они хотели нас похоронить

— Выметайся! И чтоб глаза мои тебя больше никогда не видели! Скарамуччу выталкивают из дома с такой силой, что он почти долетает до двери соседней квартиры. Следом за ним — рюкзак с его вещами. Хорошо, что он его не разбирал с дороги. Хоть в чем-то мать его пожалела. Или же наоборот хотела быстрее избавиться от любого напоминания о нём. Приехал, называется, домой на каникулы. В первый же день она напилась и устроила ему разбор полётов. Слишком жестоко как-то вышло. Она ненавидела его, он ненавидел её. Пытался убедить себя, что любит её: всё-таки родной человек, который растил и поддерживал его до двадцати лет. Ну или она просто терпела до последнего и именно сейчас взорвалась. Видимо, всё это время она пыталась избежать неизбежное. Скарамучча чувствовал, что подобное произойдёт. Прокручивал в голове каждую ночь сценарий, где они постоянно ругаются, а потом мать от него отказывается. Как же сильно он хотел этого. И так же сильно хотел верить, что до этого не дойдёт. Но теперь он стоит в подъезде, сжимает в руках свой чёрный рюкзак и пытается сообразить, что делать дальше. Каждый раз, когда они сцеплялись языками, Скарамучча сдавался и затыкал себе рот первым. Потому что их ругань могла длиться бесконечно, а ему было тотально похуй, он хотел только тишины и спокойствия, но в то же время не мог позволить ей себя унижать. Но в этот раз последнее слово должно быть за ним. Столько вариантов крутится в голове, он не знает, что выбрать. Броситься в ноги и слёзно умолять не выгонять его? Сказать, что они поговорят, когда она успокоится? Попросить не делать поспешных выводов? — Пошла на хуй, тупая сука, — вылетает из его рта. Слова выходят слишком легко, как будто он всю жизнь ждал только этого. Он сбегает по лестнице вниз, не слышит последующих в свой адрес оскорблений — если они вообще были — и вылетает на улицу. Ночной воздух бьёт пощечиной в лицо, отрезвляет, охлаждает пыл. Он ушёл из дома. Он сделал так, как она просила. Но куда ему теперь идти? Скарамучча вздыхает, находит в карманах джинс свой подик и на ходу делает затяжку и так же быстро выдыхает. Мысли в голове крутятся слишком быстро, тревога и отчаяние смешались в одно, но пока он действует на импульсе, у него есть время не обращать на них внимание. График работы с 3:00 до 20:00 — указано на дверях автовокзала. У Скарамуччи примерно три часа для сна на деревянной лавке рядом с автобусной площадкой. Ничего, подождёт. Даже в сезон дождей остаться ночью на улице не так сильно пугает, как вернуться домой. Он покупает билет онлайн на самый ранний автобус — на три тридцать — и падает на скамейку. Хорошо, что у него есть свои деньги, не зря он работает почти круглый год. И хорошо, что он спиздил у матери её банковскую карту. Один — два в его пользу. Последнее слово за ним, последнее действие — тоже. Он крутит пальцами карту, нервно улыбается и еле сдерживается, чтобы не сломать её пополам. Нет, она ему ещё нужна. Нужно хотя бы снять деньги. Он помнит пин-код: его не раз отправляли в магазин с этой картой. Немного непродуманное было действие в долгосрочной перспективе, но точно играющее ему на руку. Глаза слипаются, но сон так и не приходит. Скарамучча встаёт с лавки, разминает затёкшие плечи. Унылый вид обшарпанного здания, разбитого перрона и окурков, разбросанных повсюду, нагоняет тоску. Надо переключиться. Находит в картах ближайшую круглосутку и идёт туда. Он хоть и в чёрном худи, но эта ночь ощущается как-то по-особенному холодной. Его лихорадит, руки трясутся, мурашки бегут по телу, как будто его облили холодной водой. Заходит в магазин, кивает продавщице. Кажется, она его не замечает. Закатывает глаза, берёт себе пол-литровую бутылку воды и шоколадный батончик. Пойдёт, чтобы поднять сахар в крови и получить быстрый дофамин. И сдохнуть от панической атаки. Краем глаза он замечает, что продавщица уже почти спит, поэтому он прячется за полками. В голову приходит мысль, которая до этого была ему