Не клинический случай

Отделение оперативной хирургии.  За окнами городской больницы №15 уже давно стемнело. Зимний вечер опустился на Санкт-Петербург рано - к пяти часам за окнами была непроглядная темень, только жёлтые пятна фонарей разгоняли мрак на парковке. В отделении было прохладно - центральное отопление работало, но старые трубы грели едва-едва. На Ангелине была идеально сидящая хирургическая форма цвета приглушённого, мягкого шалфея - тот редкий случай, когда даже стандартная униформа сидит как дорогой костюм. V-образный запах на топе подчёркивал хрупкость её шеи, а свободные, широкие штаны струились при каждом движении. Из-за зимней прохлады в отделении под медицинский костюм приходилось надевать белый лонгслив. Она вообще была бережливой в деньгах. Каждая копейка шла на мамино лечение, и Ангелина научилась считать каждую тысячу. Но на вещах она не экономила. Она покупала одежду в обычных массмаркетах - не дорогих брендах, а доступных по цене, но всегда качественных. Вещи должны были сидеть хорошо, выглядеть стильно и служить долго. С медицинской одеждой было то же самое. Её хирургическая форма стоила дороже стандартных больничных костюмов, но она не мялась, отлично сидела на фигуре, не стесняла движений и выглядела профессионально. Даже в таком месте, как больница, она хотела чувствовать себя уверенно. Ангелина работала в отделении уже два месяца. За это время она привыкла к режиму, к ритму дежурств, к бесконечным капельницам и уколам. Она знала всех пациентов по именам, помнила их диагнозы и особенности. Она больше не чувствовала себя чужой. Но были вещи, к которым она так и не привыкла. Его присутствие. Его взгляд. То, как её сердце начинало биться быстрее каждый раз, когда он входил в комнату. Отношения между ней и Максимом были трудными. Нет, они не ссорились, не ругались, не недолюбливали друг друга. Скорее наоборот. Между ними было непонятное обоим притяжение — то самое, которое невозможно объяснить словами, но которое чувствуешь каждой клеткой. Никому из них не хотелось заканчивать операцию, потому что только там, за операционным столом, они взаимодействовали так близко. Его руки - в двух сантиметрах от её рук. Его дыхание - у самого уха. Его команды, обращённые только к ней. Её взгляд, обращенный только ему. Там они были единым механизмом, синхронным и идеальным. Но в обычной жизни, за пределами операционной, никто из них не переступал личные границы. Они общались сухо, вежливо. Ни одного лишнего вопроса. Ни одного нерабочего разговора. Каждый из них был уверен, что к нему относятся хорошо чисто из рабочего интереса - она как толковая медсестра, он как хороший хирург. Они оба видели взаимность: задержавшиеся взгляды, случайные прикосновения, лёгкое смущение в голосе. Но признать это было ещё труднее, чем работать с самой сложной патологией. Шепс тоже был рядом. С ним они подружились быстро. Спустя две недели совместной работы - а виделись они почти каждый день из-за многочисленных смен Ангелины - он сказал ей: «Да брось ты это "Александр Олегович", просто Саша, договор?». Она согласилась. Инициатором был он, но Ангелина была только рада - с ним было очень легко, просто, без какого-либо напряжения. Максим всё так же звал её на операции. Не на все - у него были свои ординаторы, постоянные ассистенты, - но на интересные, сложные случаи он всегда приглашал её. Ангелина заметила это: когда операция была рутинной, холецистэктомия или аппендэктомия, он обходился другими. Но если пациент был сложным, с атипичной анатомией или редкой патологией, он искал её глазами в коридоре и коротко бросал: «Изосимова, пошли со мной». Она с радостью шла. И они работали. Синхронно, молча, понимая друг друга без слов. И каждый раз, когда операция заканчивалась, в груди появлялась странная пустота. Ей хотелось, чтобы это длилось дольше. Ему - тоже. Но никто из них не говорил об этом вслух. Ангелина любила вечерние дежурства. Дневная смена заканчивалась, пациенты успокаивались, коридоры пустели, и только редкие шаги медсестёр нарушали тишину. Сегодня она взяла ночное дежурство в процедурном кабинете. Ей нужно было разнести вечерние капельницы - двадцать три пациента, у каждого свой раствор, своя скорость, свои особенности. Она уже привыкла к этому ритму: зайти, поздороваться, проверить систему, установить скорость, убедиться, что всё идёт по плану. Руки делали всё автоматически, но голова всё равно требовала концентрации. К шести