Калейдоскоп

Замок гримёрки вновь клинит, Дане лень спускаться к администратору и просить запасной ключ. Прошлый он успешно в окно выкинул, когда разозлился их переглядкам на велочелноке. Вспоминает, что в прошлый раз, когда заело, он выбил дверь ногой, и ему пришлось потом три дня через общий балкон лезть к девчонкам. Один раз ему не повезло: он закемарил, и Земфира шанс не упустила — да ресницы ему подкрутила. Он вздыхает, трёт переносицу и внезапно вспоминает: под подоконником, там, где краска облупилась звёздочкой, завалялась канцелярская скрепка. Видимо, менеджеры оставили, носясь с райдером олимпийцев, закрепляя кучу бумажной волокиты. Как хорошо, что вот Ярику хватает батончиков с дыней, которые он крадёт из его рюкзака. Друг, только за такую взятку хранит молчание от лидера зелёных, что держится на фантиках и футболке мерча "TOPDOG". Даня кажется себе самым токсичным человеком на этом шоу, когда через знакомых смотрит отрывки монтажа. Редакторы любят его крупные планы: брови сведены, губы в нитку, пальцы дробят по колену. Они не показывают, как он потом цепляется взглядом за Никиту. И его сносит. Как сносило на Шри-Ланке, куда он с Горячевым гонял. Выгибает скрепку, но представляет только спину Крюкова тогда между стенами, когда он поджатый его хвост прикрывал. Мол, грозился же встать на место Александровой, а сам вновь зассал и отправил Никиту, которому потом всё защемило. В силу возраста пошутил тогда Даня, на что получил неодобрительный взгляд от Панжинского. Руки трясутся — то ли от кофе, то ли от мысли, что Саня сейчас круги вокруг нарезает и его ключом бренчит, так, чтоб он лыжника зелёного не затащил на диванчик гримёрки. Даня ревнует, и это совершенно не сходится с его токсичностью. А вот Крюков — еблан. Так и не научился тише дышать, чтоб не мешать думать Дане, как нагибать серых и косить под ноль оранжевых. Вместо этого он слышит скрежет скрепки и знает, что через минуту дверь откроется. В реальности он выковыривает замок за семь секунд. В своей голове — за месяц терапии. — Я смотрю, ты победил дверь, — Соня возникла на пороге без стука, сунула руки в карманы худи и прислонилась к косяку. — Скрепка, значит. Романтик. Даня не обернулся. Смотрел вниз, где Саня нарезал круги, бегая перед съёмкой синхронов. Белая футболка полощется, волосы назад — специально, чтобы Никита видел. — Чего пришла? — спросил он не глядя. — Ярик батончики твои сожрал. Сказал: дыня — огонь, спиздил бы ещё, но совестно. — Соня шагнула внутрь, села на край стола. — Ты какой-то дёрганый. — Замок клинил. — Ты его уже открыл. Алеев промолчал. Она умела считывать его раньше, чем он сам успевал придумать оправдание. — Сонь, — начал он медленно, — ты же знаешь… Она кивнула. Модель была одной из немногих, кто знал правду. Если бы он мог, сказал бы Крюкову, что его поведение по отношению к Сане режет даже его бойцовскую гордость перочинным ножиком.Правда через неделю к ревности прибавился и азарт. Каждый его рубль, поставленный на Никиту. С первых же дней битвы сезонов Даня влез в тотализатор, который мутили ребята с продакшена. Ставки на то, кто выиграет этап, кто первым сольётся, кто кого перебесит. Даня поставил на Крюкова всё: свой гонорар, свои кроссовки, даже право первой очереди на душ после испытаний. С тех пор он жил в режиме «Никита должен быть лучшим — иначе я труп». И сейчас, глядя, как Саша красуется перед камерами, Даня видел не просто соперника. Он видел угрозу своему банковскому счёту. Если Никита отвлечётся и ляжет под оранжевого Панжинского — Даня останется без копейки, без кроссовок и будет мыться последним, когда вода уже остынет. Или его любовь потеряет весь