максимально чуждой. Скарамучча никогда не воровал, даже когда ему было нечего есть в общаге. Лучше голодать, чем нести административную ответственность. Но сейчас его голова была отдельно от его тела. Он на цыпочках выходит из магазина, постоянно оборачиваясь, чтобы его не заметили, а как только переступает порог, то срывается на бег. Кажется, он никогда так быстро в жизни не бегал. Те пятнадцать минут, которые он шёл от вокзала до магазина, он пробегает минуты за три. Останавливается и чуть ли не складывается пополам. В боку закололо от внезапной физической нагрузки. Он никогда не был спортсменом, даже на физкультуре в универе не мог отжаться хотя бы один раз. Ему чудом поставили зачёт на первом курсе. С третьего раза. Преподша его ненавидела, а он живучим оказался. Пережил два года и перевёлся на третий курс. В этот раз стипендию сохранить получилось. Всё потому что физры больше не было. Скарамучча смотрит в экран телефона, всё ещё тяжело дыша. Время — два сорок пять. И ровно сорок пять минут до первого автобуса. После бега ему стало жарко, он залпом выпил почти полбутылки воды и заел всё шоколадкой. Не самый полезный перекус, но, учитывая, что он бесплатный, сойдёт. В целом, пока его мать не обнаружила пропажу, он сможет себе позволить себе питаться за её счёт. Вопрос был в другом: сколько она успела пропить за этот месяц и сколько денег осталось на карте. Если там совсем по нулям, то смело можно называть его лохом года. Скарамучча ходит туда-сюда, от одного края платформы до другого, нервно заламывает пальцы и молится, чтобы его прямо сейчас сбила машина. Чтобы он смачно отлетел метров на пятнадцать, разбил голову и помер, пока ему вызывали бы скорую. С другой стороны, этот исход наверняка бы обрадовал его мать. Поэтому он обязан выжить. И жить лучше неё. А она должна сгнить в своей прокуренной двушке в спальном районе. У вокзала уже собрались люди, время — три двадцать, посадка уже началась. Скарамучча стоял в очереди первый: так больше шансов занять место у окна. Даже с учётом того, что он всегда брал нечётное место, ему часто приходилось конфликтовать с другими пассажирами, которые считали себя правыми. Но разве это его проблемы, что они не побеспокоились о себе заранее? Он всегда предпочитал спать, надев капюшон и облокотившись головой на окно. Не отказываться же от этой роскоши из-за непробиваемых конченых личностей. У него проверяют билет, старуха ворчит из-за того, что ничего не видит в экране его телефона, но всё же его пропускает. Он занимает своё место и, кажется, впервые за три часа спокойно выдыхает. Затыкает уши наушниками и закрывает глаза. До столицы ехать шесть часов, значит к десяти утра он уже будет свободен. Учиться в крупнейшем городе страны было даром и проклятьем одновременно. С одной стороны, непрекращающиеся гулянки, вписки, пьянки, с другой — огромная ответственность за учёбу в во втором в рейтинге вузе страны. И чёрт его дёрнул поступить на физика-ядерщика. Надо было поступать на какую-нибудь никому не нужную шляпу и жить припеваючи. Но уже поздно было об этом думать. Сейчас нужно было решить вопрос, где и как ему жить. Из общаги их на лето выселяли, друзей у него особо не было, только если собутыльники. И идти-то не к кому. Скарамучча потёр свою переносицу, как будто это могло избавить его от начавшейся мигрени, и решил, что со всем разберётся через шесть часов. А пока у него есть возможность поспать, надо ею воспользоваться. Потому что предчувствие у него было нехорошее. Чересчур нехорошее.

