Час волка

Воздух наполнен ионами. Он пахнет не самим ливнем, нет – озоном. Тем, что наполняет пространство незадолго до того, как сверкнет первая молния, и небо сотрясётся от грохота. Я поворачиваюсь на бок, тут же сталкиваюсь взглядом с мальчиком, лежащим на соседней койке. Это Купер. Он смотрит на меня, не мигая – не решается встать с постели, хотя уже проснулся. Будто чем дольше пролежит, тем меньше вероятность, что этот день настанет, и тогда Жатва обойдет его стороной. Как глупо! Вокруг меня всегда глупцы – за то и ненавижу социальный приют. Поднимаюсь с постели и быстро одеваюсь в униформу из жёсткой ткани, стараясь не обращать внимание на неплотную тишину. Храпит только Люмен – значит, все остальные притворяются. Значит, как и Купер, они боятся того, что принесёт с собой это утро. Мне хочется оказаться в «Пульсаре», где у меня есть свой рабочий угол – удобное кресло, панель управления, на которой можно проектировать всё, что душе угодно, и неограниченный – точнее, приближенный к идеалу – запас компонентов для сбора моделей. То, о чём я три года назад не мог и мечтать, пока не познакомился с Бити Литье. Взглянуть на победителя Голодных Игр вживую было любопытно. У нас в Дистрикте их всего двое – Бити и Вайресс, и они не настолько публичные личности, как Блеск, Кашмира, Энобария или Хеймитч, поэтому увидеть их можно только во время подготовки трибутов к Голодным Играм. Обычно это не внушало стыд за Дистрикт – все знали, что славимся мы умом, а не фальшивым блеском. Бити, однако, сразу меня разочаровал – он был совсем не так остроумен, как во время интервью с Цезарем Фликерманом, да и смотрелся как-то… уныло. Особенно, когда я мысленно сравнил его с другими победителями. Его темно-серая рубашка, так похожая на приютскую, казалась почти издевательством. Я ношу это, потому что у меня нет выбора. Он… потому что, похоже, совершенно не ценит те блага, что предоставил Капитолий. Подстёгнутый обидой, я почти сразу переключился на рисование. Здесь, в третьем Дистрикте, мы начинаем проектировать с двенадцати лет, и сразу же после того, как прошёл первый такой урок, мои рисунки стали носить исключительно практический характер. Недостаток деталей я компенсировал старанием и прилежанием. Я не мог собрать модель по-настоящему, но зато мог точно рассчитать, как она будет двигаться, и сколько энергии для этого понадобится. – Впечатляет. Я вздрогнул. Бити Литье смотрел на мой рисунок и уже не казался таким нелепым, каким был в тот миг, когда вошёл в класс. За его спиной стояла учительница – она всегда сильно кривила рот, когда не знала, что сказать. Я догадывался, что она хочет дать мне затрещину, но опасается реакции гостя. Хотя вряд ли бы он удивился, узнав, что нас тут периодически поколачивают. Увлеченный моей схемой, Бити хмурился, пытаясь рассмотреть пометки на полях, а потом вдруг засунул мою тетрадь себе за пазуху и, не прощаясь, покинул класс. Через неделю я получил приглашение в «Пульсар». Как выяснилось, мой «паучок» был именно тем, чего не хватало Капитолию для того, чтобы исследовать использованные ранее арены на предмет не сработавших мин, ловушек и других потенциальных проблем, ради которых не хотели задействовать миротворцев. Теперь я мог проводить время в лучшем техническом секторе Дистрикта 3, с одним из самых умнейших людей, живущих в Панеме, вместо того чтобы торчать целыми днями в приюте, с компанией людей, которые не могли запомнить силу ускорения свободного падения. Счастливая случайность! Потому что, не обрати Бити внимание на мой рисунок, в будущем я бы отправился в Сборочный узел №7 или в Депо компонентов, где просто собирал бы телевизоры. У нас и так царит беспросветная бедность, а когда ты сирота, за тебя совершенно некому похлопотать. Жизнь заканчивается, не успев начаться. Впрочем, во всех Дистриктах голод и нищета – мы ведь до сих пор ежегодно платим Капитолию репарации. Мечтать я себе до той поры не