Благословение греха

Я никогда больше не возьму в руки меч… Никогда… Мои подданные… Эти крики о помощи… Их слёзы… Воздух, пропитанный удушливым запахом крови… Где я? Где мои родители?! МАТУШКА! ОТЕЦ! ЭТО ВСЁ МОЯ ВИНА!!! Из стороны в сторону, тяжело дыша, метался на постели Се Лянь. Его разум был во власти кошмарных грёз — вязких, как смола, и беспощадных, как сталь. Тонкая слеза дрогнула на его ресницах, медленно скользнула по бледной щеке принца, но, не успев упасть на шёлк одеяла, была бережно смахнута чужой рукой. Рядом, неотлучно, находился Хуа Чэн. Он из последних сил сдерживал своё отчаянное желание разбудить принца, ведь тот не смыкал глаз уже несколько суток… Однако, услышав очередной мучительный стон, Сань Лан не смог более обуздывать своё сердце, разрывающееся от беспокойства. — Моё Высочество… — тихо прошептал Хуа Чэн, склоняясь к лицу спящего принца. Голос его дрогнул, но он продолжил, вплетая в слова всю свою нежность: — Теперь ты здесь, со мной. И я никому больше не позволю ранить тебя и тех, кем ты дорожишь. Я люблю тебя больше всего этого мира, больше, чем ты можешь себе представить… И если бы я мог забрать всю твою душевную боль и принять эти мучения на себя, я бы, не раздумывая, сделал это… С каждым словом голос Хуа Чэна становился всё более тяжёлым, оседая в тишине комнаты горькой печалью. В то же мгновение принц распахнул глаза. Лицо его было измождённым — казалось, он вовсе не отдыхал. Ресницы всё ещё влажно блестели от слёз, а под глазами пролегли багровые полосы бессонницы. Хриплым, сорванным голосом Се Лянь произнёс: — Сань Лан… Едва сорвавшееся с губ имя оборвалось мучительным кашлем. — Кха-кха… Кх… — Гэгэ! — выдохнул Хуа Чэн, и в его глазах отразилась вся боль мира. — Мне так жаль! — Не вини себя, — прошептал принц, пытаясь улыбнуться сквозь слабость. — Ты ни в чём не виноват. Это я решил прыгнуть в то озеро… — Гэгэ… — Хуа Чэн бережно коснулся его руки. — Ты всегда делаешь всё ради других, но забываешь о себе. Се Лянь легонько улыбнулся, но усталость от простуды вновь настигла его. Голова бессильно упала на подушку. — Гэгэ… — голос Хуа Чэна стал мягче, почти умоляющим. — Позволь мне привести к тебе лекаря? В призрачном городе есть один искусный травник, я ручаюсь, он сможет помочь с твоей простудой. — Хорошо… — едва слышно промямлил принц и тут же провалился в беспокойный сон. Хуа Чэн медленно положил ладонь ему на лоб. Дело было плохо. Кожа принца горела, словно Хуа Чэн коснулся раскалённого песка пустыни. Жар разливался по телу, угрожая испепелить всё изнутри. Нужно было срочно что-то делать. Спустя некоторое время Хуа Чэн вернулся в покои принца, ведя за собой старого демона-лекаря. Тот внешне походил то ли на козла, то ли на барана — копытца, курчавая седая шерсть, длинная бородка и пара закрученных рогов, на которых болтались сушёные пучки трав. Существо выглядело чудаковато, почти нелепо, но на его морде — морщинистой, с умными жёлтыми глазами — опыт читался отчётливо, как выгравированная надпись на древнем камне. Старый Юй шаркнул копытцем, поклонился и, не тратя времени на пустые любезности, приблизился к ложу принца. Он долго водил шершавыми пальцами над телом Се Ляня, щупал пульс, заглядывал в зрачки, нюхал воздух, исходящий от больного, и наконец, хмыкнув, спросил: — Когда это началось? Хуа Чэн, стоявший у изголовья с напряжённым лицом, ответил не сразу. Он переглянулся с лекарем, потом перевёл взгляд на спящего принца, и голос его прозвучал глухо, с оттенком вины: — Два дня назад мы прогуливались по миру людей. На мосту, который проходил через озеро, случилось кое-что… — Продолжайте, — старый демон навострил уши, а его копытце нетерпеливо цокнуло по полу. Хуа Чэн замолчал, погружаясь в воспоминания. А перед его мысленным взором развернулась та самая картина… Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые медовые тона. Се Лянь с довольной, почти детской улыбкой шагнул на каменный мост, с которого открывался дивный вид на распустившиеся белые лотосы. Они покачивались на глади воды, словно светились изнутри. — Сань Лан! Смотри, как красиво, правда? — воскликнул принц, оборачиваясь и сверкая глазами. Хуа Чэн послушно подошёл, мельком взглянул на цветы и тут же вернул весь свой взор на возлюбленного. Алый взгляд Князя Призраков впитал в себя солнечный блик, отражённый от воды, и в нём заплясали искры нежности. — Да, — мягко