смысл. — Я ревную, — выплюнул он, будто признался в самом смертном грехе. — К Панжинскому? — Соня даже не удивилась. — Ко всему. К тому, как Никита смотрит на него. К тому, как они вдвоём… — он запнулся, сжал скрепку так, что она впилась в ладонь. Соня помолчала. Поправила ремешок часов. — Дань, — сказала она тихо, — а Никита знает? — Про ревность? Про то, что я не так просто руку на его спине задерживаю на долю секунды? Нет. И не узнает. Я скорее сдамся, чем… — Чем скажешь ему правду. Александрова нежно опустилась на диван, закинула ногу на подлокотник. Они молчали, и никто не осмелился нарушить непрекословность тайны кроме этих двоих. Сонька щёлкнула зажигалкой, и всё горело впустую, тратя топливо на воздух, которым дышит, увы,только один. Модель глянула в окно, поднося к раме потухающий костерок, и сам парень понимал, что их интрижка второго сезона — всего лишь несмешная задумка продюсеров. Внизу на улице Панжинский остановился, достал телефон, набрал что-то. Через секунду у Дани завибрировало в кармане. Он не полез за ним. Знал: это не Никита. — Ты думаешь, твоя токсичность — это главная проблема? — спросила Соня вдруг серьёзно. — Дань, он такой же. Никита. Просто он не кричит, он тихо… ломает. Каждого, кто держит палку упорно кроша снег. Регбист её уже не слышал. На экране всплыла новая сторис. Ярик выложил видео с улицы, кажется, там Пейз захотел на скейт встать. Это улыбнуло, но задний план вдруг зацепил сильнее. Там Никита стоял, прислонившись к стене, а рядом с ним маячил Саша. Важно было то, как он смеялся. И как Никита улыбался в ответ. И как его рука легла на его рукав — легонько, небрежно, будто она имела на это право. И важнее всего было то, что Крюков не убрал руку. Даня замер. Кипяток, налитый в стакан из кулера, плеснулся на пальцы — горячо, но он не почувствовал. Он прокрутил сторис три раза. Потом ещё два. Потом написал Ярику в личку: «Что происходит?». Горячев ответил через минуту: «Понятия не имею, но Крюков лыбится как дурак». И этот ответ — «как дурак» — задел сильнее, чем сама картинка. Потому что Никита так улыбался только Дане. Или он так думал. Он отшвырнул телефон. Тот упал на пуфик и обиженно звякнул. Даня встал, прошёлся по гримёрке — три шага туда, три обратно. Руки тряслись. Ревность поднималась откуда-то из живота, липкая, горячая, неконтролируемая. Но теперь к ней примешивался холодный расчёт: «Если Крюков проебёт этап, я буду должен Ярику полгода оплачивать завтраки в постель». «Ты не имеешь права, — подумал он про Никиту. — Ты мой. Ты всегда говорил, что я твой, но и ты — мой». Он ненавидел эту мысль. Потому что она была правдой. Потому что Соня назвала это токсичностью. Потому что он знал — это нездорово, неправильно, но ничего не мог с собой сделать. Где-то в коридоре засмеялись. Серые. — Чего вы? — спросил Даня подозрительно. — Так, ничё, просто мимо проходили. — Ну и шли бы дальше, — огрызнулся Алеев. Все — это нездорово, неправильно, но ничего не мог с собой сделать. Ставка — это обязательство. А обязательства он выполнял всегда. Соня улыбнулась — той улыбкой, которая всегда означала, что она что-то задумала. И её руки быстро написали Яру, чтобы тот нёс свою пятую точку к ней для решения деликатной проблемы. — Ты какой-то дёрганый, Дань. Опять кофе перепил? Или ставки пересчитываешь? — ляпнул в шутку Пейзулла. — Отвали, — буркнул он и ушёл обратно. Он не видел, как они переглянулись и отправили дагестанца подальше — не подслушивать их разговор. «У нас девичьи секретики, иди, иди». Свидетель не слышал, как Горячев сказал шёпотом: «Надо сказать Крюкову, пусть сам разбирается». И как Соня кивнула: «Да, это уже не наша игра».