позволял. Если утром ешь комковатую кашу, днем получаешь тумаки, а ночью засыпаешь, заткнув уши, чтобы не слышать храп соседей в холодной комнате, рассчитанной на пятьдесят пацанов разного возраста, то как-то быстро приучиваешься здраво смотреть на вещи. Мне не хотелось сойти с ума раньше времени, к тому же я очень боялся, что моя смерть будет мучительной. Всё изменилось после того, как я побывал у Бити дома, в Деревне победителей. С тех пор всё, о чём я мог думать перед сном – это мягкие диванные подушки с золотыми кисточками, глубокие кресла, обитые бархатом, дубовый стол в кабинете, совершенно бесполезные, но изумительно красивые керамические вазы для цветов. Тина, жена Бити, принесла мне чай и печенье – настолько сладкое, что у меня моментально высохло во рту. И слёзы навернулись, потому что до того момента я не ел ничего подобного. По правде говоря, первое время я рассчитывал, что смогу выбраться из приюта и, работая в «Пульсаре», поправить своё финансовое положение. Смерть в Голодных Играх в мои планы никогда не входила. Однако на втором году работы Бити, хоть и с осторожностью, подпустил меня к проектировке ловушек. И всё чаще и чаще, заворачиваясь в одеяло перед сном, я думал уже не о доме в Деревне победителей, сколько о том, как легко будет остаться единственным выжившим трибутом, если точно знать все опасные места на арене. Я старался не выдавать интерес. Вернее, придать ему сугубо изобретательский окрас. Просто мальчик, который безумно любит проектировать, программировать и собирать, окрылённый тем, что ему выпала такая невероятная возможность. И именно поэтому этот скромный малый так много времени проводит за чертежами арены. Мне даже не пришлось специально учить всё наизусть – я и так помнил каждый её закуток, я мог воспроизвести всё по памяти, до отдельно лежащего камешка. Приехавшая в Дистрикт 3 главная распорядительница игр Фаустина Гриппер была в восторге. Она давно хотела опробовать арену, напоминающую город после серьезной техногенной катастрофы. Впрочем, особый интерес у нее вызвали мои маленькие дроны, замаскированные под груды металла. Когда Бити привёл одного из таких в действие, старуха похлопала в ладоши, выражая одобрение. – Это Сергей, – сказал Бити, поманив меня пальцем. Я отклеился от стены, и старуха, наконец, удостоила меня взглядом. – Его рук дело, – объяснил он. – Мальчик – восхитительный техник. Гений. А ведь ему всего шестнадцать лет. Трудно было не улыбнуться. Бити редко хвалил – обычно лишь сдержано кивал и советовал отдохнуть, чтобы не испортить зрение раньше времени. И уж точно он никогда не использовал слово «гений». Может, Бити слегка преувеличивал, потому что хотел порекомендовать меня в Капитолий? Кто знает… Но похвала звучала очень приятно, учитывая, что Бити был автором множества изобретений. – Через года два тебя ждёт большое будущее, – хмыкнула Фаустина, смерив меня оценивающим взглядом. – Если не зазнаешься. – Спасибо, – проговорил я, стараясь ничем не выдавать своё предвкушение. Старухе было невдомек, что я не собираюсь ждать так долго – имея знания о каждом уголке арены, включая люки, из которых будут выпускать переродков, я собирался наслаждаться уютным домом в Деревне Победителей уже в следующем году. И, конечно, восхитительным сахарным печеньем. Я сворачиваю и бреду по улице, куда глаза глядят. Далеко всё равно не уйду, потому что к одиннадцати мы все должны будем собраться на площади, и толпа – семнадцать тысяч детей – так или иначе, задаст направление. Во всём мире у меня – никого. Ни семьи, ни друзей. Отражение в полупустой витрине магазина радиотехники говорит мне, что я почти хорошенький, если бы не медно-рыжие волосы, за которые меня всегда дразнили. Впрочем, я уверен, будь мои волосы такие же мышино-серые, как у всех остальных, мне всё равно не удалось бы ни с кем подружиться. В этом Дистрикте я чужой, и, сколько себя помню, люди это чувствовали ещё до того, как