала. Он смотрел на измученного мужа и думал: «Кто-то подтолкнул его. Кто-то дал ему идею. Кто-то помог. Он не мог спланировать это сам — у него не было ресурсов. Сестра? Брат? Кто-то из старых знакомых? Я узнаю. Рано или поздно. Я узнаю, кто вложил ему в голову мысль о побеге. И тогда... тогда этот человек пожалеет, что родился». Он наклонился и поцеловал Чимина в лоб. — Ты останешься здесь на несколько дней, — сказал он. — В этом доме. Подумаешь о своём поведении. Охрана будет снаружи. Территория под сигнализацией. Бежать некуда. Когда я решу, что ты усвоил урок, мы вернёмся в город. Чимин не ответил. Он просто закрыл глаза. Чонгук вышел. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке. Чимин остался один — разбитый, использованный, пленённый. Он смотрел в потолок и думал о сестре. О брате. О свободе, которая была так близко. Может быть, однажды. Может быть. Но не сейчас. Сейчас он был здесь. В золотой клетке. Со сломанными ногами и сломанной волей. И с альфой, который никогда его не отпустит.

***

Прошла неделя. Семь дней в загородном доме. Семь дней наказания, которое постепенно превратилось во что-то другое — не прощение, но перемирие. Чонгук больше не запирал дверь спальни. Чимин больше не пытался бежать. Они вернулись в пентхаус накануне вечером. Утро началось как обычно — с секса. Чонгук проснулся раньше, притянул мужа к себе, вошёл в него медленно, пока Чимин ещё был в полудрёме. Омега застонал, но не сопротивлялся — тело уже привыкло, тело уже ждало. Чонгук кончил глубоко, поцеловал Чимина в плечо и вышел. Направился в душ. Чимин лежал в смятых простынях, чувствуя, как из него вытекает чужое семя, и смотрел в потолок. Час. Чонгук провёл в душе почти час. Чимин слышал шум воды, но не двигался. Он лежал и думал. Думал о побеге, который провалился. О сестре, которая ждала его в Австралии. О свободе, которая была так близко. О родителях, чьи слова до сих пор жгли его изнутри. О видео, которое кто-то слил. О том, что он больше не может так жить. Что-то внутри него сломалось окончательно. Или наоборот — встало на место. Он поднялся с кровати. Надел рубашку Чонгука — первую, что попалась под руку, белую, слишком большую, пахнущую альфой. Подошёл к столу, где лежали бумаги. Достал заранее подготовленный документ. Развод. Всё просто. Подпись — и он свободен. Или нет? Он не знал. Но он должен попытаться. Чонгук вышел из душа — голый, с полотенцем на плечах, волосы мокрые, вода стекает по груди. Он замер в дверях спальни, увидев Чимина, стоящего посреди комнаты с бумагой в руках. — Что это? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Развод, — сказал Чимин. Голос был тихим, но твёрдым. — Я больше так не могу. Подпиши. Я хочу развода. Чонгук пересёк комнату в три шага. Схватил Чимина за лицо — не грубо, но властно, заставляя смотреть в глаза. — Ты с ума сошёл, — прошептал он. — Я не отпущу тебя. Никогда. Ты слышишь? Ни-ко-гда. Он наклонился и поцеловал метку на шее Чимина. Но что-то изменилось. Запах. Запах омеги был другим. Чонгук замер. Втянул воздух. Альфа внутри него взревел — он узнал этот запах. Знал его с детства, с первой течки, с первой охоты. Так пахнут только... Чимин толкнул его. — Всё кончено! — закричал он. — Я хочу развода! Я не могу больше! Ты слышишь?! Я не могу! И вдруг его лицо побледнело. Он схватился за живот. Его стошнило — прямо на пол, на ковёр, на край кровати. Колени подкосились. Глаза закатились. И он рухнул. Чонгук поймал его в последний момент. — Чимин! Чимин! — он тряс его, но омега не отвечал. Бледный, холодный, без сознания. Чонгук подхватил его на руки. Страх — настоящий, животный, липкий — захлестнул его с головой. Он не боялся ничего в этой жизни. Кроме одного. Кроме потери его. — Очнись, — шептал он, бегом спускаясь по