часам вечера она поставила последнюю капельницу. Осталось целых пятнадцать минут до того, как нужно будет менять заканчивающиеся растворы и делать вечерние уколы. Редкая возможность просто посидеть в процедурной, выдохнуть и перевести дух. Она села на стул, откинулась на спинку, прикрыла глаза. Усталость, как обычно, сидела в плечах и в пояснице. Сказались ночные смены, которые она брала без остановки. Но внутри всё равно было чувство удовлетворения - она справлялась. Она работала. Она приносила пользу. Ангелина открыла глаза, взяла кружку с остывшим чаем, сделала глоток. Тишина в процедурной была почти полной - только гул холодильника и редкие голоса из коридора. Пятнадцать минут свободы. Она уже собиралась взять телефон, чтобы проверить сообщения, как вдруг тишину разорвал крик. -Медсестра! Медсестра, где вы?! Голос был женским, пожилым, высоким и пронзительным. Он разносился по всему этажу, отражаясь от кафельных стен. Ангелина узнала эту пациентку. Бабушка из 311-й палаты, Макарова, лет шестьдесяти пяти. Поступила с обострением хронического холецистита (воспаление стенок желчного пузыря). Ничего критичного, стандартная история. Ангелина знала, что паниковать не стоит - такие пациенты часто требовали внимания больше и громче, чем это было необходимо. Она спокойно поставила кружку на стол, поправила форму и вышла в коридор. Крик продолжался, становясь всё громче. -Я здесь, - сказала Ангелина, входя в палату. - Что случилось? Бабушка Макарова сидела на кровати, её лицо раскраснелось, глаза горели возмущением. Она почти не дышала от злости. - Что случилось?! - переспросила она на повышенных тонах. - Мне становится плохо от вашей капельницы! У меня голова кружится, тошнит, сердце колотится! Я сейчас умру здесь! Вы что, хотите моей смерти?! Ангелина подошла ближе, проверила систему, скорость введения. Всё было в норме. Раствор - обычный натрий хлорид с добавлением спазмолитика. Никаких побочек быть не могло. - Тамара Дмитриевна, - сказала Ангелина ровным голосом. - Давайте успокоимся и поговорим. У вас всё хорошо, препарат абсолютно безопасный, и... - Я не хочу слушать! - перебила её бабушка. - Отключите это немедленно! Я не буду это терпеть! У меня давление подскочит, инсульт случится, и вы будете виноваты! Отключайте, я сказала! Ангелина глубоко вдохнула. Она знала этот тип пациентов - паника, которая перерастает в агрессию, когда им перечат. Спорить было бесполезно. - Хорошо, - сказала она спокойно. - Я отключу. Она закрыла систему, отсоединила катетер, убрала стойку. Бабушка сразу же выдохнула, как будто с неё сняли груз. - Вот, - сказала она уже более спокойно. - А то умереть тут заставят. Ангелина не стала ничего отвечать. Она взяла стойку и пошла в процедурную. Но тишина, к сожалению, продлилась недолго. Через минуту дверь процедурной открылась, и на пороге снова стояла бабушка Макарова. Она уже успела накинуть халат и шаркающей походкой прошла в кабинет. - А почему, собственно говоря, меня не лечат? - спросила она с тем же напором. - Я пришла в больницу, чтобы меня вылечили, а вы только срываете мои уколы и капельницы! Вы что, издеваетесь надо мной?! Ангелина положила руки на стол, оперевшись на них, и посмотрела на пациентку. Усталость давала о себе знать, но она держала себя в руках. - Тамара Дмитриевна, - начала она терпеливо. - Вчера вы сами отказались от уколов, потому что вам было больно. Я вам тогда объяснила, что это необходимо, но вы настояли на отмене. Сегодня вы отказались от капельницы, потому что вам якобы стало плохо. Но при этом вы не сказали мне, что конкретно вас беспокоит, и не дали мне возможности проверить ваше состояние. Вы просто потребовали отключить систему. Я не могу лечить пациента, который отказывается от лечения. И, вообще, этим вообще не я занимаюсь. Я медсестра. Ваше лечение назначает врач! - перешла чуть на повышенный тон девушка. - А где этот ваш врач? - требовательно спросила бабушка. - Почему он не приходит? Почему я должна разговаривать с вами? Я хочу врача! Ангелина вздохнула. Она не знала, кто лечащий врач этой пациентки. Но она знала одно - такие пустяки, как бабушки, с похоже начальной стадией деменции, не для врачей. У них есть тяжёлые пациенты, плановые операции, куча документации. Она не могла побеспокоить доктора из-за пациентки, которая просто капризничает. - Тамара Дмитриевна, - сказала Ангелина спокойно, стараясь говорить мягко. - Врач сейчас не может подойти. У него очень