***

Солнце едва не прожигает кожу насквозь, чёрное худи только усугубляет ситуацию. Июльская жара убивает в буквальном смысле. Скарамучча последним выходит из автобуса — оттягивал как можно дольше, не хотел сжариться в первые минуты своей «новой» жизни. Зато полная сепарация и чувство свободы. Главное не уточнять понятие слова свобода, иначе окажется, что всё, в чём он пытался себя убедить, — иллюзия, которую он создал, потому что не хотел расплакаться. На телефоне шестьдесят семь процентов заряда — хватит на полдня, если экономить. Хотя павербанк был заряжен полностью и вроде валялся где-то на дне рюкзака. Скарамучча первым делом решает зайти в здание вокзала, разведать обстановку, снять наличные и понять, куда ему идти. Надо найти, где переночевать. Хорошо, что он приехал в девять утра, время ещё есть. Он неуверенно переступает порог, придерживает за собой дверь, несмотря на то что за ним никого не было, и идёт прямо к банкомату. Снимает наличные с карты матери, пока она не спохватилась. Денег оказывается не так много, даже на неделю не хватит. Но на это ему по большей части наплевать, его утешала мысль, что его мать потеряла последнее. Он знал, что лишних сбережений у неё нет. Три — ноль, получается? Она лишила его дома, он лишил её средств к существованию. Так ей и надо. Лучше бы вообще сдохла. Внутри вокзала всё вокруг абсолютно белое, так и хочется выколоть себе глаза. Они ужасно зудят, а от трения грязными руками становится только хуже. Нет, это совершенно не потому, что ему хочется плакать. Скарамучча никогда не был нытиком. Просто устал от мыслей, от постоянного перебора вариантов как и что ему делать. Хотелось бы, чтобы его кто-нибудь подобрал прямо здесь, на вокзале. Тяжело осознавать, что ты всё ещё двадцатилетний ребёнок. Желудок неприятно жжёт, ощущение как будто он переваривает сам себя и прирастает к позвоночнику. Скарамучча находит ближайшее заведение быстрого питания, запихивает в себя дешёвый чикенбургер, заедает картофелем фри и шлифует всё колой. Без сахара, конечно же. Он всё-таки за здоровый образ жизни. Во время всей этой кампании ищет квартиру или хотя бы хостел. Листает объявления и понимает, что с такими ценами ему только жить на улице и драться с бомжами за картонку побольше. Может, надо было мать из дома выгнать? Меньше проблем было бы. Она бы потерялась где-то на улице, а он бы и искать не стал. Надо было тогда думать головой, а не действовать на эмоциях. Теперь же этот вариант навсегда вычёркивается у него из головы. Будет надеяться, что она сама справиться с участью, которую он ей желает изо дня в день. Хочется биться головой об стену. Почему он не может думать ни о чём, кроме неё? Она сейчас даже не главная проблема. Она вообще сейчас не проблема. Внимание отвлекает заманчивое объявление о сдачи койки в хостеле за чисто символическую сумму. Скарамучча пьёт колу через трубочку и пытается понять, где подвох. Потом видит, что этот хостел в в двух часах езды на электричке. В каком-то пригороде на пятьдесят квадратных километров. Вроде больше похож на столичный район, а вроде два часа езды. От одного конца столицы до другого примерно столько же времени. В чём логика, интересно? Ладно, похуй, дешевле всё равно нет. Скарамучча убирает за собой мусор, выходит на улицу, делает пару затяжек — снова на ходу. Вспоминает, что жижи у него больше-то и нет. И вот это уже реально страшное дело. Остаётся только молиться, что ему хватит на пару дней хотя бы. До автовокзала добирается на метро, почти засыпает, как машинным голосом объявляют его станцию. Он покупает самый дешёвый билет на ближайшее время и ждёт на перроне. Не смотрит в телефон, не слушает музыку. На телефоне пятьдесят два процента. Вроде и не быстро садится зарядка, но всё равно тревожно. Через примерно вечность начинается посадка. Людей не так много, он сидит один, пялит в окно и надеется, что всё пройдёт гладко. Город, в который он ехал, больше был похож на гетто, судя по картинкам из карт. Но, как говорится, чем чёрт не шутит. Если его изобьют сразу как только он сойдёт с электрички, будет неудивительно. По крайней мере, местные ровные пацанчики вряд ли простят ли ему его нефорский стиль. Если будут ещё и скинхеды, то, можно считать, что он собрал фулл хаус. Выходить на своей остановке страшно. Вот бы и дальше ехать до конечной станции и молиться, чтобы его не выперли за отсутствие билета до других станций. На двери написано не прислоняться. Буквы