лестнице. — Пожалуйста, очнись. Не пугай меня так. Не смей. Слышишь? Не смей. Он чувствовал внутри что-то. Что-то изменилось. Запах Чимина стал другим — не просто омежьим. В нём появилась новая нота. Сладкая. Глубокая. Живая. И Чонгук знал, что это значит. Знал, но боялся поверить. Белая палата. Запах антисептиков. Мониторы пикают ритмично. Чимин лежал на койке, бледный как полотно, но уже в сознании. Он очнулся полчаса назад и смотрел в окно, избегая взгляда Чонгука. Чонгук сидел рядом. Он не отходил ни на шаг. Держал Чимина за руку, хотя тот не отвечал на пожатие. — Подпиши, — тихо сказал Чимин. — Развод. Пожалуйста. Отпусти меня. — Ты мой, — ответил Чонгук ровно. — Ты будешь моим до самого конца. Так что заткнись. Дверь открылась. Вошёл врач — пожилой альфа с седыми висками и усталыми глазами. В руках — планшет с результатами анализов. — Господин Чон, господин Пак-Чон, — он кашлянул. — У меня новости. Результаты ваших анализов... — Говори, — потребовал Чонгук. Врач посмотрел на Чимина, потом на Чонгука, и осторожно произнёс: — Вы беременны. Срок — около трёх недель. Плод здоровый, сердцебиение отчётливое. Поздравляю. Тишина. Чимин смотрел на врача так, будто тот сказал, что завтра наступит конец света. Чонгук замер. Его лицо не изменилось, но глаза вспыхнули. Загорелись. Безумным, диким, счастливым огнём. — Беременный? — прошептал Чимин. — Нет. Нет, этого не может быть. Я... я хотел развода. Я хотел исчезнуть. Я хотел избавиться от всего этого. Какой... какой ребёнок?! — Наш ребёнок, — сказал Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то новое. Благоговение. Счастье. Одержимость, умноженная на тысячу. — Наш. Ты носишь моего ребёнка. Это... это шанс. Новый шанс. Для нас. Он улыбался. Широко. По-настоящему. Так, как не улыбался никогда. — Нет! — крикнул Чимин. — Я не хочу! Я хочу аборт! Слово повисло в воздухе как выстрел. Улыбка сползла с лица Чонгука. Глаза стали чёрными. — Что ты сказал? — Аборт, — повторил Чимин. — Я не буду рожать. Не от тебя. Не в этом браке. Не сейчас. Я хочу избавиться от всего, что связывает меня с тобой. Чонгук встал. Медленно. Повернулся к врачу. Голос его был ледяным: — Выйдите. Сейчас же. И закройте дверь. — Но... — врач попытался возразить. — Я сказал — вон! Врач вылетел из палаты. Дверь закрылась. Чонгук повернул ключ в замке. Чимин вжался в подушку. — Ты не можешь... — начал он. — Ты не можешь заставить меня... Чонгук схватил его за ногу и резко притянул к себе. Чимин вскрикнул. Рубашка Чонгука, которая всё ещё была на нём, задралась, открывая бёдра — голые, без нижнего белья. — Ты — мой муж, — прорычал Чонгук. — И ты беременный. От меня. Ты носишь моего ребёнка. И ты хочешь убить его? Уничтожить? Сбежать? — Я не хочу... — слёзы брызнули из глаз Чимина. — Пожалуйста... — Ты никуда не уйдёшь, — Чонгук навис над ним, расстёгивая брюки. — Ты останешься со мной. Родишь мне ребёнка. И забудешь об аборте. Забудешь о разводе. Забудешь обо всём, кроме нас. Он вошёл в него — резко, грубо, без подготовки. Чимин закричал, но крик сорвался в стон. Койка заскрипела. Громко. Ритмично. На всю палату. — Ты моё, — рычал Чонгук. — Ты и ребёнок. Мои. Навсегда. И ты больше никогда не произнесёшь это слово. Понял? Никогда. Чимин стонал. Он хотел возразить, но тело предало — он сам прижался к нему, сам обхватил ногами, сам зарылся пальцами в его волосы. Кровать скрипела так, что слышно было в коридоре. Стоны — громкие, бесстыдные — заполнили палату. — Мой, — шептал Чонгук. — Мой. И наш ребёнок. — Твой... — выдохнул Чимин в беспамятстве. — Твой... Чонгук кончил с рыком. Чимин — через секунду, выгнувшись дугой. Тишина. Только дыхание. И скрип койки, которая всё ещё качалась. Чонгук не вышел из него. Он остался внутри, наклонился и поцеловал Чимина в губы. — Никаких абортов, — прошептал он. — Никаких разводов. Ты — моё. Вы — мои. До самого конца. Чимин закрыл глаза. По его щекам текли слёзы. Он проиграл. Снова. