Я вдыхаю дым, выдыхаю свет

Вокруг всё такое… переливающееся. Как будто в детстве смотришь через осколок цветного стёклышка. Как будто кто-то напротив планеты подвесил огромный ловец солнца, и он бликует, оставляя на мире полупрозрачные разноцветные пятна. Как будто по краям зрения светится что-то неуловимое. – Анто-о-он, – от голоса это ощущение еще сильнее разливается по груди, пьяня до слишком широкой, слишком расслабленной улыбки. Голос тоже переливается и звенит, колышется на ветру колокольчиками. Мажет бледно-голубым и розовым по воздуху, – Я пойду, ты со мной? О-ле-жа. Мягко. Тонко. Дрожаще. Упрямо. Отчего-то гудит поезд. Грохочет одновременно далеко и близко, хотя они вообще-то в деревне, на даче его родителей. Тут большой мохнатый пёс Арло, зеленая-зеленая полупрозрачная трава и пахнет яблоней. И Олежа тоже тут. *** Как отличить сон от реальности? Никак, если вы не умеете в осознанные сновидения. Антон не умеет. Антон верит каждой ресничке и веснушке на Олежином лице, мягкости его кофты, прохладе его ступней. Верит сладкому вкусу чая с малиной, запотевшему после горячей ванны зеркалу, приглушенной дроби дождя по окну. Верит каждому касанию и каждому взгляду. Каждому слову. А потом просыпается и учится чувствовать благодарность, а не абсолютную бездну пустоты. Потому что даже так - больше, чем всё. *** – Мы просто такие дураки были. Каждый по-своему, – Олежа улыбается грустно, но тепло, сидит перед ним на стуле, поджав под себя одну ногу. Красивый. Расслабленный, – думали, что можно мир поменять снаружи, знаешь. Думали, что люди всё просто не до конца поняли. Что им надо показать, как надо, как можно: честно, открыто. С заботой не только о себе, а обо всех. Думали, что перемены делаются так, через протест и отвоевание. Может, и делаются какие-то… К добру ли? Олежу редко тянет говорить так пространно. Обычно он не очень многословен. Говорит, мол, словами такое почти и не объяснишь. Пожимает плечами, спрашивает… всякое. У Антона язык подвешен, а на деле Олежа куда умнее и глубже, только чтобы Антону это понять, надо было… – Когда ты ведешь себя хуже всего, ты больше всего нуждаешься в любви. Это Олежа бормочет в свою кружку, отводя глаза. У Антона щемит сердце. Антону хочется сгрести его и сожрать целиком, смять его кости, вжать в себя. Антону хочется прикасаться едва-едва, хочется, чтобы Олежа был расслабленным и спокойным в его руках, чтобы не ждал подвоха и не вздрагивал, напрягаясь. Антон всю эту разрушающую нежность учится выдерживать и вмещать в себя грохочущим сердцем. Прикасаться осторожно, предупреждая. Отслеживать едва заметные реакции невысказанного дискомфорта. Антон пытается научиться любить Олежу так, как он заслуживает. Как они оба. Отчего-то хочется плакать. *** Визиты Димы он не очень любит. Дмитрий оказался неплохим человеком, хорошим даже. Но он ходячее напоминание о том, что их связывает. Не то, чтобы Антон об этом забывал хоть когда-нибудь, но присутствие парня как будто запечатывает реальность в твердую форму. Пока Антон один, его реальность мерцает едва заметными всполохами света, она - туманность и жидкий свет. – Чето ты бодрый какой-то в последнее время. Веселый. Влюбился что ли, – очередная химозная шипучка в руках Димы с характерным металлическим звуком отклепывается от банки. Антон только хмыкает - куда уж веселее. – Ты это… рад за тебя, что бы там ни было, – видимо смущенный его молчанием сникает Побрацкий. – А то ходил как бродячий пёс, на людей ки́дался. – Гав. Дима замирает, и газировка, видимо, идет каким-то не тем путем, заставляя его прокашляться в кулак, а Антона злорадно улыбнуться. – Запачкаешь мне диван, будешь химчистку оплачивать. – Ну и ладно. Я к тебе со всей душой, а ты. – А я бродячая псина. – Ага, из той песни про скинхедов, – теперь хмыкает он. – Да реально же помолодел даже как будто. Синяки под глазами исчезли. Улыбаешься ходишь. – Дмитрий, мне двадцать шесть, куда мне молодеть. – Куда-куда. Куда хочешь, понял я уже, что ошибся, ты всё еще занудный старпёр. И что только он в тебе находил. Антон покадрово наблюдает смену эмоций на чужом лице. От испуга до сожаления и вины. Когда он отвечает, может ощутить на