понемногу стираются, а Скарамучча вздыхает. Судя по шрифту, он едет в вагоне пятидесятилетней давности. Заставляет ностальгировать по времени, в котором он никогда не жил. Электричка останавливается, и он выходит. Сердце бьётся с бешеной скоростью, но успокаивает тот факт, что нигде не видно скинхедов. Возможно, у него есть шанс пережить эту ночь. Главное перестать думать о том, что его убьют, зарежут, расчленят. С чего бы вдруг людям вообще этим заниматься, правильно? Теперь важно добраться до хостела. Дорога занимает где-то полчаса, Скарамучча идёт пешком, пинает камни, смотрит на чёрные тучи, затягивающие небо и надеется не попасть под ливень. Он будет рад дождю только в том случае, если у него будет крыша над головой. Тогда можно будет уснуть под шум от капель, бьющих по окнам. Жизнь недостаточно хорошо пошутила над Скарамуччей и решила реабилитироваться и добить его окончательно. Пока он добирался до ебаного хостела, свободные места уже разобрали. И какого хуя, спрашивается? Ещё одно подтверждение тому, что скупой платит дважды, или как там говорится. — Слушайте, ну, может у вас есть хоть какое-нибудь место? Или, может, найдётся лишний матрас? Я готов спать на полу, только, пожалуйста, выделите мне место, — он складывает ладони в молитвенном жесте и буквально умоляет оставить его. — Хотя бы на одну ночь, пожалуйста… — Ну нету мест, сколько ещё повторять? — возмущается администратор. — Мне некуда идти, правда, ну пожалуйста, поймите, , — Скарамучча чувствует ком в горле. Только не сейчас. Он не должен расплакаться прямо перед женщиной, которая смотрит на него со смесью жалости и раздражения. — Я всё понимаю. Я бы хотела вам помочь, но увы, мест нет, и я ничего с этим делать не могу. Лучше бы поискали ещё жильё, чем тут стоять и плакаться. — Да понял я, — вздыхает. — до свидания. Время близится к вечеру, с неба начинают падать первые капли. Скарамучче хочется биться головой об стену. Надо было всё-таки остаться дома, переночевать в подъезде и тогда, может быть, мать пустила бы его обратно домой. Но уже поздно пить боржоми. Надо идти искать помойку поприличнее и заводить друзей среди бомжей. Скарамучча заходит в какой-то двор однотипных домов и ему становится тошно. На некоторых крышах и балконах видно плесень, в окнах по очереди загорается свет. Сердце неприятно щемит. Люди возвращаются домой, у многих семьи, кто-то живёт один, и все — с крышей над головой. Скарамучча ужасно завидует. До такой степени, что кажется, его грудину разбили молотком. Зависть превращается в злость. Он думает, что наверняка у всех этих людей разная жизнь, разная история. Кто-то радуется, кто-то умирает от проблем. Какие у человека могут быть проблемы, если у него есть крыша над головой? Это у Скарамуччи больше ничего нет, и он в тотальной заднице. Вот это настоящие проблемы. А кто скажет, что проблемы нельзя сравнивать, нельзя оценивать, кому лучше, а кому хуже, — ебаные пиздострадатели. Отчаяние заставляет чувствовать себя одним единственным в своих страданиях. Заставляет забыть, как всего пару дней назад он не хотел просыпаться и хотел выйти в окно. Жаль только, что выйти было возможно только со второго этажа. Никаких гарантий. Да, кажется, что вчерашние проблемы, в сравнении с тем, что происходит сейчас, — просто детский лепет. И никто не поймёт Скарамуччу. Потому что людей в этих квартирах никто из дома не выгонял. Хочется разбить кому-нибудь окно и сбежать прятаться в другой район. Чтоба жизнь малиной не казалась. И чтобы отвести душу. Когда Скарамучча найдёт себе какую-нибудь полупустую квартиру с бабушкиным ремонтом, он, конечно же, поймёт, насколько был не прав в своих суждениях в этот момент. Одни проблемы уйдут и появятся новые. Замкнутый круг, получается. Может, почувствует родство с людьми, страдания с которыми разделяет лишь несущая стена. Дождь заметно усиливается, Скарамучча накидывает капюшон на голову, прячется под крышей ближайшего подъезда. Садится на корточки, закуривает и