много работы. Давайте я посмотрю вашу карту, проверю, что вам назначено, и мы решим, как быть дальше. Может быть, я смогу вам помочь без врача. - Нет! - бабушка снова повысила голос. - Я хочу врача! Сейчас! Я не буду разговаривать с медсестрой, я хочу врача! Вы меня не лечите, вы только делаете больно! Иначе я буду жаловаться! Ангелина сжала челюсти. Она понимала, что сейчас начнётся очередной виток истерики, и отвлечь пациентку не получится. - Тамара Дмитриевна, - попыталась она ещё раз. - Я понимаю, что вы беспокоитесь, но врач действительно занят. Если вы подождёте немного... - Я не буду ждать! - закричала бабушка так громко, что голос разнёсся по всему этажу. - Я хочу врача сейчас! Немедленно! Или я сама пойду и найду его! Я буду жаловаться на вас! На всю больницу! Вы не умеете работать! Вы грубиянка! Голос эхом разносился по коридору. Ангелина знала, что это слышат, наверное, все - и пациенты в палатах, и медсёстры на посту, и, возможно, даже врачи в ординаторской. Бабушка не унималась: - Я здесь лежу, а вы меня не лечите! Я буду писать жалобу в прокуратуру! Я буду звонить в министерство здравоохранения! Ангелина поняла, что спорить бесполезно. Бабушку уже не остановить. Она глубоко вздохнула, сдаваясь. - Хорошо, - сказала она, подходя к пациентке. - Ладно. Я сейчас позову врача. Ждите в палате. Не нужно тут стоять. Бабушка фыркнула, развернулась и с победным видом вышла из процедурной, шаркая тапочками по полу. Ангелина проводила её взглядом и прислонилась спиной к столу. Она чувствовала, как от напряжения дрожат руки. Она ненавидела такие ситуации. Ненавидела, когда пациенты переходили на личности. Ненавидела, когда не могли понять разницы между медсестрой и врачом. И больше всего она ненавидела, что пришлось сдаться. Она выдохнула, нужно было найти лечащего врача. Узнать, кто это, и позвать его. Она подошла к посту медсестёр, открыла журнал, нашла фамилию Макаровой. И замерла. Лечащий врач: Левин М.Н. - Чёрт, - тихо сказала она себе под нос. Она не понимала, какие чувства испытывает. С одной стороны, ей было неловко идти к нему с этой проблемой. С другой - где-то глубоко внутри она хотела его увидеть. Даже в такой дурацкой ситуации. Ангелина пошла в ординаторскую. Постучала, приоткрыла дверь. Внутри было тихо. На диване сидел Александр. Он был в хирургичке - сегодня тоже дежурил ночью, как и Ангелина. В руках у него был телефон, на экране горела какая-то игра. Он даже не поднял головы, когда дверь открылась, просто продолжал тыкать в экран. - О, Ангелинка, - сказал он с лёгкой улыбкой, узнав её по шагам. - Что хотела? Надеюсь решила всё-таки выпить со мной чай, пока Левин не видит? Ангелина улыбнулась. Они действительно подружились. Он угощал её конфетами, которые приносили благодарные пациенты, часто звал в столовую, и иногда даже оплачивал её обед, когда видел, что она опять экономит. Он знал про её маму, про её проблемы с деньгами - она рассказала ему случайно, когда он застал её в слезах после звонка из онкологии. Он тогда просто сел рядом, обняв её за плечи, и сказал: «Если что - говори, я помогу, поняла?». С тех пор он был её тайным союзником, который знал о её жизни немного больше, чем остальные. С уговором - никому и ничего не расскажет. - Саша, ты не знаешь, кто сегодня дежурит из врачей? - спросила она. - Там у меня пациентка из 311-й палаты. Макарова. Она требует врача. Я как могла отбивалась от неё, но она ничего не слушает. Сказала ей, что врач занят. Думала, она успокоится. А она начала просто орать на всё отделение. Короче, я не выдержала и сдалась. Шепс оторвался от телефона и поднял на неё глаза. На его лице расплылась широкая, почти ехидная улыбка. - О-о-о, - протянул он. - Макарова, говоришь? Ну там лечащий - Максим Николаевич собственной персоной. Он сегодня дежурит. Пошёл за кофе в буфет, сказал, что сейчас вернётся. - Он дежурит, так вчера же оставался? - переспросила Ангелина, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. - Ага, сегодня тоже тут. У него, кстати, как и у тебя - хлебом не корми, дайте поработать. И вдруг за её спиной, буквально в затылок, раздался голос. Тот самый - низкий, с лёгкой хрипотцой, который она уже научилась узнавать за два месяца. Голос, от которого по спине пробегали мурашки. - Ты меня ищешь, Ангелин? Ангелина замерла. Она стояла к нему спиной, и он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее. Она чувствовала запах его одеколона - лёгкий, древесный, с