Oops

В моторхоуме «Мерседеса» пахло карбоновой пылью, разогретой электроникой и дорогим кофе из автомата, который никто не удосужился выключить. Жалюзи на окнах были опущены — узкие полоски послеполуденного солнца расчертили диванную зону, стол и край разложенной тактической карты трассы. Джордж вошёл первым. Оскар — следом, бесшумно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Джордж развернулся резко, всем корпусом. Высокий, длинноногий, в поло «Мерседеса», которое обтягивало плечи и грудь — результат часов в тренажёрке между брифингами. Светлые волосы растрепались после шлема, на переносице ещё держался розоватый след от подкладки. Оскар стоял у двери, прислонившись спиной к прохладной поверхности, и смотрел на него снизу вверх. Ровно. Без вызова. Без страха. С тем самым выражением лица, которое бесило Джорджа весь уикенд: спокойное, чуть ленивое, словно Оскар уже знал, чем всё закончится, и просто ждал, когда до Джорджа дойдёт. — Ты зачем пришёл? — голос Джорджа прозвучал глухо, будто сквозь зубы. — Ты меня позвал. — Я сказал «зайди, если хочешь обсудить гоночный инцидент». Это не означало «заходи и стой у двери с таким лицом». — С каким? Джордж сделал шаг. Запах Оскара ударил в ноздри — гель для душа из общего комплекта, но на его коже он пах иначе. Свежее, с едва уловимой горчинкой пота под чистотой. — С таким, будто ты знаешь что-то, чего не знаю я. Оскар чуть склонил голову набок. Тёмные волосы упали на лоб. Обычно аккуратная стрижка сейчас топорщилась после гонки, и это делало его моложе, уязвимее — но только внешне. Потому что взгляд оставался твёрдым, карие глаза почти чёрными в полумраке моторхоума. — Я знаю, что ты не за этим меня позвал. Джордж выдохнул через нос. Рвано. И сократил дистанцию до минимума. Оскар не отодвинулся. Только подбородок чуть задрал — их разделяли какие-то жалкие сантиметры. Джордж чувствовал жар его тела, видел, как вздымается и опускается грудь под тонкой тканью командной футболки «Макларена». Оранжевый цвет ему шёл, сволочь. Подчёркивал бледность кожи и тёмные ресницы. — Ты въехал в мой диффузор, — произнёс Джордж, но голос сел, превратив технический термин в хриплый шёпот. — Ты сам закрыл калитку поздно, — ответил Оскар тихо. — Я был на внутренней траектории. — На внутренней, блядь, траектории... Джордж упёрся ладонью в дверь рядом с головой Оскара. Тот не шелохнулся. Только ресницы дрогнули — медленно, будто в замедленной съёмке. — Ты весь уикенд у меня на радаре, Пиастри. На трассе. В паддоке. В зеркалах заднего вида. В голове. — Это проблема? — Это пиздец. Оскар едва заметно улыбнулся уголком губ. Не торжествующе — скорее удовлетворённо. И Джорджа накрыло. Он вжался в Оскара всем телом. Не целовать — дышать. Носом в висок, губами в скулу. Вдохнул глубже, чем дышал кислородом в кокпите на прямых. Кожа Оскара пахла солью, адреналином и чем-то сладким, как нагретый на солнце пластик шлема. Джордж провёл языком по вкусу — солёный, живой, реальный. Оскар тихо выдохнул, и этот звук разнёсся по тихому моторхоуму громче рёва моторов. Его руки наконец отлипли от двери — одна легла Джорджу на затылок, пальцы зарылись в светлые пряди и сжали. Не больно. Властно. Джордж толкнулся бёдрами вперёд. Почувствовал ответное давление, жёсткое, настойчивое. Джинсы на обоих стали тесными одновременно. — Сколько у нас времени? — спросил Оскар, не разжимая пальцев в волосах Джорджа. — Двадцать минут до пресс-конференции. — Успеем. Это было сказано так буднично, что Джордж коротко рассмеялся. Смех оборвался, когда Оскар дёрнул его за волосы и заставил откинуть голову назад, открывая шею. Губы Оскара прошлись по кадыку, по жилке, где бешено колотился пульс. Ниже. Ключица. Зубы прихватили кожу, и Джордж зашипел сквозь зубы. — Ты оставишь след, придурок. У меня интервью. — Поправлю воротник. Джордж рывком оторвал его от двери. Развернул. Повёл к дивану, попутно стягивая с Оскара футболку — та задралась, зацепилась за плечи, Оскар хмыкнул и помог, выскользнул из ткани гибко, как угорь. Джордж на секунду