ждёт, пока кто-нибудь выйдет из подъезда, а он забежит внутрь. Не президентский люкс, но вариантов больше нет, всё лучше, чем ночевать на улице. Проходит где-то около получаса, ноги ужасно затекли, но даже на горизонте люди не появляются. Ну всё. Он точно обречён сдохнуть в канаве. Вселенная как будто слышит его, впервые в жизни, и из подъезда выходит какой-то мужчина. Не обращает никакого внимания на Скарамуччу, а тот быстро, почти ползком, залетает в подъезд. Поднимается на пару ступенек и садится у стены. Ноги зудят, тело дрожит. В подъезде оказалось намного теплее, чем на улице. А он и не заметил даже, как замёрз. На стене подъезда красной краской из баллончика большими буквами написано «они хотели нас похоронить, но не знали, что мы семена». Скарамучча мысленно закатывает глаза и раздражённо вздыхает. Ну почему из всех возможных подъездов его занесло в обитель инфантильных малолеток, поглощёнными юношеским максимализмом и не знающих ничего, кроме вписок, алкашки, своей неоспоримой индивидуальности и обиды на взрослых, которые их не понимают. Как удивительно получается, что Скарамучча от шестнадцатилеток ничем не отличается. В свои-то двадцать лет. — Чё, из дома выгнали? — обращаются к Скарамучче, но он не сразу реагирует. — Чё? — переспрашивает, смотрит снизу вверх на человека, который решил до него докопаться, и видит почти двухметровое рыжее чудо. Не скинхед, уже хорошо. — Впервые тебя вижу, — негодование Скарамуччи как будто полностью игнорируют. — С родителями поссорился? — Тебе-то какое дело? — недовольно фыркает. — Иди куда шёл. — Точно выгнали, — смеётся. — Ты ведь знаешь, что долго в подъезде не протянешь? Ты из какой квартиры? Хочешь, поговорю с твоими родителями. Перед моим обаянием они точно не смогут устоять. Да и они наверняка погорячились, не оставлять же ребёнка одного на улице, вряд ли они хотят проблем с опекой, — звучит настолько пафосно, что Скарамучча смотрит со смесью недоумения, раздражения и испанского стыда. — Пиздец, — вздыхает и прячет лицо в своих ладонях. — Э, я же помочь хочу! — Во-первых, я не просил, — жёстко отрезает Скарамучча. — Во-вторых, блять, я понимаю, что низкий, но я не ребёнок уже. Мне двадцать. — О как, — весь настрой мигом сдувается. — А что тогда сидишь здесь? — Ты не отстанешь, да? — Не-а, — и садится рядом. — Я Тарталья, кстати. Можешь звать Чайльд или рыжий придурок. Меня обычно любимая так называет. — Здоровые отношения, однако. Я Скарамучча, — вздыхает и пожимает протянутую руку. — Ого, — искренне удивляется, — не думал, что ты так быстро сдашься. — Ты всё равно не отстанешь. — А я блефовал. — Где наблевал? — делает вид, что неправильно услышал, и наслаждается тем, как с чужого лица за секунду сползает улыбка. — Блять, ну вот надо было тебе всё испортить! — Ага, люблю это дело. — Давай к нам, на чай хотя бы. — С чего бы вдруг? — А чё, всю ночь хочешь тут просидеть? — Тут тепло. — У нас теплее, — опять по-дурацки хитрая улыбка. — Ладно, — внезапно для самого себя соглашается. — Так просто? — Ну, — встаёт на ноги и задумывается, — ты прав всё-таки. Меня выгнали из дома и мне негде ночевать. — Поразительно, — удивляется и, кажется, искренне. — Я думал ты ещё, ну… повыёбываешься чуть-чуть. — Да довыёбывался уже. — Твоя правда. Пошли, нам на пятый этаж. — Мы чё, пешком? — Ну да. Лифт не работает. — Слушай, я, наверное… — хочет сказать, что передумал, но у Чайльда длинные ноги, он перешагивает через ступеньку и уже не слышит Скарамуччу. Или делает вид, что не слышит. Поэтому остаётся только плестись за ним и надеятся, что он не выплюнет свою селезёнку. — Прошу, — Чайльд открывает дверь и с сочувствием смотрит на Скарамуччу, которому уже почти нечем дышать. — Добро пожаловать в нашу скромную обитель, — пропускает его первым и только потом заходит сам. — Так, сразу скажу, — переходит на шёпот, — у нас тихий час, так что не шуми пока. Обувь можешь поставить, здесь, — указывает на полку у двери, — рюкзак можешь оставить тоже здесь. Потом