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли, страха и унижения, шевельнулось что-то ещё. Маленькое. Тёплое. Живое. Они лежали так два часа. В тишине. В больничной палате, где воздух пах антисептиками, а за окном садилось солнце. Чимин лежал на боку, спиной к Чонгуку, но альфа не отпускал его — обнимал сзади, прижимал к себе, уткнувшись носом в его волосы. Никто не говорил ни слова. Просто тишина. Просто дыхание. Просто два человека, которые прошли через ад и почему-то всё ещё были вместе. Чимин смотрел в стену и думал. О родителях, которые продали его и бросили. О сестре и брате, которые сбежали и забыли. О видео, которое кто-то слил. О побеге, который провалился. О ребёнке, который теперь был внутри него. О Чонгуке — чудовище, которое почему-то дрожало от страха, когда он потерял сознание. Которое нёс его на руках в больницу. Которое смотрел на него сейчас не как на собственность, а как на что-то бесценное. И он понял. Здесь, в этой стране, в этом городе, в этой жизни — у них не было шанса. Слишком много прошлого. Слишком много ран. Слишком много глаз, которые смотрели и осуждали. Родители. Сплетники. Полиция. Видео, которое где-то всё ещё хранилось. Здесь они всегда будут чудовищем и его жертвой. Но где-то ещё... где-то, где их никто не знает... может быть, они могли бы стать кем-то другим? Он медленно повернулся. Чонгук открыл глаза и посмотрел на него — настороженно, ожидая чего угодно. Крика. Удара. Просьбы отпустить. Но вместо этого Чимин поднёс руку к его лицу и коснулся пальцами шеи — туда, где под тканью рубашки скрывались два укуса: татуировка с отпечатком его зубов и настоящий шрам от ночи, когда он метил его в ответ. — Давай начнём новую жизнь, — сказал Чимин тихо. Голос был слабым, но спокойным. — В другой стране. Не здесь. Я хочу дать нам шанс. Настоящий. Где о нас никто не знает. Где нет моего прошлого. Где нет твоих врагов. Только мы. И наш ребёнок. Я хочу попробовать. Если ты согласен. Он замолчал на секунду, а потом приподнялся и поцеловал Чонгука — в уголок губ. Легко. Нежно. Так, как не целовал никогда раньше. Чонгук замер. В его глазах — тех самых, что всегда были чёрными и опасными — что-то дрогнуло. Растаяло. Он смотрел на Чимина так, будто не верил своим ушам. — Ты... ты серьёзно? — прошептал он. Голос альфы, который никогда не дрожал, сейчас дрогнул. — Ты хочешь... со мной? Добровольно? — Добровольно, — кивнул Чимин. — Я устал бороться. Я устал ненавидеть. Я устал быть жертвой. Я просто хочу... жить. С тобой. По-настоящему. Если ты сможешь. Если ты готов. Чонгук схватил его за затылок и притянул к себе. Поцеловал — глубоко, страстно, но не грубо. В этом поцелуе было всё: облегчение, благодарность, обещание. — Всё, что захочешь, — прошептал он в губы мужа. — Всё, что угодно. Хочешь другую страну — будет другая страна. Хочешь дом у океана — будет дом у океана. Хочешь начать сначала — начнём. Только будь со мной. Только не уходи. Никогда. — Не уйду, — ответил Чимин. — Если ты пообещаешь мне кое-что. — Что? — Никаких видео. Никаких шантажей. Никакого насилия. Ты хочешь меня — ты говоришь. Я хочу тебя — я говорю. Мы равны. Или мы не будем вместе вообще. Чонгук смотрел на него долго. Потом кивнул. — Обещаю. Я уничтожу все записи. Все до единой. И больше никогда... никогда не сделаю тебе больно. Ты — моё сокровище. Мой муж. Папа моего ребёнка. Я не причиню тебе вреда. Клянусь. Чимин слабо улыбнулся — впервые за долгое время не через силу. Он всё ещё боялся. Всё ещё не доверял до конца. Но он хотел попробовать. Хотел поверить. — Сегодня вечером, — сказал Чонгук, и его голос звучал по-деловому, но в нём прорывалось мальчишеское