замер. Гладкая кожа, рельеф мышц, проступающий без напряжения — сухой, жилистый, созданный для перегрузок и тесного кокпита. На боку синяк — подарок от Леклера в первом повороте. Джордж коснулся его пальцами, провёл вниз по рёбрам. Оскар вздрогнул. Не отстранился. Собственное поло Джордж содрал через голову и отшвырнул куда-то в угол. К чёрту. Он толкнул Оскара на диван — кожаная обивка скрипнула, протестуя против резкого движения. Оскар упал на спину, глядя на него снизу вверх. Глаза блестели. Губы приоткрыты. Дышал часто, но молчал. И от этого молчания у Джорджа свело в паху так, что он застонал, даже не коснувшись себя. Он опустился сверху. Весь — кожа к коже. Рот наконец нашёл рот Оскара, и поцелуй вышел жадным, мокрым, с привкусом энергетика и взаимной трёхнедельной неудовлетворённости. Язык скользнул внутрь, Оскар ответил сразу, без игры в недотрогу. Толкнулся навстречу. Коленом раздвинул бёдра Джорджа, пропуская его ближе, глубже. Джордж оторвался от его губ и проехался ртом ниже — шея, ямка между ключицами, грудина. Оскар выгнулся под ним дугой, когда язык обвёл сосок. Тихо, коротко матюгнулся — по-английски, скупо, но от этого только горячее. — Тише, — выдохнул Джордж ему в живот. — Тут стены картонные. — Тогда не делай так. — Как? — Вот так, — Оскар дёрнулся, когда Джордж провёл зубами по кромке его джинсов. — Блядь. Джордж ухмыльнулся. Расстегнул пуговицу. Молнию. Приспустил джинсы вместе с бельём — Оскар приподнял бёдра, помогая. Ладонь Джорджа легла на возбуждённый член, обхватила, провела снизу вверх. Оскар закусил губу. Глаза закрылись. Ресницы — чёрные полумесяцы на бледных скулах. Джордж не дал ему передышки. Наклонился и взял в рот. Горячо. Влажно. Медленно. Оскар вцепился пальцами в край дивана, костяшки побелели. С губ сорвался сдавленный всхлип — тихий, почти неслышный. Джордж пропустил глубже, чувствуя солёный вкус на языке, давление на нёбо, толчки бёдер, которые Оскар не мог контролировать. Он отстранился ровно на секунду — глотнуть воздуха, — и снова опустил голову. Ритм ускорился. Оскар задышал ртом, часто, прерывисто. — Хватит, — выдохнул он. — Я сейчас... — Нет, — Джордж отстранился. Губы блестели. Глаза шальные. — Не так. Оскар смотрел на него мутным взглядом, пытаясь отдышаться. Джордж поднялся. Отыскал джинсы, которые они сбросили на пол. В заднем кармане — маленький пакетик смазки. Предусмотрительно. — Ты всегда носишь с собой? — голос Оскара прозвучал сипло и почти весело. — Только в гоночные уикенды. С тех пор как ты начал занимать мои мысли. — Романтично. — Заткнись. Джордж вернулся к дивану. Оскар уже скинул оставшуюся одежду полностью и теперь лежал, раскинувшись на кожаной обивке, — узкие бёдра, длинные ноги, член, влажный у основания и прижатый к животу. Джордж сглотнул. Разорвал пакетик зубами. Смазка холодила пальцы. Он потянулся к Оскару, но тот перехватил его руку. — Дай сюда. Оскар забрал пакетик. Выдавил остатки себе на ладонь. Размазал. И сам потянулся назад, туда, куда через минуту войдёт Джордж. Глаза Оскара были открыты. Он смотрел прямо на Джорджа, пока его собственные пальцы делали своё дело — неторопливо, деловито. Джордж не мог отвести взгляд. Дыхание перехватило. Это было самое эротичное, что он видел в жизни. — Готов, — сказал Оскар тихо и убрал руку. Джордж не заставил повторять дважды. Он устроился между разведённых бёдер. Приставил головку. Вошёл. Медленно. Чувствуя, как тесное тепло обхватывает его, пульсирует, принимает. Оскар выдохнул долго, с присвистом. Ноги обхватили бёдра Джорджа. Первый толчок — пробный. Второй — глубже. Оскар вцепился ему в плечи, ногти оставили полумесяцы на коже. Джордж качнулся ещё раз, ловя ритм, и мир сузился до этого дивана, до влажного жара, до коротких выдохов Оскара в изгиб его шеи. Кожаная обивка поскрипывала. Где-то вдалеке, за тонкой стеной, кто-то прошёл по паддоку, смеясь и переговариваясь. Джорджу было плевать. Он ускорился. Оскар подался навстречу — резко, точно. Их тела двигались в унисон, как два поршня в одном