Не бойся меня, малыш

Это пройдет. И всё снова будет хорошо. Эта фраза была единственным заклинанием, которое Ли Феликс шептал себе, когда мир становился слишком тяжелым. На дворе стояло первое июня. Воздух был густым, прогретым и звенящим от предвкушения. Город бурлил: подростки, окрыленные свободой, разбегались по улицам Сеула, сбрасывая с плеч невидимую тяжесть школьных будней. Но для двадцатилетнего Феликса этот день не был праздником. Для него лето было лишь еще одной страницей в календаре, который он был вынужден листать в одиночестве. Парень легко выбежал из дома, и сразу же привычная, давящая тишина пустых комнат осталась за спиной. Его ноги, казалось, сами знали дорогу, уводя его подальше от асфальта и неоновых вывесок, вглубь леса. Там, среди вековых сосен и изумрудной тени, располагалась его личная вселенная — маленькая полянка, скрытая от посторонних глаз. Феликс любил это место с самого детства. Здесь, среди шелеста листвы, он мог позволить себе думать. О будущем, которое туманно, как утренний туман над рекой Хан. Что будет завтра? Никто не знает, пока рассвет не разорвет ночь. Ли задавался этим вопросом снова и снова, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. У него не было никого. Ни друзей, ни родителей. Только память — хрупкая, болезненная, но единственная, что у него осталась. Мальчишке было всего двенадцать, когда небо забрало у него самых важных людей. Самолет, командировка, один роковой звонок... И после этого огромный дом на окраине Сеула превратился в мавзолей. Теперь там не пахло мамиными духами и не звучал низкий, заразительный смех отца. Там жил только двадцатилетний призрак. Спустя пятнадцать минут неспешной ходьбы по тропинке, Феликс оказался на месте. Он привычно опустился на мягкую траву у подножия старого дуба, обхватил колени руками и... заплакал. Слезы были горячими и солеными, они жгли щеки, оставляя после себя лишь опустошение. Восемь лет. Восемь лет он не чувствовал того самого тепла, которое нужно каждому человеку, чтобы просто встать утром с кровати. Иногда мысли становились слишком темными. Крыша его дома казалась пугающе близкой, а густые дебри леса шептали о вечном покое, об избавлении от этой ноши. Но каждый раз, когда бездна заглядывала в глаза, что-то внутри Феликса ставило невидимый заслон. Тонкая, но неразрывная нить жизни удерживала его на краю. К вечеру он достал из рюкзака книгу — «Семь дней в июне». Страницы шуршали, унося его в чужие жизни, где герои любили, страдали и искали друг друга. Феликс читал жадно, погружаясь в текст, словно в спасательный круг. Когда часы на телефоне показали 23:34, он закрыл книгу. Расслабленный, но бесконечно уставший, он побрел обратно. Его дом стоял особняком, окруженным лишь парой соседских крыш, скрытых во мраке. Переступив порог, он сразу направился в ванную. Холодная вода стекала по бледной коже, смывая пыль леса и липкие мысли. Феликс был педантичен в своей чистоплотности: грязь и пот казались ему чем-то недопустимым. Он намылил светлые волосы, а затем выдавил гель для душа. В ванной комнате мгновенно разлился сладкий, летний аромат клубники. Этот запах был его маленьким секретом, попыткой добавить в свою жизнь хоть каплю света и беззаботности. Вытеревшись, он нанес на тело молочко с тем же ароматом, вдыхая его, словно воспоминание о чем-то нежном. Его комната находилась на чердаке. Феликс обожал это пространство. Скошенные потолки, большое окно в небо и стеллаж во всю стену, ломящийся от книг. Это было его убежище. Здесь он мог смотреть на звезды, чувствуя себя частью бесконечности. Подойдя к стеллажу, он аккуратно поставил «Семь дней в июне» на место и тихо, почти шепотом, произнес: — Пока. Увидимся завтра в лесу. Иногда он разговаривал с книгами. Или с самим собой. Ли боялся, что постепенно сходит с ума от одиночества, но тут же успокаивал себя: так делают многие. Это просто способ не закричать. Было 1:06 ночи. Феликс лежал, глядя в окно. Небо было усыпано бриллиантовой пылью. И вдруг одна из звезд, дрогнув, сорвалась с места, прочертив серебряную дугу во мраке. Феликс резко вскочил, распахнул окно, впустив в комнату прохладу ночи, и зажмурился. Я хочу найти свою любовь, — подумал он, и сердце болезненно сжалось. — Хочу, чтобы кто-то увидел меня. Настоящего. Счастливый от собственной наивной надежды, он забрался обратно под одеяло, убаюкивая себя мыслями о чуде.