нотками чего-то тяжелого, пряного. И она знала, что он стоит прямо за ней, всего в нескольких сантиметрах. Она не обернулась сразу. Она просто стояла, чувствуя, как его присутствие заполняет всё пространство вокруг. Он чувствовал тоже самое. Запах её духов - лёгкий, ненавязчивый, с нотами ванили и некой сладости. Его дыхание чуть сбилось, когда он вдохнул этот аромат. Он смотрел на неё. Не на спину, а выше - на её волосы, уставшие от строгих медицинских шапочек, небрежно собранные в мягкий пучок. Несколько прядей выбились и мягко лежали на шее. Без шапочки это было видно особенно хорошо - тёмные, с лёгким блеском под светом ламп. И она знала, что он видит это. Что он рассматривает каждую прядь. Она чувствовала, что он не просто смотрит - он изучает. Медленно, внимательно, как рассматривают что-то действительно красивое. Ангелина медленно повернулась к нему полубоком. Она случайно коснулась плечом его груди и почувствовала, как он замер. Её дыхание перехватило. - Я хотела спросить вас про пациентку, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. - Макарова, 311-я палата. Требует вас. Я ей сказала, что вы заняты, думала, она успокоится. А она начала орать на всё отделение. Что я не лечу её, что она будет жаловаться. Я Ну не выдержала и сдалась. Я не знаю, что делать. Она говорит, что ей плохо, но при этом не даёт мне ничего проверить. Она говорила, стараясь сохранять спокойствие, но чувствовала, как его взгляд всё ещё на ней. Она повернула голову к Шепсу, ища поддержки, но тот смотрел на них с такой улыбкой, что Ангелина поняла - он наслаждается моментом. Максим усмехнулся - она услышала этот звук у самого уха. - Защищаешь меня от бабушек? - спросил он с лёгкой шуткой в голосе. - Это что-то новенькое. Ангелина закатила глаза. Она поджала губы, глубоко вдохнула и чуть покачала головой. Ей было одновременно смешно и неловко. - Я понимаю, что такие пустяки не для врачей. Но правда думала, она успокоится, - сказала она, поворачивая голову уже к Шепсу, как будто искала подтверждения. - Не успокоилась… Максим стоял молча. Он смотрел на неё, и Ангелина чувствовала его взгляд на своём лице. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Его карие глаза, тёмные, почти чёрные, смотрели на неё с каким-то новым выражением. Она не могла понять, что это - удивление, интерес или что-то ещё. Но она знала одно: они смотрели друг на друга дольше, чем положено. На секунду больше, чем нужно для обычного разговора. -Где она? - спросил он наконец, не отводя взгляда. Ангелина посмотрела ему в глаза и ответила: - Макарова, 311-я. Их взгляды задержались друг на друге ещё на пару секунд. Она чувствовала, как воздух между ними стал плотнее, как будто кто-то сжал пространство вокруг. И только когда Максим моргнул и отвёл глаза, она смогла выдохнуть. Она слышала, как он развернулся и пошёл по коридору. Только когда шаги стихли, она окончательно выдохнула и повернулась к Шепсу. Тот сидел на диване с широкой улыбкой, которая растянулась почти до ушей. - Ну что, - сказал он весело. -  Лучшая медсестра этого отделения, чай пить будем? У меня тут пачка офигительного печенья. «BISQUINI», между прочим. Пациентка из 303-й принесла в знак благодарности. Ангелина улыбнулась. Ей действительно хотелось чаю и немного отдыха. - Саш, у меня ещё капельницы, - сказала она. - Их нужно менять. Я не могу. Шепс отмахнулся: - Капельницы подождут. Они так просто не закончатся, у тебя ещё есть время. А вот печенье, - он достал из шкафа пачку, - не будет ждать. Я только открыл, а оно уже заканчивается. Пошли, поможешь мне с ним разобраться? Ангелина засмеялась - искренне, легко. Она закрыла дверь ординаторской и села на диван рядом с ним. - Ладно, уговорил, - сказала она. - Но только быстро. Они пили чай, обсуждая очередную историю из жизни Шепса. Тем временем. Коридор отделения. Максим вышел из ординаторской и направился к 311-й палате. По пути он заглядывал в палаты. В одной из них у пациента заканчивался раствор, и он, не говоря ни слова, просто подошёл, проверил систему, закрыл катетер и поставил новую капельницу. В другой палате пациентка попросила воды - он налил. Ещё у одного пациента закончился воздух в системе - он перекрыл, долил раствор. Маленькие вещи, но именно они облегчали работу медсестрам. Ну или одной медсестре. Он делал это не для благодарности. Он просто знал, что Ангелина сейчас одна на всё отделение, и любая его помощь освободит ей время. Он