***

Через полчаса Даня сидел в раздевалке перед мотором допов и тупо смотрел в стену. Он уже перестал листать сторис, перестал пить кофе, перестал думать. Он просто сидел и чувствовал, как внутри всё кипит. Ревность только глубже зарылась, пустила корни где-то под рёбрами. И вместе с ней стучала цифра проигрыша — шестьсот тысяч, которые уйдут в чужой карман, если Никита не соберётся. Дверь открылась со скрипом. Никита вошёл, закрыл за собой, щёлкнул замком. Встал у двери, скрестил руки на груди, глядя на Алеева сверху вниз. Тот даже не шелохнулся. — Ярик рассказал, — сказал Никита тихо, без эмоций. Даня вздрогнул. Обернулся. — Что рассказал? — Про ставки. Про то, что ты поставил на меня всё. Про кроссовки, про душ, про шестьсот тысяч. Про то, что ты боишься моего проигрыша больше, чем ухода к Саше. — Это не так, — выдавил Даня, но голос предательски дрогнул. — Не так? — Никита шагнул ближе, и в каждом его движении читалась опасность. — Тогда почему ты не сказал мне сам? Почему я узнаю от Ярика, что для тебя я — актив, лошадь, на которую ты ставишь, а не человек, с которым ты спишь? — Ты не понимаешь… — Я всё понимаю, — Никита подошёл вплотную, взял Даню за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты боишься, что я проиграю, потому что тогда ты останешься ни с чем. Но есть одна вещь, которую ты упустил, малыш, — Никита облизнулся. — Что? Никита усмехнулся — криво, почти зло. — Я тоже могу делать ставки. И сейчас я ставлю на то, что ты, Данечка, будешь умолять меня не проигрывать. Но не ради денег. А ради меня. Он наклонился, почти касаясь губами уха Дани, и прошептал: — Ты поставил на меня, не спросив. Значит, теперь я буду решать, как отрабатывать этот выигрыш. И наказание будет долгим. Даня сглотнул. Горло пересохло. Никита был близко — слишком близко, его дыхание обжигало кожу, а пальцы всё ещё сжимали подбородок, не давая отвернуться. — Ты не имеешь права, — выдохнул Даня. — Имею. Потому что ты сам меня им наделил, когда поставил на кон всё, что у тебя было. Теперь я — твой банк, твой букмекер, твой судья. И я решаю, как ты будешь платить. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Дани — растерянное. — Знаешь, что я хочу? — спросил Крюков, проведя большим пальцем по скуле Дани. — Я хочу, чтобы ты перестал бояться моего проигрыша. Потому что я никогда не проигрываю там, где дело касается тебя. Но я хочу, чтобы ты заплатил мне за то, что использовал моё имя как фишку. Он резко толкнул Даню назад — тот упал на скамейку в углу, не успев даже охнуть. Никита навис сверху, опёрся руками по бокам, загоняя в ловушку. — Наказание первое, — сказал он, глядя в глаза регбиста, — ты сейчас скажешь мне вслух, что я тебе нужен не ради денег. Скажи это честно, без шуток, без твоей иронии. Даня смотрел снизу вверх. Сердце колотилось где-то в горле, но внутри вдруг отпустило — вся ревность, все расчёты исчезли, остался только этот человек, нависающий над ним, требующий правды. — Ты мне нужен, — выдавил Даня. — Просто ты. Не ставка. Ты. Всегда. Никита улыбнулся — на этот раз мягче, по-настоящему. — А теперь наказание второе, — он наклонился, поцеловал Даню в шею, чуть прикусил, и тот выгнулся, не сдержав стона. — Ты больше никогда не ставишь на меня без моего ведома. Если хочешь поставить — ставь на то, что я буду с тобой после каждого этапа. Это единственная гарантированная победа. Он целовал его жадно, собственнически, заставляя забыть про любые