***

Утро пришло серое и неохотное, словно само солнце не хотело освещать этот день. Феликс проснулся с тяжелой головой — звезды не принесли обещанного чуда, лишь оставили после себя липкое чувство разочарования. Он встал, механически выполняя привычный ритуал: каша на завтрак, зубы, лицо. В шкафу пальцы нащупали белую футболку и черные джинсы — одежду, которая давно стала его униформой одиночества. В небольшой рюкзак он сложил привычный набор: недопрочитанная книга, ручка, блокнот для мыслей, печенье, термос с лимонным чаем и телефон, который редко звонил. Белые кроссовки мягко стучали по асфальту. Феликс шел медленно, позволяя утру проникнуть в кости. Птицы пели где-то высоко, их трели были чистыми и беззаботными — такими, какими должны быть голоса тех, кто не знает, что такое просыпаться в пустом доме. Лес уже маячил впереди, обещая привычное убежище. Феликс почти чувствовал запах влажной земли и сосновой хвои, почти слышал шелест страниц своей книги... И тут мир взорвался. Чья-то рука — сильная, пахнущая кожей и чем-то химическим — накрыла его рот и нос. Тряпка прижалась к лицу, сладковатый, тошнотворный запах ударил в ноздри. Феликс дернулся, попытался закричать, но голос застрял в горле. Ноги подкосились, колени ударились о землю. Последнее, что он увидел, — размытые силуэты двоих мужчин и серое небо, которое медленно заволакивала тьма.

***

Кабинет Хван Хенджина располагался на верхнем этаже стеклянной башни, откуда весь Сеул казался игрушечным городом. Отсюда люди выглядели муравьями, а их жизни — незначительными суетливыми точками. Хенджин любил эту высоту. Она давала иллюзию контроля, власти над миром, который на самом деле был куда более хаотичным, чем ему хотелось бы признавать. Сон ворвался в кабинет запыхавшись, его галстук сбился набок. — Господин Хван... — голос дрогнул. — Тот... человек из подвала. Он... скончался несколько минут назад. Хенджин медленно повернулся от окна. Его лицо осталось невозмутимым, лишь пальцы чуть сжались на спинке кресла. — Черт. — Голос был тихим, усталым. — Позвони ребятам. Пусть кремируют тело. — Как скажете, господин. Сон поклонился и почти выбежал из кабинета. Хенджин остался стоять у окна, глядя на город, который продолжал жить, не замечая еще одной исчезнувшей жизни. Нужен новый, — подумал он, и эта мысль была холодной, деловой, как заказ канцелярских принадлежностей. Сколько они протянут? Неделя? Две? Он достал телефон, набрал номер. — Алло. Здравствуйте, это Хван Хенджин. Не могли бы вы подобрать мне нового... мальчика? — пауза, пока голос на том конце задавал уточняющие вопросы. — Да-да. Блондина. Карие глаза. И... — он нахмурился, пытаясь вспомнить, что именно ему нужно сейчас. — О, пусть у него будут веснушки. Да, именно так. Короткое молчание. — Ага. Все, спасибо. Деньги уже отправил. До свидания. Он отключил звонок, сел за стол и принялся заполнять бумаги. Рука выводила иероглифы ровным, почти каллиграфическим почерком. Жизнь продолжалась.