придумаем, куда твои вещи сунуть. — Я вроде только на чай… — Точно. Ванна если что здесь, — указывает на дверь у правой стены, — туалет там же. Кухня, как видишь, прямо. Давай, разувайся пока, а я пока чай сделаю. — Лады, — Скарамучча полностью смиряется со своей судьбой и решает пойти той дорогой, которой она его ведёт. Забавно будет, если она привела его в квартиру каннибалов, которые поедают соседских детей. Есть ещё время сбежать. Вместо побега он идёт за Чайльдом на кухню метр на метр. В тесноте, да не в обиде, как говорится. Он не в том положении, чтобы жаловаться. Садится за стол, замечает, что Чайльд вообще-то был с большим пакетом продуктов. Он пихает их в холодильник, пока кипит чайник. Достаёт какое-то печенье и сушки. Наливает чай и разбавляет холодным. — Тебе сахар нужен? — Да, две ложки. — Понял. Размешаешь сам, — ставит перед Скарамуччей кружку с чёрно-белым расплывшимся котом и надписью «кто прочитал тот здохнет». Весёлая, похоже, компания живёт в этой однокомнатной квартире. — Спасибо, — отвечает тихим голосом и пьёт чай маленькими глотками. Точнее больше смотрит в кружку. — Да, мы, э-э-э, небогато живём, так что больше к чаю ничего нет, кроме печенья и сушек, сорян. — Да норм, пойдёт. Я не в той ситуации, чтобы жаловаться. — Ух-ты, а ты, оказывается, не такой злой. — Я просто устал. — А, точно. Надо будет придумать, где тебе постелить, — делает глоток своего чая и, кажется, всерьёз о чём-то задумывается. — Я только на чай. — Да-да, — кажется слова Скарамуччи полностью игнорируют. — Смотри, нас тут, — тормозит секунду, считает на пальцах, — нас тут пятеро. Я, Люмин, Итэр, Сяо и Кадзуха. Кадзуха, если что, собственник квартиры, а мы все нахлебники. Ну, точнее мы покупаем продукты и делим квартплату. Итэр и Люмин — брат и сестра. Сяо типа парень Итэра. Люмин типа моя девушка. Можешь забрать Кадзуху, — подмигивает и не обращает внимание на лицо Скарамуччи, которое как будто поползло вниз, как будто он помирает от кринжа, который высирает Чайльд. Или просто от неловкости. — Собственно, все мы живём в одной комнате, хуй знает, если честно, как мы там все поместились, но я в целом здесь единственный длинный, а вы, ну, более компактные. Если что, мы не кусаемся, мы все в похожей ситуации, что и у тебя, так что не переживай, никто тебя инфантильным придурком называть не будет из-за того, что ты сбежал из дома. Если захочешь, расскажешь, что и почему, если нет, то мы пытать тебя не будем. Живи, сколько хочешь. Кадзуха пока сказал, что не против. У остальных узнаем, когда они проснутся, — опять дебильная улыбка. — Но я уже сказал, что Кадзуха типа главный, так что от остальных не так много всего зависит. Так, ну, вроде ввёл в курс дела. Вопросы? Скарамучча сидит, хлопает глазами, смотрит на Чайльда и желание сбежать становится всё сильнее. — Я… — все слова мигом вылетели из головы и он остался один на один с когнитивным туманом. — Когда ты успел вообще спросить по поводу моего присутствия? — А, ну когда мы по лестнице поднимались. Я тебя у двери ждал и написал Кадзухе. Он сказал, что не против. — Он меня не знает. — Узнает, — как же достала эта широкая улыбка. — Мне послышалось или ты назвал меня своей девушкой? — в дверном проёме появляется девушка, ростом чуть ниже Скарамуччи, со спутанными светлыми волосами, в оверсайз свитере, который чуть выше её колен, и в трусах, больше похожих на шорты. — Я, — Тарталья нервно смеётся, понимает, что попал, — да я просто человеку объяснял, как мы тут живём, — не успевает оправдаться, как получает подзатыльник. Девушка заваривает себе чай и садится напротив Скарамуччи. — Я Люмин, — мягко улыбается и протягивает ему руку, которую он пожимает. — Скарамучча, — слова комом застревают в горле, он не знает, куда себя деть. — Ты не обращай на этого рыжего придурка внимания, из всего, что он говорит, только половина правда. — Неправда! — Вот видишь, что и требовалось доказать. — Если это из-за того, что я назвал тебя своей девушкой… — не