возбуждение. — Мы уедем сегодня вечером. Только мы вдвоём. Никакой охраны в доме. Никакого Ли за спиной. Только ты и я. Я знаю место — остров, частный, тёплый. Там нас никто не найдёт. Начнём там. А потом выберем страну. Любую. Какую захочешь. — Ты сумасшедший, — сказал Чимин, но теперь в его голосе не было ненависти. Только усталая нежность. — Всё всегда решаешь за секунду. — Я ждал тебя всю жизнь, — ответил Чонгук. — Я не собираюсь ждать больше ни секунды. Он встал с койки, всё ещё голый, и начал одеваться. Потом помог Чимину подняться, заботливо поправил на нём рубашку — свою рубашку, которая всё ещё была на омеге. Позвонил Ли: — Готовь самолёт. Сегодня вечером. Маршрут — остров. Потом видно будет. И ещё... найди и уничтожь все копии того видео. Все. До единой. Если хоть одна утечёт — ты знаешь, что будет. — Принято, босс, — голос Ли звучал удивлённо, но он не задавал вопросов. Чонгук убрал телефон и повернулся к Чимину: — Готов? — Нет, — честно ответил Чимин. — Но я поеду. — Этого достаточно. Он взял Чимина за руку и вывел из палаты. Медсёстры и врачи провожали их изумлёнными взглядами — никто не смел ничего сказать. В коридоре пахло больницей, но Чимину казалось, что он дышит впервые за много лет. Впереди была новая жизнь. Неизвестная. Пугающая. Но его собственная. И он не собирался упускать этот шанс.

***

Дом семьи Пак. Тишина. Вечер. Они узнали через три дня после того, как Чимин улетел. Соседка — та самая, что всегда сидела в первом ряду в церкви и собирала сплетни как монеты, — сообщила с наигранным сочувствием: «Ваш младший сын уехал в Италию. С мужем. Говорят, навсегда». Мать не ответила. Просто закрыла дверь и стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. Отец молча прошёл в гостиную и сел в своё кресло — то самое, с которого он годами читал нотации и выносил приговоры. Теперь оно просто скрипнуло под его весом. Жалобно. Как старый пёс, которого бросили. Они сидели в тишине. Дом давил. Слишком большой для двоих. Слишком пустой. Раньше в нём звучали шаги — детские, потом подростковые, потом шаги Чимина, последнего, кто оставался. Теперь — ничего. Только тиканье часов на стене и ветер за окном. — Он уехал, — произнесла мать. Голос её был сухим и безжизненным. — Как и те двое. Как Минджи. Как Джунхо. Все уехали. Все бросили нас. — Он был полон греха, — ответил отец, но слова прозвучали пусто. Заученная пластинка, которую он ставил годами. — Он опозорил нас. Он... — Замолчи, — перебила мать. Отец поднял голову. Она никогда не перебивала его. Никогда. — Замолчи, — повторила она. — Хватит. Я больше не могу это слышать. Грех. Позор. Святость. Мы твердили эти слова всю жизнь. И что осталось? Где наши дети? Она встала. Подошла к окну. На подоконнике стояла старая фотография — трое детей. Минджи с бантами, Джунхо с разбитой коленкой, маленький Чимин, который щурится от солнца и смеётся. Мать взяла рамку в руки, и пальцы её задрожали. — Мы не были идеальными родителями, — сказала она тихо. — Мы вообще не были хорошими. Мы думали, что строгость — это любовь. Что контроль — это забота. Что если мы заставим их молиться достаточно усердно, они станут святыми. Но мы просто душили их. Одного за другим. Пока они не сбежали. — Мы хотели как лучше, — пробормотал отец, но голос его звучал неуверенно. — Мы учили их вере. Мы защищали их от мира... — Мы защищали их от жизни, — мать поставила фотографию обратно. — А жизнь всё равно нашла их. И знаешь что? Они выжили. Все трое. Без нас. Минджи живёт в Австралии. У неё муж и дети, которых мы никогда не увидим. Джунхо счастлив со своим альфой, а мы даже не знаем, как его зовут. А Чимин... Чимин, которого мы продали этому мафиози как товар, уехал в Италию. И знаешь, что самое страшное? Он, кажется, полюбил его. По-настоящему. Несмотря ни