я произносил своё имя. Пенять сейчас не кому. Прабабушка и прадедушка, судя по словам моей мамы, просто отправились в исследовательское путешествие. Их застала чужая гражданская война, голод и тяжелая смерть в нищете, следствием которой стало моё тотальное незнание своих корней и языка, потому что они не успели передать эти знания своим детям – уж очень они были тогда малы. Впрочем, я знаю, что значит моя фамилия. Разумовский – от слова «разум». Возможно, после того, как мама объяснила мне это, меня и опьянила собственная способность мыслить. Она умерла очень рано, но это никогда не вызывало боли. Что ранило куда сильнее – исчезновение отца. Его лица я почти не помню – помню, мы боялись, что он покинет нас, и мы умрём от голода. Иногда меня охватывает тоска по месту, где я никогда не был, и я пытаюсь представить его во всей красе, но фантазии не хватает. Тогда я произношу все слова утерянного языка, что мне известны. Их настолько мало, что приходится повторять по несколько раз, прежде чем я успокаиваюсь. Может, именно поэтому я так и не стал по-настоящему частью Дистрикта 3. Потому что даже не пытался забыть то, чего не помню. На площади оказываюсь ровно в одиннадцать и тут же теряюсь в толпе ребят из приюта. Найти их не так просто, потому что почти все семнадцать тысяч детей и сопровождающие уже стоят перед сценой, нетерпеливо ожидая начало. От толпы веет ощутимым жаром. И, хотя с утра все приводят себя в порядок и надевают свою лучшую одежду, в нос бьет такой яркий запах пота, что в глотке чешется. Гул чужих голосов давит на уши. И чужие тела давят со всех сторон – ненавижу это. Мэр Кодвелл рассеянно поправляет пиджак, расхаживая перед двумя стеклянными шарами – для девушек и для юношей. На стульях, рядом с шарами, сидят приехавшая из Капитолия Валери Спарк и Бити. Мне хочется помахать ему рукой, но я сдерживаюсь, как будто если мы встретимся взглядом, у меня не получится скрыть свои намерения. С другой стороны, сможет ли он остановить меня в таком случае? Откашлявшись, Кодвелл начинает тираду на двадцать минут о том, как образовался Панем, как начались Тёмные времена, как люди обмельчали до такой степени, что из страха за свою жизнь начали откупаться детьми, в надежде, что именно их минует карающий перст Капитолия. Не менее занудно Кодвелл рассказывает о том, что в Голодных играх будут участвовать двадцать четыре трибута, по юноше и девушке от каждого дистрикта. Правила игр простые и понятные даже детям – сражайся, пока не останешься один. Твоя победа – победа всего Дистрикта, потому что на целый год Капитолий позволит жителям есть двойную пайку. Наконец, Кодвелл находит тему, которая нравится ему больше всего – победившие трибуты Дистрикта 3. Вайресс, как обычно, сидит на первом ряду, и её даже не пытаются вызвать на сцену. Принято говорить, что причиной этому её слабое здоровье, однако реальность куда прозаичнее – она просто медленно сходит с ума. За неё, как обычно, отдувается Бити. Его Кодвелл нахваливает добрых три минуты, прежде чем он берёт у него микрофон. – Доброе утро, жители Дистрикта 3, – негромко говорит Бити, не глядя ни на кого конкретно. Без того тихая толпа моментально сглатывает все звуки, оставляя ему пространство. – Согласно воле Капитолия, мы собрались здесь, чтобы провести Жатву, как и каждый год. Я стою здесь, как живое напоминание о том, что в Голодных играх можно победить, не обладая физическими умениями или особенной ловкостью. Я хочу, чтобы таких свидетельств было как можно больше и сделаю всё, что от меня зависит. Это моя работа, – добавляет он и на долю секунды замолкает. – Однако и Вам придётся постараться для этого. Я верю, что это возможно. Двадцатитысячная толпа сдержанно аплодирует, и этот звук напоминает бьющий по крыше дождь. О том, что «Пульсар» занимается помощью Капитолию в разработке арен известно немногим – доступ на цокольный этаж ограничен, и там скорее встретишь миротворца, чем