ответил он. — Они так похожи на тебя: сверкают в бликах солнца, отражаясь от воды, и наполняют это озеро смыслом. Без них оно было бы просто мокрой ямой. — Сань Лан… возможно, ты и прав, — Се Лянь кокетливо склонил голову. — А знаешь, лотосы очень быстро вянут, если сорвать их из воды. Но, как видишь, я стою перед тобой в полном здравии! — принц расплылся в беззаботной улыбке, и ветер играл его распущенными волосами. — Гэгэ… — голос Хуа Чэна стал чуть хриплым от нахлынувших чувств. — Если бы ты был цветком, которому не выжить без воды, я бы бросил к твоим корням все водоёмы мира. Я бы осушил все реки и озёра, лишь бы ты цвёл вечно. — КУДА?! ЛОВИТЕ ЭТУ ДЕВКУ! — грозный вопль грубо прервал их беседу. Оба обернулись на шум. У другого конца моста разгоралась сцена: толстый торговец в дорогой одежде вцепился в руку молодой девушки, тащил её к себе, а она отбивалась, почти перегнувшись через перила моста. — Умоляю, не трогайте меня! — кричала она, задыхаясь от слёз. — Ах ты мерзавка! Посмела своровать! Да я оторву твои грязные запястья, чтобы неповадно было! Как только бедняжку грубо схватили за руку, Се Лянь, не раздумывая ни мгновения, бросился на помощь. Девушка уже едва удерживалась за бортик моста, когда её резкими рывками тянул разъярённый мужчина. Се Ляню потребовалась всего секунда, чтобы резким, но точным движением отмахнуть руку обидчика. — Ах ты ж! — взревел торговец. — Не лезь, куда не просят! Она воровка! Эта вещь — моя! — Неправда! — выкрикнула девушка, всхлипывая. — Эта вещь моей бабушки! Она её вчера потеряла рядом с вашей лавкой! Это фамильная реликвия! В её дрожащих руках Се Лянь увидел нефритовую подвеску — простую, но с тонкой резьбой, явно старую и очень личную. У принца не было веских причин верить словам девушки, но что-то внутри дрогнуло — быть может, тень той самой боли, которую он сам когда-то носил, — и слова сами сорвались с его уст: — Сколько стоила эта вещь? — Поверьте, она не из дешёвых, — закричал торговец, раздувая щёки. — Не абы какая безделушка! Качественный нефрит ручной работы! Се Лянь не стал торговаться. Он выхватил из рукава мешок с золотыми монетами и швырнул его в сторону мужчины. Тяжёлый кошель звякнул, упав к ногам торговца, и тот едва не подскочил на месте — глаза его полезли на лоб от нежданной щедрости. — Этого хватит? — холодно осведомился принц. Мужчина несколько раз икнул, судорожно поклонился, схватил мешок и, прижимая его к груди, убежал прочь, даже не оглянувшись. Девушка, всё ещё дрожащая, едва привстала, опершись на край ограды моста, как вдруг раздался противный треск — старые каменные перила проломились под её тяжестью. Се Лянь мгновенно потянулся к ней и ухватил за запястье, удерживая над водой. Но девушка от испуга разжала пальцы, и подвеска, блеснув в последнем луче солнца, ушла на дно озера. — С-спасибо… — выдавила она, но договорить не успела — слёзы хлынули из глаз, и она зарыдала в голос. — Эта подвеска… бабушкина… хнык… Вы, господин, отдали за неё такую сумму, нашей семье вовек не расплатиться… — Гэгэ! Всё хорошо? — Хуа Чэн подошёл ближе, положил руку на плечо принца, но в голосе его уже зазвенела тревога. Се Лянь обернулся к нему, улыбнулся той самой невинной, чуть безумной улыбкой и воскликнул: — Я мигом! И, не сказав больше ни слова, скинул верхнюю накидку и прыгнул в озеро. — ГЭГЭ! — вырвалось у Хуа Чэна одновременно с воплем девушки: — О Боги! Господин! Прошла минута, показавшаяся Хуа Чэну вечностью. Он уже хотел нырять следом, но тут поверхность воды взорвалась брызгами — и Се Лянь вынырнул, держа в поднятой руке нефритовую подвеску. Он ловко взобрался на мост, отряхиваясь, как большой мокрый кот. В прядях его волос запутались водоросли, а дорогая одежда испачкалась в тине, но лицо сияло победой. — Гэгэ, что ты… — начал было Хуа Чэн, но принц лишь невинно улыбнулся, зная, что Сань Лан не в силах противостоять этому взгляду. Тот вздохнул, отвернулся, чтобы скрыть дрожь в уголках губ, но в душе у него всё перевернулось от смеси гнева, страха и бесконечного обожания. — Держите, — Се Лянь протянул подвеску девушке. — Эта вещь важна для вас и вашей семьи. — Ох, господин, не знаю, как вас отблагодарить! Я возмещу всё! — воскликнула она, прижимая реликвию к груди. — Не стоит, — мягко ответил принц. — Деньги приходят и уходят, а память остаётся с нами до конца. Девушка сделала несколько низких поклонов и