языке собственное тяжеловесное удивление. – Я не знаю. *** Нынешние сны это их небольшое карманное измерение. Там нет спешки. Нет внешних проблем, которые нужно решать, нет задач, нет необходимости что-то планировать и выстраивать. Иной раз Антон сомневается, что его мозг в принципе способен создать что-то настолько доброе и спокойное. Компенсация после двух лет кошмаров? Можно подать жалобу на организацию сновиденческого пространства? Впрочем, если кошмары были платой, Антон не против. Он бы прошел всё заново, если бы знал, что наградой будет вот это. То, как Олежа медленно бултыхает ногами в воде, сидя на краю пирса. – Не замерзни, пожалуйста, – вода теплая, Антон трогал. Но и этому мерзлявому лягушонку многого не надо. Рука сама тянется в вихры, подсвеченные солнцем. Олежа бодается доверчиво в ладошку, и теплый свет с мягких прядей проникает куда-то в самые заброшенные места внутри. Никакой он не лягушонок, он козлёнок. Или котёнок. А Антон никакой не дикий пёс, он приручен рукой с длинными бледными пальцами. Он домашний цербер своего Аида. – Ты так смотришь… – Как? – Очень… решительно. Или обречённо. Не знаю. – Я люблю тебя. Олежа пару мгновений рассматривает его спокойно, почти серьезно. И отвечает так же: – Я знаю. А потом расплывается в улыбке такой мягкой и искрящейся, что Антона тут же отпускает. Всё будет хорошо. Что с ним вообще. Лодыжку через секунду охватывает холодом - Олежа просовывает под штатину мокрые холодные ладони, обхватывает голень пальцами, глядя так шкодно, словно одним движением Антон не может столкнуть его целиком под воду. Он вместо этого подхватывает Олежу под подмышки и тянет из воды под удивленное ойканье, забрасывает целиком на себя (Олежа состоит из фракталов калейдоскопа, дисперсии света, хрусталя и космической пыли, он весит как молодая сверхновая, поэтому поднять его может только кто-то вроде Антона) и приводит на плед, разложенный в траве. Согреваться и пить горячий чай. Под бедро тут же просовываются холодные конечности. Олежа жмурится довольно, не глядя на него, но бросает периодически одновременно робкие и счастливые взгляды. Такой хороший. Антон держит ладонь на его коленках, наглаживая выступающие косточки. В грудине что-то легонько взрывается. Наверное мини-версии тех сверхновых, из которых они состоят. Главное, это контролировать и не взорваться по-настоящему: их атомы бы перемешались, и уже непонятно было бы кто где. Недостатков у этой мысли не обнаруживается, поэтому Антон переключает внимание. – Ты знал, что в космосе пахнет ромом с малиной? *** – То есть нет ни одного доказательства, что люди за пределами нашего сознания существуют? – Мгм. Мы же их воспринимаем через органы чувств. Фактически у нас просто есть какие-то данные внутри нашего мозга. Может, он их сам сгенерировал. – Мне нравится генерация тебя. Олежина ладошка ложится мягко на скулу. Антон прикрывает глаза и льнет к этому теплу, чувствуя как подушечка большого пальца ласково проводит по щеке. Плакать хочется почти невыносимо, всеми тремя головами зарыться в тощие острые коленки и выть, пока вся реальность, кроме этой, не исчезнет, пока тепло из бережных рук не проникнет достаточно глубоко, чтобы согрелся весь мир, который его глупый мозг отчего-то генерирует. – Это потому, что ты - свет. Глаза щиплет. Антон думает отстраниться и пойти умыться, не надо, чтобы Олежа видел его вот так, но его целуют его в макушку и притягивают ближе. Остается только уродливо и булькающе посмеяться. Когда Антон открывает глаза, от слез все вокруг размытое и такое… переливающееся. Как будто в детстве смотришь через осколок цветного стёклышка. Как будто кто-то напротив планеты (Олежи) подвесил огромный ловец солнца, и он бликует, оставляя на мире полупрозрачные разноцветные пятна. Как будто по краям зрения светится что-то неуловимое. – Антон, – знакомый мягкий голос расслабляет, заставляя выдохнуть всё неосознанное напряжение и дрожаще вдохнуть свет. Ощущение такое приятное, что пьянит до слишком широкой, слишком расслабленной улыбки. Он не видит, но чувствует, что Олежа тоже улыбается. – Я пойду. Ты со мной? О-ле-жа. Мягко. Тонко. Дрожаще. Тепло. Антон кивает и идет следом.