на что. Отец закрыл лицо руками. — Мы потеряли их, — прошептал он. — Всех. Мы хотели вырастить святых, а вырастили чужих людей. Они нам даже не звонят. — А должны? — мать повернулась к нему. — Что мы сделали, чтобы они звонили? Мы прокляли Минджи. Мы вычеркнули Джунхо. Мы сказали Чимину, что он позор. Мы отреклись от каждого из них. Мы не родители. Мы судьи. Мы палачи в мантиях праведников. Тишина. Долгая. Тяжёлая. Часы на стене пробили девять. — Мы сами полны грехов, — сказала мать. — Гордыня. Жестокость. Лицемерие. Мы ходили в церковь каждое воскресенье и осуждали всех вокруг, но своих детей мы не любили. Мы любили только своё отражение в них. Свою правоту. Свою святость. А святости не было. Была только гордыня, которая сожрала нашу семью. Отец поднял голову. Глаза его были красными. — Ты думаешь... они когда-нибудь простят нас? Мать покачала головой. — Не в этой жизни. Может быть, в следующей. Может быть, там нам дадут ещё один шанс. И мы не будем строгими. Не будем душить. Не будем требовать невозможного. Может быть, там мы сможем просто обнять их и сказать, что любим. Просто любим. Без условий. Без правил. Без наказаний. Она подошла к мужу и села рядом. Взяла его за руку. — Чимин был единственным, кто пытался нас любить. Несмотря ни на что. Он играл роль, которую мы ему навязали. Он носил этот чёртов платок. Он молился нашими молитвами. Он терпел. До последнего. Даже когда мы продали его, он не проклял нас сразу. Он просто смотрел. Своими большими глазами. И ждал, что мы одумаемся. А мы не одумались. — Мы замучили их, — прошептал отец. — Мы душили их нашей любовью, которая была не любовью, а тюрьмой. И теперь мы одни. Это наше наказание. Мы хотели быть святыми, но стали просто одинокими стариками в пустом доме. Без детей. Без внуков. Без будущего. — Пусть они будут счастливы, — сказала мать. — Все трое. Пусть Минджи растит своих детей и не повторяет наших ошибок. Пусть Джунхо живёт со своим альфой и не прячется. Пусть Чимин... пусть этот мафиози действительно любит его. Пусть у них всё получится. Пусть они будут счастливее нас. Отец встал. Подошёл к фотографии на подоконнике. Взял её в руки и долго смотрел. — Может быть, — сказал он. — Может быть, в следующей жизни. Мы начнём сначала. И я не буду кричать. И ты не будешь осуждать. И мы просто будем рядом. Просто будем их родителями. Без всех этих «должен» и «нельзя». Просто любовь. Этого достаточно. Мать подошла к нему. Встала рядом. Положила голову ему на плечо. Старые, уставшие, сломленные люди в пустом доме, который когда-то был полон детских голосов. — Мы не были лучшими, — прошептала она. — Мы были худшими. Мы думали, что знаем истину, но мы даже не знали своих детей. Теперь мы это понимаем. Слишком поздно. Но пусть они будут счастливы. Пусть их хранит Бог. И пусть они простят нас. Когда-нибудь. Не сейчас. Но когда-нибудь. Они стояли вдвоём у окна. За стеклом садилось солнце. Где-то далеко, за тысячи километров, в Италии, их младший сын смотрел на то же солнце. Он не думал о них. Он думал о будущем. О ребёнке. О муже. О новой жизни, которую они начали. Он не знал, что в этот самый момент его родители впервые в жизни плакали не от злости, а от раскаяния. Он бы не поверил, даже если бы ему рассказали. Но это было правдой. Слишком поздно. Но правдой. «Простите нас, — беззвучно прошептала мать, глядя на закатное небо. — Если сможете. Когда-нибудь. Мы не заслуживаем прощения. Но мы будем ждать. И молиться. За вас. Не за себя». Дом молчал. Дети не вернутся. Но где-то в глубине души старые ханжи знали: это правильно. Так должно быть. Птицы должны вылетать из клетки. Даже если клетка построена с любовью. Даже если она позолочена молитвами. Клетка есть клетка. А их дети теперь летят свободно. И это единственное, что имеет значение.

