chapter 3: я буду тебя
6 июля 2026 г., 00:00
Минги думает о нем всю ночь, все утро, весь первый урок по зельям с первым курсом Гриффиндора и Слизерина — годы идут, а он до сих пор не понимает, почему вместе ставят именно два этих факультета. Перестать думать не получается.
На завтраке Юнхо сидел рядом и держал чашку так, будто находится на ужине с министром магии, и на шутки профессора Кима, который был озадачен больше Минги в тот вечер, увидев представителя семьи Чон, реагировал с тихими смешками.
Почему его приход держался в тайне понять сложно, потому что попечительский совет пустил бы в него Аваду при любом раскладе, как в бывшего Пожиратеря смерти, носящего на руке метку, вероятно, давно выцветшую. Минги помнит узоры на коже так четко, будто рассматривал еще вчера, а не в восемнадцать лет, будучи неуверенным подростком, желающим покоя.
Тогда Юнхо был другим. Более напыщенным и самоуверенным, но все таким же красивым. Сейчас, пожалуй, красивее, и самоуверенность превратилась в нечто иное, роскошное и дорогое. Он ценит себя, знает стоимость своей фамилии, но и делает все, чтобы не упасть в грязь лицом. Каждое его движение идеальное — слишком, оно отрепетировано, отточено до скрипа зубов, и Минги его выглаженный образ откровенно бесит.
Как бесят руки, которые Юнхо будто невзначай тянет к Минги, касаясь пальцами бедра. Минги от его касаний жарко и мерзко, и правая рука чешется в месте, которое хотелось бы содрать вместе с кожей, чтобы больше никогда не видеть.
Ругаться с ним не хочется — разговаривать, в целом, тоже, поэтому Минги позволяет себе лишь отцепить его пальцы и продолжить пить чай, надеясь на сохранение остатков рассудка.
Думать сложно, но ему приходится, когда в классе сидят восторженные дети, нервно дергающие ногами под столами. Они смотрят на Минги, будто перед ними целый мир, но лишь во взгляде маглорожденных и полукровок этот мир полон красок. Дети Слизерина похожи на статуи, держат перья ровно, спины — прямо, а взгляд больше пустой, хотя в некоторых и видно интерес, но он искусственный.
К концу первого урока Минги хочет упасть и приложиться головой о стол, потому что шрам на руке горит огнем, и он знает, что ощущение — лишь фантом из прошлого, но отвлечься не может.
— Минги, черт, что с тобой?
Сонхва хватает его под локоть и тащит к столу, усаживая и вставая между разведенных ног. Цепкие пальцы хватают подбородок, требуя Минги поднять голову и смотреть в глаза.
— Минги, что такое?
— Шрам горит.
Голос хриплый, его едва слышно, и красивое лицо Сонхва омрачается в секунду, бросая быстрый взгляд на руку, за которую Минги хватается левой. Сонхва знает. Хонджун знает. Много кто знает, но видели единицы, когда Минги рвало, когда рука болела так, что хотелось сдохнуть на грязном полу, лежа рядом с Плаксой Мирттл.
Боль стала меньше, но сегодня она снова с ним, и причина находится через несколько кабинетов, вероятно, рассказывая школьникам, как бороться с подобным Юнхо. Чистая ирония, когда зло рассказывает, как бороться с ним же.
Минги бы хотел знать, как бороться с Юнхо, но ему почему-то не рассказывают.
— Тебе нужно выпить зелье и отдохнуть.
— У меня следующим уроком третий курс Райвенкло и Хаффлпаффа, — мычит, утыкаясь Сонхва в плечо лбом.
С ним всегда по-другому, будто воздух становится менее густым, стоит Сонхва подойти ближе. Он — идеальный ребенок Слизерина, но в нем есть то, что от других его и отличает, и рассмотреть эти мелочи сложно. Минги рад быть его другом, и никогда не расплатится за спасение собственной жизни в том пустом коридоре, где были слышны только тяжелое дыхание и непрекращающийся плач.
— Идем, успеешь к ним, — целует в висок и обнимаем, помогая встать. — Где в твоем дурдоме зелье, Минги?
— Посмотри в ящике стола, зеленая колба.
— Твоя любовь к зеленому не перестает меня удивлять.
Минги ответить нечего, и Сонхва молча вливает в него зелье, удерживая за подбородок одной рукой, тащит под руку к покоям и помогает улечься на кровать, слушая бубнеж о следующем уроке.
— Хва.
— Да?
— Я снова чувствую это.
— Я тебя не понимаю, Минги, — щурится, присаживаясь на край кровати и прикладывая ладонь ко лбу.
— Тот холод и пробирающее чувство скольжения по телу, как тогда, на последнем курсе. Мне холодно и страшно, будто снова восемнадцать.
Сонхва смотрит на него с болью во взгляде — даже не скрывает, и ложится рядом, наплевав на идеально выглаженную мантию, обнимая Минги поперек живота и напевая колыбельную. Ему плохо — и Сонхва чувствует, делая все, что может, помогая так, как умеет, но Минги не уверен, какая помощь ему нужна сейчас.
Сейчас он снова там — переживает боль, холод, страх, одиночество, вкус смерти и крови на губах; слыша смех, который будет преследовать в кошмарах долгие годы; чувствуя касания кончика палочки, которая вжимается в щеку, будто пытается прорвать кожу; слыша собственный крик, когда кожа на руке разрывается.
На секунду он там — на холодном полу, в луже крови, слушая звук удаляющихся шагов, и липкое чувство смерти снова так близко, что к нему нужно лишь протянуть руку.
Сонхва сжимает его запястья и целует в нос, помогая вернуться в мир, но смотреть на него не получается — все мутное от слез, которые Минги не осознавал. Он слаб, и Сонхва снова здесь, помогая и оставаясь рядом.
И Чон Юнхо ничего не знает, но Минги из-за него больно, плохо и до желания проблеваться мерзко.
Минги надеется, что Юнхо сшибут кентавры, когда тот полезет в Запретный лес, и сам от своих мыслей усмехается, пугая Сонхва, уже совсем ничего не понимающего.
Мир перед глазами плывет, и Минги понимает, что скоро отключится, зная, что Сонхва передаст директору о его состоянии здоровья, но от этого не легче.
Потому что Чон Юнхо снова выиграл, даже не участвуя в игре.