цифры и проценты. Руки Никиты блуждали по телу Дани, сминали ткань, оставляли горячие следы. — И запомни, — выдохнул Крюков между поцелуями, — я теперь знаю все твои слабые места. Не только в игре. И если ты ещё раз попытаешься решать за меня — я сделаю так, что ты не сможешь сидеть неделю. Понял? Даня кивнул, не в силах говорить. Внутри всё не угасало, осталась болезненная потребность в этом человеке. — Понял, — прохрипел он. Никита усмехнулся, ещё раз носом потёрся об щёку, как ленивый кот, съевший свою рыбку вместе с костями. Потом отстранился, поправил свою футболку, как ни в чём не бывало. — Завтра я выиграю испытание, — сказал он, вставая. — Твоя ставка будет в плюсе. Но это будет мой подарок тебе, а не твой расчёт. Он направился к двери, но на пороге обернулся. — И Дань… если я увижу ещё одну сторис, где ты переживаешь из-за Панжинского, я приду не целовать, а наказывать плетью,, пока ты не перестанешь дышать. Выбирай. Дверь закрылась. Даня остался лежать на диване, глядя в потолок. В груди билось что-то, что он не мог назвать ни ревностью, ни страхом, ни даже любовью. Это было чем-то большим — ощущением, что его впервые по-настоящему взяли, и он был только рад. Через минуту пришло сообщение от Ярика: «Ну что, Крюков заходил? Я всё ему выложил. Ты жив?» «Что же ты делаешь, Яричка?» Даня усмехнулся, набрал дрожащими пальцами: «Жив. Но ставку больше не делаю. Теперь он сам делает ставки на меня». Ярик ответил смайликом и тут же спросил: «И что, выиграл?» Даня посмотрел на закрытую дверь, провёл пальцами по месту на шее, где остался след от поцелуя, и написал: «Выиграл. Но это были не деньги».

***

Утро встретило Даню головной болью и сбитым пульсом. Он почти не спал — ворочался на жёстком матрасе в своей комнатке, прокручивая в голове вчерашнее: голос Никиты, его пальцы на подбородке, горячие поцелуи и слова про наказания. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывал Крюков — нависающий, требовательный, собственнический. И от этого внутри разливалось что-то тягучее, почти болезненное. Он выбрался из кровати, натянул первую попавшуюся футболку (снова мерч, у менеджера выпрошенный) и побрёл на площадку пешком. Добрался тяжело. Солнце слепило, техники таскали камеры, режиссёр орал в мегафон, а участники толпились у стартовой линии — сегодня был спринт на велочелноках. Если его так можно назвать. Даня заметил Сашу первым. Тот бросал взгляды в сторону гримёрки, где, судя по всему, готовился Никита. Сердце Дани сжалось — старая ревность, которую он уже вроде бы отпустил, снова царапнула изнутри. Но он заставил себя отвернуться. — Дань! — Ярик подскочил сзади, хлопнул по плечу. — Ты как? Ночью не задушили? Жопа как болит? — Отвали, — буркнул Даня, но в голосе не было злости. — Ладно, ладно. Крюков уже тут. Прячется, тактику отрабатывает. Сказал, что хочет тебя удивить. — Ярик хитро прищурился. — И, кстати, я свой завтрак с тебя ещё не снял — ты обещал полгода кормить, если ставка провалится. — Не провалится, — ответил Даня, сам не зная, кому это говорит — Ярику или себе. — Ну-ну. — Серфер отошёл, но на прощание подмигнул. Даня нашёл место в тени трибуны, откуда было видно всю трассу. Велочелноки уже выстроились у старта — громоздкие, с широкими колёсами, они выглядели как механические жуки. У одного из них стоял Никита. Он разминал шею, и даже со спины было видно, как напряжены его плечи. Он не оборачивался, но Даня знал: Крюков чувствует его