***

Италия. Новый дом. Новая жизнь. Они выбрали небольшой городок на побережье — белые стены, черепичные крыши, бескрайнее синее море за окнами. Дом стоял на холме, в окружении оливковых деревьев и кипарисов, вдали от любопытных глаз. Никто не знал, кто они. Никто не шептался за спиной. Здесь не было ни мафии, ни ханжей-родителей, ни сплетен, ни видео, ни грязного прошлого. Только они двое и ребёнок, который рос внутри Чимина. Чонгук сидел на террасе, когда Чимин вышел к нему. Беременность уже была заметна — небольшой округлившийся живот под свободной льняной рубашкой заставлял альфу внутри Чонгука мурлыкать от собственнической гордости. Чимин держал в руках чашку травяного чая и выглядел... спокойным. Таким, каким Чонгук не видел его никогда. — Нам надо поговорить, — сказал Чимин. Чонгук напрягся. За эти месяцы он научился бояться этих слов. Но Чимин сел рядом и положил руку ему на колено — жест, который всё ещё был непривычным для них обоих. — Условия, — сказал Чимин. — У меня есть условия. Ты обещал, что мы будем равны. Пришло время это доказать. Чонгук медленно кивнул. Он помнил своё обещание, данное в больничной палате. И он собирался сдержать его. Чего бы это ни стоило. Чимин глубоко вздохнул и начал говорить. Каждое слово было продуманным, взвешенным — он явно готовился к этому разговору не один день. — Первое. Никаких записей. Никаких камер в нашем доме. Никаких фотографий без моего согласия. То, что происходит между нами — остаётся между нами. Если я узнаю, что ты снимаешь меня без спроса, я заберу ребёнка и уйду. И ты знаешь, что я это сделаю. — Понял, — кивнул Чонгук. — Камер нет. Я уже убрал их. Все до единой. — Второе. Ты не контролируешь меня. Никакой слежки. Никаких отчётов от охраны о том, куда я хожу и с кем говорю. Если я захочу пойти на рынок один — я пойду один. Если захочу поехать в город — поеду. У меня будет свой телефон, свои деньги, своя жизнь. Ты не держишь меня в клетке. Хватит. Чонгук сжал челюсти. Это было самое трудное. Инстинкты альфы требовали контролировать, оберегать, запирать. Но он сдержался. — Хорошо, — сказал он, и голос его прозвучал почти спокойно. — Но охрана на расстоянии. Хотя бы один человек. Ради моей паранойи. — Ради твоей паранойи — ладно, — Чимин слабо улыбнулся. — Один человек. На расстоянии. Без отчётов о каждом моём шаге. — Принято. — Третье, — Чимин сделал паузу. Это условие было самым важным. — Я хочу найти сестру и брата. По-настоящему. Позвонить им. Увидеться. Я хочу, чтобы они знали моего ребёнка. Я хочу, чтобы у меня снова была семья. И ты не будешь этому мешать. Чонгук долго молчал. Он помнил, как Чимин пытался сбежать к ним. Помнил, как кричал «я хочу к ним». Ревность шевельнулась где-то глубоко, но он подавил её. — Если они захотят тебя видеть — я не против, — сказал он наконец. — Но если они снова бросят тебя... — Это моя боль, — перебил Чимин. — Не твоя. Если они бросят — я справлюсь. Но я хочу попытаться. Чонгук кивнул. — Четвёртое, — Чимин поднял на него глаза. — Ребёнок. Ты будешь хорошим отцом. Не таким, как наши родители. Ты не будешь давить на него. Не будешь запирать. Не будешь требовать невозможного. Ты дашь ему свободу и любовь. И ты никогда, слышишь, никогда не будешь использовать его, чтобы манипулировать мной. — Никогда, — согласился Чонгук. — Я не мои родители. И не твои. Я убью любого, кто попытается сделать с нашим ребёнком то, что сделали с нами. — Пятое, — голос Чимина смягчился. — Ты прекращаешь убивать людей. По крайней мере, без крайней необходимости. Я знаю, кто ты. Я знаю, чем ты занимался. Но теперь у нас ребёнок. Я не хочу, чтобы он вырос над трупами. Если это возможно — ты выходишь из игры. Чонгук замер. Это было сложнее всего. Империя, бизнес, влияние — всё это было частью его. Но Чимин смотрел на него, и в его глазах была не ненависть, а надежда. — Я не могу выйти полностью, — сказал он честно. — Есть обязательства. Есть люди, которые зависят от меня. Но я могу сократить. Убрать грязь. Передать дела доверенным. Я сделаю это. Ради тебя. Ради него. Чимин кивнул. Он ожидал такой ответ. — Шестое, — он чуть покраснел, но продолжил твёрдо. — Секс. Ты больше не берёшь меня силой. Никогда. Если я говорю «нет» — это значит «нет». Ты не наказываешь меня через постель. Ты не трахаешь меня, чтобы доказать свою власть. Ты спрашиваешь. Ты ждёшь. Я тоже хочу тебя, но