двигателе. Джордж чувствовал, как внутри всё закручивается в тугую спираль. Мышцы живота свело. В паху разлился жидкий огонь. Оскар застонал — впервые громче шёпота, — уткнувшись лбом в ключицу Джорджа, и излился горячим между их животами. Его тело сжалось вокруг Джорджа ритмично, неконтролируемо, и этого хватило. Джордж толкнулся в последний раз, глубоко, до упора, и рухнул в оргазм, закусив губу до крови, чтобы не закричать. Несколько секунд тишины. Только дыхание — два сбитых, рваных ритма, постепенно выравнивающихся. Оскар пошевелился первым. Спихнул с себя обмякшего Джорджа, но не грубо. Сел. Провёл ладонью по влажному животу, скривился. — Салфетки где? — Там, — Джордж махнул рукой куда-то в сторону стола, не открывая глаз. Оскар встал. Джордж услышал его шаги — босые ступни по ковровому покрытию. Шорох. Потом влажное прикосновение салфетки к своему животу — Оскар вытер и его. Молча. Без нежностей, но тщательно. — Пресс-конференция через семь минут, — сообщил он, натягивая футболку. — У тебя след на шее. — Я знаю. — Воротник поправь. — Сам поправлю. Оскар хмыкнул. В дверях обернулся. Уже одетый, причёсанный, снова невозмутимый. Только глаза блестели сыто и довольно. — Кстати, Расселл. В том инциденте на трассе ты всё равно был неправ. И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Джордж остался на диване. Голый, с салфеткой на животе. С засосом на шее и с дурацкой улыбкой, от которой не мог избавиться ещё минут пять. Зал для пресс-конференций гудел, как улей перед грозой. Кондиционеры не справлялись с жаром софитов и нагретых тел. Джордж Расселл сидел за длинным столом, выпрямив спину так, словно проглотил карбоновый монокок. Идеальная осанка, которую вбивали годами, сейчас давалась с трудом. Оскар Пиастри сидел через два места от него. С виду — абсолютное спокойствие. Пальцы лениво вертели крышку от бутылки с водой. Взгляд сонный, почти скучающий. Но Джордж чувствовал этот взгляд кожей. Тот самый взгляд, которым Оскар смотрел на него час назад в моторхоуме «Мерседеса». Фернандо Алонсо с соседнего стула развернулся к Оскару всем корпусом. Глаза-щупальца мгновенно считали что-то в позе австралийца. Губы испанца дрогнули в улыбке старого интригана, который за сорок лет в паддоке научился чуять скандал за километр. — Что с тобой, Пиастри? — голос Алонсо прозвучал достаточно громко, чтобы микрофоны уловили каждое слово. — Сидишь, будто тебя оса в жопу ужалила. По залу прокатился смешок. Журналисты зашелестели блокнотами. Камеры нацелились на лицо Оскара. Тот поднял глаза. Медленно. Лениво. С тем самым выражением лица, с которым он полчаса назад кончал, прикусывая кожаную обивку дивана в комнате отдыха Джорджа. Его губы едва заметно изогнулись. Джордж заметил. У него ёкнуло где-то под рёбрами. — Ага, Фернандо, — произнёс Оскар ровным, будничным тоном, глядя прямо в объективы. — Британская оса. У своего моторхоума словила. И ужалила. В зале повисла секундная тишина — ровно на вдох. А потом грохнул смех. Кто-то присвистнул. Алонсо заржал, откинувшись на спинку стула, и хлопнул себя по бедру. Журналисты застучали по клавиатурам. Джордж сидел неподвижно. Только кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Кончики ушей предательски заалели. Британская оса, значит. Ну да. Именно так его и подловили — жужжащего от нетерпения, впечатавшего Оскара в стену, едва дверь моторхоума закрылась за ними час назад. Оскар перевёл на него взгляд. Всего на секунду. Взгляд, который говорил: «Да, я это сказал. И мне похуй». А потом снова надел маску невозмутимого мальчика из приличной семьи. Джордж выдохнул сквозь зубы. Пальцы под столом сжались в кулак, а потом медленно разжались. Он поймал себя на том, что всё ещё чувствует запах Оскара на своей коже — смесь разгорячённого тела, фабричного геля для душа и чего-то пряного, личного, что впиталось в подушку дивана. Мышцы ныли приятной усталостью. А где-то под ложечкой разливалось тёплое, опасное предвкушение: пресс-конференция когда-нибудь закончится. И тогда британская оса ужалит снова.