взгляд. Стартовый пистолет выстрелил в голове Алеева молниеносно. Участники рванули вперёд, поднимая пыль. Саня сразу вырвался вперёд, его велочелнок завывал мотором, но Никита держался чуть сзади — как хищник, выбирающий момент. Даня вцепился в поручень трибуны, считая секунды. — Ну давай, — прошептал он. — Докажи, что я не зря… Никита рванул вперёд, и его велочелнок взревел на финишной прямой. Он проехал черту третьим — на полкорпуса впереди, своей олимпийской медали. Даня выдохнул так, будто сам бежал только что. В груди разлилось тепло, но главное — Никита сделал это. И он сказал, что это подарок. Хоть он и третий, но и регбист сказал, что его парень будет одним из сильнейших. И этого достаточно для чувств без границ. Спустя десять минут, когда толпа участников разбрелась по углам балкона, Даня стоял у стены и пытался успокоить дыхание. У него дрожали пальцы — от адреналина, от Крюкова, от всего сразу. — Я же говорил, — услышал он за спиной. Обернулся. Никита стоял в трёх шагах, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. Он улыбался той самой улыбкой, что предназначалась только Дане. — Ты… выиграл, — выдавил Алеев. — Для меня этого достаточно, и не важно, какое место. Это он и твердил после финала второго сезона ему на ухо, в парке под бледно-жёлтыми фонарями. — А ты сомневался? — Никита шагнул ближе, взял его за запястье, где бился пульс. — Я же сказал — я не проигрываю, когда дело в тебе. — Я видел, как ты обошёл их всех. Красиво. — Они не конкуренты. И с Сашей только соперничество, — Никита пожал плечами и вдруг притянул Даню к себе, заглянул в глаза. — Но я не поэтому здесь. Я выиграл — твоя ставка в плюсе. Но я пришёл за своим выигрышем. — Каким? — Ты, — просто ответил Никита. Он прижал Даню к холодной стене, упёршись ладонями по бокам, и наклонился к уху. — Ты думал, я забыл про вчерашнее? Нет, я только начал. Даня почувствовал, как горячие губы коснулись его шеи — там, где вчера остался след. Никита целовал медленно, смакуя, проводя языком по коже, и Даня выгнулся, сжимая пальцами его плечи. И никто не боялся, что сейчас же за угол завернёт сокомандник, — там Сонька спины прикрывала, лекция про стретчинг оказалась востребованной. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Даня. — Правильно. — Никита отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. — Потому что я — твой выигрыш. И ты должен будешь расплачиваться за меня каждый день. Тебя это устраивает? Даня смотрел в его глаза. — Устраивает, — выдохнул он. — Тогда пошли. — Никита взял его за руку и потянул в сторону гримёрки. — Я обещал тебе наказание, если увижу ещё одну сторис с Сашей. Ты сегодня на него смотрел. — Я просто смотрел на трассу! — Врёшь, — Никита обернулся и усмехнулся. — Но я прощаю. В этот раз. Потому что победа — за мной. Они зашли в пустую гримёрку, и Никита щёлкнул замком. Даня уже знал, что сейчас будет, и вместо сопротивления улыбнулся — впервые за долгое время без иронии, по-настоящему. — Ставка на то, что ты не выдержишь и пять минут, — сказал Никита, снимая его футболку. — Ставлю, — ответил Даня, — но только на тебя. И они оба знали, что это не про деньги. А в коридоре за дверью Соня приложила ухо к щели и толкнула локтем Ярика. — Слышишь? — спросила она шёпотом. — Слышу, — Ярик жевал очередной батончик. — Кажется, они больше не будут нас мучить ревностью. — И ставками, — добавила Соня. — И ставками, — согласился Ярик. И оба довольно переглянулись.