я хочу, чтобы это было по-человечески. Не как у зверей. Чонгук взял его за руку. Поднёс к губам и поцеловал ладонь. — Я обещаю, — сказал он. — Больше никакого насилия. Ты захочешь — я буду. Ты не захочешь — я подожду. Я не причиню тебе боль. Никогда. Чимин выдохнул. Плечи его, напряжённые весь разговор, расслабились. — И ещё одно, — добавил он. — Последнее. — Говори. — Я хочу открыть своё дело, — сказал Чимин. — Небольшое. Может быть, галерею или кафе. Что-то, что будет моим. Я не хочу просто сидеть дома и ждать тебя. Я хочу быть кем-то. Самим собой. У меня есть голова на плечах, и я хочу ею пользоваться. Чонгук улыбнулся. Впервые за долгое время — тепло и искренне. — Я знал, что ты это скажешь, — ответил он. — Ты слишком умный, чтобы просто сидеть дома. Я помогу. Чем захочешь. Деньги, связи, помещение. Но бизнес — твой. Полностью. Чимин наклонился и поцеловал его. Медленно. Нежно. Так, как целуют не врага, не тюремщика, не насильника. Так, как целуют мужчину, с которым хотят прожить жизнь. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что слушаешь. За то, что меняешься. Я знаю, как тебе тяжело. — Ты даже не представляешь, — усмехнулся Чонгук. — Каждое твоё условие — это удар по моим инстинктам. Но я сделаю это. Всё. Потому что ты — единственное, что имеет значение. Ты и наш сын. — Может быть, дочь, — поправил Чимин. — Сын. Я чувствую. — Дочь. Я знаю. Чонгук рассмеялся — легко, свободно. Так, как не смеялся никогда в жизни. Чимин смотрел на него и думал, что они оба изменились. Чудовище, которое силой взяло его, которое шантажировало, которое запирало и наказывало, теперь сидит на террасе итальянского дома, смеётся и спорит о поле будущего ребёнка. А он сам — сломанный, проданный собственными родителями омега, — диктует условия и целует своего мужа по собственной воле. «Может быть, у нас получится, — подумал Чимин. — Может быть, мы действительно сможем быть счастливы». Чонгук обнял его, прижал к себе и положил руку на живот — туда, где росла их новая жизнь. — Кстати, — сказал он. — Твои условия приняты. Но у меня тоже есть одно. — Какое? — Чимин напрягся. — Ты больше никогда не произносишь слово «развод». Никогда. Это моё единственное условие. Ты — моё. Я — твой. До конца. Чимин улыбнулся. — По рукам.

***

Пять лет спустя. Италия. Побережье. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в персиковый и золотой. С террасы белого дома на холме открывался вид на бескрайнее море — спокойное, искрящееся, бесконечно синее. Оливковые деревья отбрасывали длинные тени на выложенную камнем дорожку, по которой бежал маленький мальчик с растрёпанными тёмными волосами и звонким смехом. — Папа! Папа! Смотри, какую ящерицу я поймал! Чонгук обернулся. Ему было тридцать восемь, но сейчас, с закатанными рукавами рубашки и босыми ногами, он совсем не походил на бывшего главу мафиозного клана. Он был просто отцом. Просто мужем. Просто счастливым человеком. — Дай-ка посмотреть, — он присел на корточки и заглянул в сложенные ладошки сына. — Впечатляющий экземпляр. Но мы её отпустим, хорошо? У неё тоже есть семья. — Как у нас? — мальчик поднял большие глаза — карие, как у Чонгука, но с длинными ресницами Чимина. — Как у нас, — кивнул альфа. Мальчик осторожно разжал ладони, и ящерица юркнула в траву. Он проводил её взглядом, а потом побежал дальше — к качелям, которые Чонгук построил своими руками в прошлом году. Чимин вышел на террасу с двумя чашками чая. Ему было двадцать восемь. Светлые волосы он отрастил ещё длиннее, но теперь собирал их в небрежный пучок. На нём была свободная рубашка и лёгкие брюки. В ушах поблёскивали серьги — маленькие жемчужины, подарок Чонгука на третью годовщину. Он выглядел спокойным и уверенным — не сломленным, не напуганным, а по-настоящему счастливым. — Опять ящерицы? — спросил он, подавая чай. — Опять, — усмехнулся Чонгук. — Он весь в тебя. Такой же любопытный. — А характер в тебя, — Чимин сел рядом. — Упрямый. Властный. Весь дом построил по струнке. Чонгук фыркнул: — Это не властность. Это организаторские способности. — Конечно, — Чимин улыбнулся и отпил чай. — Наша дочь, кстати, проснулась. Няня её кормит. Она спрашивала, где папочка. — И что ты сказал? — Что папочка ловит ящериц с нашим сыном. Она сказала «фу». Они рассмеялись. Смех разнёсся над террасой — лёгкий, свободный, такой, какого у них не было в прошлой жизни.