***

Феликс очнулся не сразу. Сначала пришла боль — тупая, пульсирующая в висках. Потом — запахи: дорогая кожа, полированное дерево, что-то металлическое. И только затем — осознание. Он сидел. Нет, не просто сидел — его тело было закреплено в каком-то странном кресле, руки зафиксированы наручниками, ноги разведены и тоже привязаны. Голова кружилась, во рту пересохло. Паника ударила холодной волной. Феликс дернулся, но ремни лишь впивались в запястья. Сердце забилось где-то в горле. — Черт... — прошептал он, и голос прозвучал чужим, хриплым. Тяжелые шаги за дверью. Феликс замер, вперив взгляд в ручку, которая медленно поворачивалась. Дверь открылась, и вошел... бог. Иначе Феликс не мог это назвать. Высокий, широкоплечий, с идеальной осанкой. Светлые волосы зачесаны назад, черты лица — точеные, словно высеченные из мрамора. Дорогой костюм сидел безупречно. Но глаза... глаза были темными, холодными, с блеском, который Феликс не смог расшифровать. — Ооу, ты проснулся, малыш. — Голос был низким, бархатистым, с легкой хрипотцой. Незнакомец подошел ближе, его туфли бесшумно ступали по ковру. Он остановился перед Феликсом, наклонился, обхватил его колено и начал медленно массировать, словно пробуя материал. — Как тебя зовут? — Феликс. — Голос дрогнул, и Феликс ненавидел себя за эту слабость. — Красивое имя. Мне нравится. — Пальцы сжали колено чуть сильнее. — Я Хван Хенджин. Но для тебя я — папочка. Понял? Феликс сглотнул. Что-то внутри него кричало, что нужно сопротивляться, кричать, бороться. Но что-то другое — то самое, что восемь лет назад удерживало его от прыжка с крыши — шептало: а стоит ли? — Д... да. — Неправильный ответ! — голос Хенджина стал громче, жестче. Феликс вздрогнул. — Да, папочка... — слова обожгли язык, но он произнес их, опустив глаза. — Ты меня... ты меня изнасилуешь, верно? — вопрос вырвался почти спокойно, и сам Феликс удивился этой спокойности. Хенджин усмехнулся. Усмешка была ненормальной, кривой, но от нее по спине пробежал мороз. — А ты догадливый. Люблю таких. — Почему именно я? — Феликс поднял взгляд, и в его карих глазах стояли слезы. — Я больше не могу так жить. Можно я просто умру? Прямо сейчас? Пожалуйста... — Ооу, милый, не нужно так плакать. — Хенджин провел большим пальцем по его щеке, стирая слезу. — Я просто немного поиграюсь с тобой. Кстати... тебе есть восемнадцать? — Двадцать. В сентябре будет двадцать один. Хенджин на мгновение замер, словно пересчитывая что-то в уме. Затем его лицо расслабилось. — Ух. Ты слишком маленький для некоторых моих... развлечений. — Он говорил мягко, почти нежно, но в этой мягкости было что-то пугающее. — Я бы, конечно, хотел поиметь твое тело, но не сейчас. Он выпрямился, достал из кармана ключ и отстегнул наручники. — А пока ты будешь мне делать отсос несколько раз в день, и я буду тебя лапать, пока не решу, что ты готов. Понял? Феликс смотрел на него, и мир казался нереальным, словно он попал в чужой сон. — Ладно... — голос был пустым. — Когда начинать? — Во-первых, вот твоя одежда. Хенджин протянул ему сверток. Феликс развернул его дрожащими руками и увидел... костюм горничной. Короткое черно-белое платье с фартуком, ободок с кошачьими ушками, черный чокер, нарукавники. И чулки — черные, в сеточку. — Вот. Ой, еще чулки. — Хенджин достал их из другого кармана, словно фокусник. — Держи. Надевай при мне. Он отстегнул последние ремни, освобождая Феликса. — Если попытаешься сбежать... — голос стал тише, опаснее, — тебе будет только хуже, малыш. Феликс встал на дрожащих ногах. Костюм был мягким, почти приятным на ощупь, но от одного его вида тошнило. Он начал одеваться, чувствуя на себе тяжелый, изучающий взгляд Хенджина. Чулки натягивались с трудом, пальцы дрожали. Когда он закончил и встал, Феликс поднял взгляд. В его глазах не было ни страха, ни слез — только пустота, которая пугала больше любой эмоции. Хенджин улыбнулся. Улыбка была довольной, хищной. — Отлично. А теперь... иди сюда.