успевает договорить, как Люмин кидает в его сторону взгляд, от которого Скарамучче захотелось спрятаться под землю, хоть он и не ему был обращен. Чайльд сжимается как ребёнок, которого родители собираются бить ремнём и затыкает себе рот. — А если не секрет, что произошло? — смотрит уже на Скарамуччу своими медовыми глазами. И не скажешь даже, что она ими убить может. — А, ну… — косится в сторону Тартальи, надеется, что тот расскажет всё за него. — Ладно, не хочешь — не говори, — отвечает Люмин и надкусывает сушку. — Если что, я его в подъезде подобрал, ему типа ночевать негде. — А-а, понятно, — отвечает с набитым ртом, допивает чай. — Не переживай, мы все такие сюда пришли, — говорит таким тоном, будто это обыденное дело. Всех же выгоняют из дома. Каждый день такое. — Нас Кадзуха любезно приютил. Ну, точнее как. Кадзуха, Сяо, Итэр и я, мы учились на одном направлении и на одном курсе, в этом году вот закончили. О, точно, а сколько тебе лет? — Мне двадцать. — Мне двадцать два, Сяо, Итэру и Кадзухе тоже. Этому придурку, — показывает пальцем на Чайльда, — двадцать три. Ну это так, для общего удобства. Во-о-от, — вздыхает, — мы почти все работаем. Стараемся по крайней мере. Я работаю в компании, где проходила практику. Итэр и Сяо работают в рестике каком-то. Кадзуху тоже завербовали туда же. Чайльд работает… погоди, а где ты работаешь? — Ты назвала меня по имени! — ещё секунда и он превратится в лужу. Позорище. — Я работаю на заводе. — Пиздишь. — Нет, правда! Ну ладно, я уволился. Пойду на другой завод. — Короче, — перебивает Люмин, — как бы то ни было, он неуч, закончил только школу. — Да ну зачем ты так мою репутацию в глазах человека портишь! — Ладно-ладно, прости, перегнула. Он, на самом деле, отмучился на лингвиста, а на заводе он работал в качестве переводчика. Но это дело контрактное, поэтому он то работает, то нет. — Ты сама-то на стажировке только, — скрещивает руки на груди. Вроде обижается, а вроде смотрит влюбленным взглядом. — Ну я только выпустилась! — Что будешь делать, если не примут? — Буду искать другую работу, — пожимает плечами. — Выбора не особо много, — впервые за весь вечер в голосе слышится усталость. Кажется, все забыли о присутствии Скарамуччи. Но ему от этого факта только спокойнее. Он сидит, почти вжавшись в стул. Кажется, он всё-таки лишний в этой компании. Всем и так проблем без него хватает, а с ним даже в квартире тесно будет. — Ладно, — зевает Чайльд и встаёт из-за стола, — я спать. Всем спокойной ночи. Кружки сами помоете. Мою можете оставить до утра. — Давай, шуруй, — ласково провожает его Люмин. — Спокойной ночи, — неловко отвечает Скарамучча. — Всё хорошо? — спрашивают мягким тоном, как будто действительно переживают за него. Не по себе даже как-то. Всего пару минут назад девушка напротив него, казалось, была готова вырезать всю семью Чайльда, а сейчас она выглядит как заботливая старшая сестра. — Да, всё нормально, — старается выглядеть уверенно и надеется, что дрожь в его голосе — всего лишь его галлюцинация. — Ты не переживай так, завтра с остальными познакомишься. Или сегодня, зависит от того, когда ты пойдёшь спать и когда они проснутся. — Я только на чай, — снова повторяет как заведённый. — Ага, — Люмин тоже не вслушивается в его слова. Это общая черта всех живущих в этих тридцати квадратных метрах? — Кадзуха скоро придёт, — смотрит на часы и жуёт ещё одну сушку. — Он очень хороший. Вообще, здесь все хорошие. Ты тоже хорошим выглядишь, — на секунду задерживается на нём. — Ну, мы тебя ещё мало знаем, но у тебя вайбик приятный. Так вот, Кадзуха, — у Скарамуччи еле заметно краснеют уши. Про приятный вайб ему ещё не говорили и комплиментов не делали, — он реально очень хороший. Он всех нас сюда притащил. Мы с Итэром жили в общежитии, а на третьем курсе, по-моему, нам не хватило мест и выселили нас короче. Но благо предупредили заранее, у нас было время жильё подыскать. Но мы тогда поняли, что не потянем, потому что родители нас не особо