иного сотрудника. Большая часть людей из основного здания вовлечена в работу с дронами для оперативных поставок и улучшением связи на дальних расстояниях. Бити скорее вызывает у людей уважение, чем какие-то другие эмоции. Впрочем, трудно его винить за сотрудничество с Капитолием – у него однажды уже забрали сына за неповиновение. Ему наверняка не хочется терять второго. Наконец, к микрофону выходит Валери Спарк. Надо отдать ей должное, выглядит она, как всегда, отлично. На ней короткое платье-футляр из плотной ткани с голографическим эффектом, волосы в этом году – ассиметричное каре, отливающее металлом, кожа на свету сияет и губы выбелены в тон. Среди всех Капитолийцев, что иногда приезжают к нам в Дистрикт, Валери, по крайней мере, обладает чувством стиля. По традиции начинают с девушек. Валери засовывает руку в стеклянный шар и, пару раз перемешав листки, наконец, вытаскивает один. Толпа затихает. Слышен чей-то вздох, а потом – рваный всхлип откуда-то сзади, хотя имя ещё не названо. Это всё, что позволяет себе Дистрикт 3. Чем меньше наших эмоций видит Капитолий, тем лучше. – Кассандра Хейворд, – громко объявляет Валери, и толпа волной расступается, пропуская вперёд сутулую девушку в тёмно-сером платье. Принято считать, что трибуты с одного Дистрикта знают друг друга хотя быв лицо или по именам, но чаще всего это не так. Круг моих знакомств ограничивается только детьми из приюта. Не говоря уже о том, что Дистрикт 3 – один из самых многочисленных в Панеме. От того и так голодно… техники мы создаем избыточно много, и большая часть идёт как репарация Капитолию. Так что я не имею ни малейшего представления о том, кто эта девушка в сером платье. На площади снова повисает тишина. С ней вместе воздух наэлектризовывается – будто ожидание превращается в то, что можно ощутить кожей. Мой живот покалывает от нетерпения. Дать ей шанс произнести имя? Или не допускать даже возможности того, что это буду не я? Искушение так велико, что не помещается в грудь – или это сердце так неистово бьется, подстегивая к действию? Раньше, чем Валери успевает запустить ладонь в шар с именами юношей, моя рука поднимается в воздух. – Я доброволец. Мой голос эхом звенит на площади, и ребята, стоящие рядом со мной, отшатываются во все стороны, словно боятся, что кого-то из них могут взять вместо меня. Они смотрят так, будто видят впервые, однако вместе с изумлением я вижу, как на их лицах проступает облегчение. Бити удивлённо встаёт со стула, его ладонь тянется поправить очки, как бывает всегда, когда он растерян. Валери застывает – впервые вижу на идеальном капитолийском лице недоумение. По толпе прокатывается возглас удивления, и напыщенный оператор в серебристом парике направляет на меня камеру. – Я сказал: я – доброволец, – повторяю я, медленно направляясь к сцене. Валери выпрямляется и одаривает меня идеальной улыбкой. Для неё, как для сопровождающей, это отличный шанс – уж очень редко наш дистрикт поставляет на Игры добровольцев. – Что ж, впервые за пятнадцать лет, в Дистрикте 3 есть доброволец, – не скрывая радости, замечает Валери. – Очень кстати! Давно пора показать, чего вы стоите. Что ж, поднимайся на сцену, дружок, – говорит она, красиво протягивая руку. Мне не нравится это обращение, однако я стараюсь сделать вид, будто так и планировалось. Куда больших усилий стоит не смотреть на Бити, что сверлит меня взглядом, пока я прохожу мимо. Он понимает? Скорее всего, нет. Я не хочу думать о моменте, когда придётся объясняться. – Как тебя зовут? – спрашивает Валери. – Сергей Разумовский, – говорю я. Она не меняется в лице. Я вижу, как она медлит секунду, пытаясь понять, насколько хорошо у неё получится повторить услышанное. – Что ж, наш юноша трибут – это Сергей Разумовский, – произносит она, и я позволяю себе снисходительно улыбнуться, чтобы закрепить её успех. В ту минуту, когда звучат первые ноты гимна, наконец, хлынул долгожданный ливень.