не думал об этом сознательно - руки делали всё сами, привычно, почти автоматически. Но где-то глубоко внутри он знал, что делает это для неё. Он дошёл до 311-й палаты, взялся за ручку и вошёл без стука. Бабушка Макарова сидела на кровати, сложив руки на груди. Увидев его, она выпрямилась и сразу начала: - Наконец-то, хоть один врач появился! А то ваша медсестра только капельницы отключает и уходит! И говорит, что вы заняты! Я требую, чтобы вы меня вылечили! Максим остановился у кровати, скрестил руки на груди и посмотрел на неё ровным взглядом. Его лицо было спокойным, но в глазах затаилась сталь. - Тамара Дмитриевна, - сказал он холодно. - Что у вас болит? - Да всё болит! - начала бабушка, перечисляя. - Голова болит, желудок болит, сердце колотится, давление скачет, ноги болят, спина болит, в ушах звенит, - она говорила без остановки, перескакивая с одного на другое и добавляя подробности из своей жизни, которые не имели никакого отношения к лечению. - А вот недавно в очереди в магазине стояла, так там… Максим слушал, не перебивая. Он дал ей выговориться, зная, что такие пациенты успокаиваются только тогда, когда их выслушают. Через две минуты, когда бабушка наконец остановилась перевести дух, он задал главный вопрос: - А от меня вы что хотите? Бабушка выпрямилась и начала перечислять: - А то, что уколы ваши очень больные, капельницы плохие, от них тошнит, таблетки вообще не помогают, все эти узи, рентгены - мучение и хрень полная. И медсестра у вас грубая! Она мне капельницу отключила и ушла! А я тут лежу и умираю, а она даже не спросила, что у меня болит! Хамка! Максим слушал, и с каждым словом в его глазах загорался огонь. Когда бабушка закончила, он выдохнул и заговорил - медленно, жёстко, с металлическими нотками: - Тамара Дмитриевна, я вам сейчас скажу одну вещь. Медсестра у вас замечательная. Одна из лучших в этом отделении. Я лично это видел на операциях и в работе с пациентами. Вы не имеете права говорить про неё грубо. Бабушка открыла рот, но он продолжил: - Я знаю, что вчера вы отказались от уколов. Мне доложили. Сегодня вы отказались от капельницы, хотя там был обычный спазмолитик. Вы требуете лечения, но сами не даёте себя лечить. Исследования - это всегда неприятно, но мы не для того вас сюда положили, чтобы вам было комфортно. Мы здесь для того, чтобы вас вылечить. Уколы мы вам делаем не для удовольствия, а для того, чтобы снять воспаление. Если вы не хотите лечиться, тогда зачем вы здесь лежите? Бабушка замерла, не зная, что ответить. - Медсестра, - продолжил Максим, - не грубая. Она профессиональная и сдержанная. Если вы считаете, что после ваших криков она должна была улыбаться и благодарить вас за это, то вы ошибаетесь. Она сделала всё правильно. Она отключила капельницу, потому что вы потребовали. Если вы хотите лечиться — лечитесь. Если нет, я вас выпишу. Он развернулся и пошёл к выходу. Бабушка опомнилась и крикнула ему вслед: - Выпишите меня тогда! Максим обернулся у двери: - С удовольствием, - сказал он. - Завтра утром будут документы. Сейчас вы получите успокоительное и ляжете спать. Он вышел, хлопнув дверью. Злой. Раздражённый. Он прошёл по коридору, забирая с поста историю болезни Макаровой, и направился в ординаторскую. Ординаторская. Максим влетел во внутрь как пуля. Он был в ярости - это было видно по его походке, по тому, как он сжал губы, по тому, как он громко выдохнул и бросил историю болезни на диван. - Шепс, ты не представляешь! - начал он, не глядя на друга. - Эта пациентка! Макарова! Она идиотка! Я её спрашиваю, что болит, она начинает перечислять всё, что только можно, причём добавляет историю своей жизни, как в очереди стояла и как соседка на ногу наступила! Я спрашиваю, что она хочет от меня - она говорит, что уколы больно, капельницы плохо, таблетки не помогают! Я говорю: «Вы хотите лечиться?» - она молчит! Я говорю: «Тогда зачем вы здесь лежите?» - она говорит: «Выпишите меня!» И я её выпишу, к чёртовой матери, завтра утром! Я не буду тратить на неё время, если она не хочет лечиться! Максим шумно выдохнул, поставил руки на пояс и продолжил: - И она ещё сказала, что Изосимова грубая! Представляешь?! «Ваша медсестра грубая», — говорит. Я ей говорю: «Кто? Ангелина грубая?». Да она одна из лучших медсестёр в отделении! Она работает как лошадь ломовая тут, не жалуется, на операции ходит, всё знает, и вообще у неё терпения больше, чем у любого врача здесь! А эта бабка называет её грубой! У неё пятки грубые, а не Ангелина! Он остановился, чтобы перевести дыхание. Шепс сидел на диване и молчал. Его лицо было странным — он поджал губы, пытаясь скрыть улыбку, глаза сощурились, как будто он держал внутри огромную истерику. Он почесал затылок и сказал, запинаясь: - Макс… тут… Максим не понимал, что происходит. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Шепса, не понимая, почему тот странно улыбается. И в этот момент справа от него, с кресла у самого выхода, раздался легкий кашель. Ангелина сидела в кресле, которое он даже не заметил, когда влетал в комнату. У неё в руках была чашка чая, на коленях лежала салфетка с крошками печенья. Она смотрела на него с лёгкой улыбкой. В голове у Максима пронеслась одна мысль: «Блять». Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на неё. Ангелина сидела в кресле у двери - там, где он точно должен был её заметить, если бы хоть немного оглянулся по сторонам. Но он не оглянулся. Он влетел как ураган и выплеснул всё, что накипело. А она слышала каждое слово. Она поставила чашку на стол, отряхнула руки от крошек печенья и поднялась. - Максим Николаевич, - сказала она мягко. - Спасибо за комплимент. Я, пожалуй, пойду дальше работать. А то у меня капельницы там… Она направилась к двери, и когда уже взялась за ручку, обернулась: - Но, знаете, это было приятно слышать. Серьёзно. Она вышла, прикрыв за собой дверь. Максим остался стоять с руками на поясе, глядя в стену. Он глубоко вздохнул, развернулся к Шепсу и сказал, прикрывая глаза: - Я идиот, Сань. Шепс уже не сдерживался. Он заржал в голос, хлопая ладонью по колену: - Да, ты идиот! Я вот сидел, слушал, и просто не мог сказать тебе, что она здесь! Я думал, ты заметишь! Но нет, ты так красиво разошёлся, так красочно всё рассказал, что я просто не мог прервать! «Пятки грубые»! Макс, ты гений! - Замолчи, а, — буркнул Максим, но у него на лице появилась кривая улыбка. - Я что, сказал «пятки»?  - Ага , - Шепс не мог остановиться. - Я запомню это на всю жизнь. «У неё пятки грубые, а не Ангелина». Ты вообще понимаешь, как это звучало? Ты защищал её честь, как рыцарь! Ну и как мог! - продолжал подкалывать и захлебываться от истерики Александр. Максим закрыл лицо ладонями, но всё равно улыбался. - Блять. - О, и ещё, - добавил Шепс, — она меня зовёт Саша. А тебя - Максим Николаевич. Как тебе такое? После этой фразы Максим чуть насупился. В этот момент дверь снова распахнулась, и Ангелина просунула голову. Она улыбнулась: - Максим Николаевич, а что с пациенткой делать? Я, конечно, могу ей ничего не колоть, но что-то мне подсказывает, что она не успокоится. Максим опустил руки, посмотрел на неё. Его глаза потеплели. - Пошли, покажу сейчас. Он вышел за ней в коридор, и они вместе пошли в процедурную. Внутри он чувствовал себя немного неловко, но в то же время ему было легко. Рядом с ней почему-то было легко. Процедурный кабинет.  Они зашли в кабинет. Ангелина встала у стола, готовясь слушать указания. Максим подошёл к шкафу, открыл его и достал ампулу с диазепамом. - Вот, - сказал он, показывая. - Но первым делом надо взять кровь. Выпишу её завтра утром. Всё как обычно, общий и биохимия. Вены у неё не ахти, но ты справишься. Ангелина кивнула, уже мысленно готовясь к процедуре. - После того как возьмёшь кровь, - продолжил Максим, - сделаешь ей диазепам. Два миллилитра, - помедлив сказал, - а лучше все четыре. Она уснёт до утра, и проблем не будет. - Хорошо, - ответила Ангелина, протягивая руку к лотку. Она уже сделала шаг к двери, собираясь выйти в коридор, чтобы позвать пациентку, как вдруг почувствовала, что её остановили. Рука Максима мягко, но настойчиво легла ей на талию со стороны живота, преграждая путь. Она замерла. - Я сам позову, - сказал он. Голос был тихим, почти мягким. - Если ты пойдёшь, она устроит взбучку прямо в коридоре. А так - увидит меня и хотя бы притихнет. Ангелина подняла на него глаза. Он стоял очень близко - его рука чуть сдвинулась и  лежала на её животе, она чувствовала тепло его ладони даже через ткань хирургички. Её дыхание на секунду сбилось. Она смотрела в его карие глаза, и ей казалось, что он тоже чувствует этот момент - их близость, её смущение, его лёгкую растерянность. - Хорошо, - сказала она чуть охрипшим голосом. - Идите. Максим убрал руку и вышел из кабинета. Ангелина осталась стоять, чувствуя, как на том месте, где была его ладонь, всё ещё горит кожа. Она выдохнула и постаралась сосредоточиться