обеспечивают, мы жили на стипендию, приличная, конечно, была, но на жильё не хватило бы ни при каких условиях. И короче Кадзуха нас завербовал. Два года уже вместе живём. У Сяо тоже похожие проблемы были, и мы уже втроём его затащили к нам. А он ещё такой гордый, никогда бы не признался, но Итэр-то его хорошо знает, за шкирку притащили, короче. Но мы, если что, все одногруппникам были и дружили хорошо и до сих пор дружим. Мы, если что, на бизнес менеджменте учились, не помню, как там полностью направление называлось, но мы бизнесмены, короче. Вот. А Чайльда я притащила. Он самый старший, но самый бестолковый. А ещё и тормоз. Ну это я так, к слову. Кадзуха всех нас спас от бомжевания. Чисто технически, он сирота, собственно ему поэтому квартира и досталась, от государства. Но родители у него живы-здоровы и вроде он с ними общается, но там какая-то запутанная история, он не рассказывал, подробностей не знаю и не расспрашиваю. Захочет — сам расскажет. А он пока не хочет, наверное, — вздыхает с еле уловимой грустью. Как будто жалеет, что Кадзуха закрывается от них, хотя они не чужие люди. — Ой, кстати, а ты учишься где? А то я всё о нас да о нас. — Да, на физика-ядерщика. — Рил? — её глаза округляются, почти давится сушкой. Кашляет и наливает себе воды, выпивая целый стакан залпом. — Нихуя себе. Вы с Чайльдом, получается, оба учёные. Бля, а круто же! — звучит настолько искренне, что Скарамучче кажется, будто над ним проводят социальный эксперимент. Как быстро он начнёт доверять людям, которые проявили к нему каплю тепла? — Слушай, спасибо, правда, но я пойду, наверное, меня ведь только на чай звали. На телефоне двадцать процентов. Скарамучча нервно пялит в экран и думает, что хорошо получилось сохранить заряд. Главное, чтобы павербанк лежал на дне рюкзака. Тогда будет не страшно уходить. Он встаёт из-за стола и почти бежит в прихожую. Почти надевает одну кроссовку чувствует чужие руки на плечах и чувствует, как его пытаются остановить. — Погоди, не уходи! — Люмин, верно? — Скарамучча на секунду останавливается. — Прости, но мне правда неудобно. Да и меня только на чай звали. — Ночь на дворе, куда собрался? — острые ноготки впиваются в кожу. Если Скарамучча и уйдёт, то в травмпункт зашивать раны. — Я буду вас стеснять. И я не знаю, почему вы так цепляетесь за незнакомого человека. — Никто за тебя не цепляется! Мы хотим тебе помочь! Да, ты нас не просил, но это не значит, что ты не можешь принять нашу помощь. — О, — Скарамучча на неё тупо пялится. Он был готов к любому развитию событий, но не к этому. — Почему вы вообще хотите мне помочь? — Даже не пытается притвориться, что всё хорошо и они ошиблись. — Потому что мы все были в такой ситуации. Ты бы смог пройти мимо, если бы у тебя была возможность помочь другому? — Ну… не знаю, если честно. У меня не было таких ситуаций в жизни, — пожимает плечами и понимает, что его дурацкая маска, которую он нацепил и которую он так отчаянно пытался удержать, разбилась в дребезги под давлением чужой искренности. Они стоят в тишине, Скарамучча тормозит. Пару минут назад он был уверен в том, что точно уйдёт. А сейчас не понимает, что ему нужно сделать. Как будет правильнее поступить? Дело действительно только в правильности поступка? Он не успевает ничего сказать, Люмин не успевает ничего ответить. Оба оборачиваются на звук ключей в скважине. Дверь открывается, у Скарамуччи перехватывет дыхание. Он невольно пятится назад, одна нога всё ещё в кроссовке, но об этом он сразу забывает. В дверном проёме появляется парень в черной футболке поверх белого лонгслива и джинсовых шортах до колен, с белыми волосами по плечи, прядь, окрашенная красным липнет ко лбу — промок под дождём, видимо — и не убирается за уши. Проходит буквально секунда, но для Скарамуччи она ощущается как вечность. Он даже не замечает, что слишком долго пялится. Люмин его уже не держит, но ощущение, что его цепями приковали к месту, не пропадает. — Привет, — устало улыбается Кадзуха.