***

Вечером, когда дети уснули, Чимин и Чонгук сидели в гостиной у камина. В доме пахло деревом, травами и чем-то уютным — тем, что называют домом, а не просто местом, где живёшь. За окном стрекотали цикады. Море тихо вздыхало внизу. — Я получил письмо, — сказал Чимин. Чонгук насторожился. Даже спустя пять лет старые инстинкты никуда не делись. — От кого? — От моих родителей. Тишина. Чонгук ничего не сказал. Он помнил всё — как они продали Чимина, как отреклись от него, как разбили ему сердце. Но он ждал. — Они пишут, что были не правы, — Чимин говорил спокойно. — Что потеряли всех детей и теперь понимают, почему. Они не просят прощения. Они просто... прощаются. Сказали, что не заслуживают нас, но молятся за нас каждый день. И просят передать тебе спасибо. — Мне? — Чонгук поднял бровь. — «Спасибо господину Чону за то, что дал нашему сыну то, чего не смогли дать мы. Свободу и любовь». Так и написано. Чонгук долго смотрел в огонь. Потом повернулся к мужу: — Ты ответишь? Чимин покачал головой: — Нет. Я их простил, но возвращаться не хочу. У меня теперь другая семья. Ты. Дети. Этого достаточно. Чонгук притянул его к себе. Чимин прижался к его груди и закрыл глаза. — Знаешь, о чём я думаю? — прошептал он. — О чём? — Если бы мне пять лет назад сказали, что я буду сидеть в Италии, в собственном доме, с мужем, которого я люблю, и с двумя детьми, которые спят наверху... я бы не поверил. Я бы подумал, что это жестокая шутка. Тогда я мечтал только об одном — сбежать от тебя. А теперь... теперь я не могу представить жизни без тебя. Чонгук поцеловал его в макушку. — А я с первого дня знал, что мы будем здесь. Знал, что ты полюбишь меня. Знал, что у нас всё получится. — Ты был одержимым психом, — напомнил Чимин. — Я и сейчас одержимый псих, — согласился Чонгук. — Просто теперь у меня есть ты. И дети. И дом. И мне больше никого не нужно убивать, чтобы чувствовать себя живым. Чимин тихо рассмеялся. — Это самый романтичный бред, который я когда-либо слышал. — Зато честный. Они сидели у камина, обнявшись. Наверху спали дети — Сонхо и Минджи, названная в честь сестры Чимина, с которой он наконец воссоединился три года назад. На стенах висели фотографии — свадебная, где Чимин ещё смотрел в пол, и другая, где он уже смеётся; первый день рождения сына; поездка в Австралию к Минджи; общая фотография с братом Джунхо и его мужем. Жизнь, которая родилась из боли, шантажа и одержимости, но стала чем-то настоящим. Чонгук коснулся старой татуировки на плече — след зубов Чимина. За пять лет он добавил к ней новые: имена детей, дату переезда в Италию, маленькое сердце, которое они с Чимином набили вместе в годовщину. — О чём думаешь? — спросил Чимин, заметив его взгляд. — О том, что я счастлив, — ответил Чонгук. — По-настоящему счастлив. Впервые в жизни. И всё благодаря тебе. — Я тоже, — Чимин поднял голову и поцеловал его. — Благодаря нам. Италия. Ночь. Море за окном дышало ровно и спокойно. Где-то далеко, за тысячи километров, в Корее, старые ханжи смотрели на ту же луну. Они потеряли всё, но обрели смирение. А здесь, в белом доме на холме, жила семья — не идеальная, но настоящая. Альфа, который научился любить, а не владеть. Омега, который научился доверять, а не бояться. И двое детей, которые никогда не узнают, через что прошли их родители, но всегда будут чувствовать себя любимыми.