на работе. Через минуту он вернулся. Следом за ним шаркающей походкой вошла бабушка Макарова, настороженно оглядываясь. - Тамара Дмитриевна, - сказал Максим ровным голосом. - Сейчас медсестра возьмёт у вас кровь. Это нужно для того, чтобы завтра утром я смог вас выписать. Потом нужно будет сделать укольчик, чтобы лучше спать. - А больно? - настороженно спросила бабушка. - Немного, - ответила Ангелина, подходя к ней с лотком. - Но я постараюсь сделать быстро. Садитесь на стул. Бабушка недовольно поморщилась, но села на стул у стола, протянув руку. Ангелина наложила жгут, попросила её сжать кулак и начала пальпировать вену на локтевом сгибе. Вены действительно были плохими - тонкие, глубокие, почти незаметные. Но Ангелина привыкла работать с такими. Она нашла подходящую вену, обработала кожу спиртом и взяла шприц. - Сейчас будет небольшой укол, - сказала она спокойно. - Потерпите. Она аккуратно ввела иглу, попав точно в вену. В шприц начала поступать тёмная венозная кровь. Как вдруг бабушка резко дёрнулась. - Ой, ну больно же! - вскрикнула она и отдёрнула руку. Игла вылетела из вены и из кожи, и её остриё соскочило прямо в палец Ангелины, которым она пальпировала вену. Острая боль пронзила руку. Ангелина зашипела сквозь зубы, отдёрнув руку и отвернувшись от пациентки. Она сжала зубы, стараясь не показывать боли, но из горла вырвался тихий звук. Максим, стоявший у стола, резко напрягся. Он подошёл ближе, его лицо стало жёстким, а глаза - внимательными, цепкими. Он смотрел на Ангелину, анализируя каждое её движение - как она зашипела, как отдёрнула руку, как сжала зубы. Левин сканировал её взглядом, пытаясь понять, насколько серьезна травма. Ангелина повернулась к нему, медленно моргнула и коротко кивнула - мол, всё нормально, не переживай. Но он не перестал переживать. Он видел, как она сдерживает боль, как её пальцы дрожат. Его дыхание стало глубже, челюсти сжались. На секунду в его глазах промелькнула паника - та самая паника, которую он никогда не позволял себе показывать на операциях. Он почти выкрикнул, поворачиваясь к бабушке: - Тамара Дмитриевна, нельзя так дёргаться! Я понимаю, что неприятно, но нужно потерпеть. Если вы будете дёргаться… Как вы вообще можете так делать? Бабушка испуганно замерла, притихнув. Она явно не ожидала такой реакции от врача. - Извините, - пробормотала она. - Я не хотела. - Просто посидите спокойно, - уже более ровно сказал Максим. - Медсестра сейчас закончит. Ангелина взяла новый шприц, глубоко вдохнула и снова подошла к пациентке. Рука немного дрожала, но она заставила себя сосредоточиться. Она снова наложила жгут, снова обработала кожу и, поймав вену, быстро и профессионально взяла кровь - ровно десять миллилитров, как и нужно. Бабушка сидела тихо, боясь пошевелиться. Когда всё было готово, Ангелина приложила вату к месту укола и сказала: - Всё. Можете зажать вату. Сейчас я сделаю укол, и вы пойдёте спать. Она подготовила шприц с диазепамом, но в этот момент Максим шагнул вперёд. - Давай я, - сказал он коротко, забирая у неё шприц. - Ты пока просто постой. Ангелина хотела возразить, но он уже подошёл к пациентке и быстро, профессионально сделал внутримышечный укол. Бабушка даже не успела понять, что произошло. - Всё, - сказал Максим. - Можете идти в палату и спать. Завтра утром оформлю выписку. Бабушка поднялась, растерянно кивнула и вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь. Как только дверь скрипнула, Максим плотно закрыл её, поворачиваясь к Ангелине. Она стояла у стола, быстро снимая перчатки. На левой руке, на указательном пальце, краснела глубокая колотая рана. Перчатка уже наполнилась кровью. Ангелина отбросила перчатки в контейнер и прижала палец ваткой, сжимая зубы. Глаза защипало, и она изо всех сил старалась не разреветься. Боль была острой, но не это было главным. Главным было чувство собственной беспомощности - она должна была быть внимательнее, она должна была предвидеть, что пациентка дёрнется. Теперь она проколола палец использованной иглой. Максим подошёл к ней. Его лицо было напряжённым, взгляд - встревоженным. - Больно? - спросил он. Вопрос был глупый, но он не мог придумать другого. Ангелина подняла на него глаза. И в этот момент одна слеза - против воли, неожиданно - скатилась по её щеке. Она отвернулась, пытаясь скрыть это, но Максим уже видел. Он шагнул к ней, осторожно взял её руку в свою. Его пальцы были тёплыми, но рука была твёрдой. Он аккуратно убрал салфетку и посмотрел на палец. Кровь продолжала сочиться. Ранка была глубокой - игла вошла под углом и оставила заметный след. - Держи, - сказал он, подводя её к раковине. - Мой с мылом. Тщательно. Он стоял рядом, пока она мыла руку под струёй воды. Потом открыл аптечку, достал спиртовую салфетку, обработал рану. Ангелина поморщилась от жжения, но не отняла руку. Он капнул на палец йодом, чуть подул, чтобы уменьшить жжение, и аккуратно заклеил пластырем. Он делал это молча, сосредоточенно, как будто это была самая важная операция в его жизни. Ангелина смотрела на его руки - длинные пальцы, аккуратные движения, бережное прикосновение. Ей казалось, что она сейчас расплавится от этого внимания. Когда он закончил, он резко поднял на неё глаза. - Гепатиты? ВИЧ? Ещё что-то есть у неё? - спросил он жёстко. Ангелина помотала головой, вытирая остатки слёз свободной рукой. - Нет, - сказала она тихо. - Я смотрела её карту. Всё чисто. Ни гепатитов, ни ВИЧ. Максим выдохнул - шумно, с облегчением. Казалось, что он сам сейчас был проколот этой иглой. Он отпустил её руку и сделал шаг назад. - Может, пойдёшь отдохнёшь? - спросил он мягко.  - Нет, - перебила она. - Всё хорошо. Я справлюсь. - Может, посидеть с тобой тут? - спросил он почти робко. - Я могу, пока ты... - Не надо, - ответила она, и в голосе послышалась лёгкая усталость. - Мне нужно работать. Я справлюсь. Максим тяжело выдохнул. Он смотрел на неё - на её уставшее лицо, на мокрые ресницы, на то, как она держит руку с заклеенным пальцем. Он так испугался за неё, что сейчас, когда опасность миновала, у него внутри всё дрожало. - Хорошо, - сказал он наконец. - Тогда я пойду. И, - он остановился уже у двери, - я там поменял некоторые капельницы, пока ходил. Снял у 309-й. Чтобы тебе не бегать. Ангелина подняла на него глаза и чуть улыбнулась. - Спасибо, - сказала она тихо. Он кивнул и вышел. Максим шёл по коридору, но не сразу в ординаторскую. Он заглядывал в палаты - в одной поменял раствор, в другой поправил систему, в третьей проверил, не нужно ли что-то пациентам. Он делал это автоматически, думая о другом. О том, как она стояла у раковины с мокрыми глазами. О том, как её рука дрожала в его руке. О том, как ей было больно. И о том, как ему хотелось обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Он не мог этого сделать. Он не мог себе этого позволить. Ординаторская. Когда Максим зашёл в ординаторскую, Шепс уже сидел с чашкой чая, ухмыляясь. - Что-то ты долго, - сказал он. - Чем занимался там? Тебе не кажется, что ты зачастил туда, Макс. Может, тебе переименовать отделение в «процедурный кабинет Левина»? Максим подошёл, хлопнул его по плечу - не сильно, но достаточно ощутимо. - Помолчи сейчас. - Ой, как грубо! - засмеялся тот.  Максим сел на диван и улыбнулся - но улыбка была уставшей, почти вымученной. Шепс заметил это. - Ты чего? - спросил он, становясь серьёзнее. - Что-то случилось? Максим помолчал, потом сказал коротко: - Она иглой укололась. Пациентка дёрнулась. Игла соскочила прямо в палец. Да так глубоко. Шепс присвистнул: - Бля. А она проверяла анализы пациентки? - Всё чисто, - ответил Максим, выдыхая. - Слава богу, всё чисто. Я обработал рану, заклеил. Она сказала, что справится, но... - Ты переживаешь за неё, - тихо и утвердительно сказал Шепс. Максим не ответил. Он просто посмотрел на друга, и в его глазах было всё - и страх, и нежность, и растерянность. Шепс улыбнулся мягко. - Столько тебя знаю, но таким вижу первый раз. Ты что? Запал? Максим закрыл глаза, провёл рукой по лицу. - Нет, просто переживаю, — сказал он тихо. - Наверное… И в этом одном слове было больше правды, чем во всех его операциях и диагнозах за последние десять лет. Дежурство прошло более-менее спокойно. Ангелина успела сделать все процедуры, проверить всех пациентов, поменять заканчивающиеся растворы. Шепс иногда заглядывал к ней, угощал печеньем и смешил историями. Максим больше не заходил в процедурную. Но Ангелина знала - он рядом. И ей от этого было тепло, даже несмотря на боль в пальце. Она сидела на посту, заполняя документацию, и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время она не чувствует себя выжатой. Даже усталость казалась приятной, когда знаешь, что есть люди, которые ценят твою работу. И есть кто-то, кто готов поменять за тебя капельницы, просто чтобы тебе было легче. И кто-то, кто боится за неё больше, чем она сама. Она улыбнулась в пустоту и продолжила писать.