поспешно ушла, а Се Лянь, мокрый и счастливый, обернулся к Хуа Чэну. Тот уже протягивал ему свой плащ, но глаза его потемнели от беспокойства. — Гэгэ, вода холодная, ты же можешь простудиться… — Ерунда, я не такой хрупкий, — отмахнулся Се Лянь, но тут же чихнул, и Хуа Чэн нахмурился ещё больше. — А после того как мы вернулись в Призрачный город, — закончил свой рассказ Хуа Чэн, переводя дух, — у Гэгэ начался жар. Сначала он пытался скрыть, говорил, что просто устал, но к вечеру слёг, и вот уже вторые сутки не встаёт. Старый Юй, слушавший с закрытыми глазами, наконец открыл их и покачал своей козлиной головой. — Хм… Прыжок в холодную воду на фоне эмоционального перенапряжения, затем сквозняк по пути в Призрачный город, плюс застарелая душевная рана, которая ослабила тело, — заключил он весомо. — Лёгкие воспалены, дух в смятении. Но главное, Князь, — он ткнул копытцем в сторону Се Ляня, — ваш принц болен не столько холодом, сколько тем, что он слишком много носит на себе. Надо лечить не тело, а сердце. Лекарства я дам, но вы уж постарайтесь, чтобы он поменьше тревожился в ближайшие дни. Хуа Чэн мрачно усмехнулся, принимая из рук лекаря пучки трав и пузырьки, но в его взгляде, устремлённом на бледное лицо принца, читалась одна-единственная мысль: «Больше я не допущу, чтобы ты пострадал. Даже ради чужой памяти». Утро пришло в Призрачный город серым, туманным и непривычно тихим. За окнами покоев ветер почти не шумел, будто сам боялся разбудить спящего принца. Се Лянь открыл глаза медленно — веки казались налитыми свинцом, но тело уже не горело тем губительным жаром. Голова была ясной, только слабость разлилась по мышцам, будто он проспал не одну ночь, а целую вечность. Рядом, прямо на краю постели, сидел Хуа Чэн. Он не спал — алые глаза были приоткрыты, но в них читалась такая усталость, что Се Лянь сразу понял: Сань Лан не сомкнул глаз всю ночь, охраняя его покой. — Сань Лан… — прошептал принц, и голос его прозвучал хрипло, но уже без кашля. Хуа Чэн вздрогнул, будто очнулся от дрёмы, и мгновенно оказался рядом, склонившись над ним. — Гэгэ! — выдохнул он, и в этом одном слове уместилась целая вселенная облегчения. — Ты очнулся! Как ты? Жар спал, старый Юй сказал, что к утру полегчает… но ты так долго не просыпался, я уже думал… Он не договорил, но Се Лянь увидел, как дрогнули его пальцы, сжимающие край одеяла. Принц слабо улыбнулся и накрыл ладонь Хуа Чэна своей — всё ещё горячей, но уже не обжигающей. — Я здесь. Я в порядке. Прости, что заставил волноваться. — Прости? — Хуа Чэн горько усмехнулся, но в глазах его вспыхнул тот самый огонь, который Се Лянь так любил и боялся одновременно. — Гэгэ, ты прыгнул в ледяное озеро ради чужой безделушки. Ты простудился до горячки. Ты не спал трое суток до этого. И ты говоришь мне «прости»? — Но девушка… — Знаю, — перебил Хуа Чэн, и его голос стал тише, мягче, почти молящим. — Ты всегда спасаешь всех. Ты носишь на себе мир, и это твоё проклятие. Но знаешь что, Гэгэ? — он провёл пальцами по щеке принца, очерчивая скулу, спускаясь к подбородку. — Твоё проклятие стало моим благословением. Потому что если бы ты не был таким — таким бесконечно добрым и безрассудным, — я бы никогда не полюбил тебя так сильно. Никогда бы не узнал, что значит — бояться потерять кого-то больше жизни. - Пусть я буду твоим грехом, путь ты будешь моим благословением! Сорвалось с уст Хуа Чена… Он наклонился ниже, и его дыхание коснулось губ принца. — Сань Лан… — выдохнул Се Лянь, и это имя прозвучало как просьба. И Хуа Чэн ответил на неё, не раздумывая. Поцелуй был нежным сначала — почтительным, как касание к святыне. Но стоило Се Ляню чуть приоткрыть губы навстречу, как в нём проснулось всё то, что дремало под маской благородного принца: голод, желание, страсть, которую он так долго подавлял, боясь себе признаться. Хуа Чэн почувствовал это мгновенно. Его рука скользнула в волосы принца, перебирая пряди, другая легла на грудь — туда, где билось сердце, бешено и громко. — Гэгэ… — прошептал он в самую глубину поцелуя. — Ты ещё слаб… — Мне плевать, — ответил Се Лянь, и в его голосе вдруг появилась та самая стальная нота, которая разбивала тысячи врагов. — Я хочу чувствовать себя живым. Хочу чувствовать тебя. Пожалуйста. Это «пожалуйста» разбило последнюю плотину самообладания Хуа Чэна. Он откинул одеяло, и их тела встретились — горячие, живые, сотканные из желания и нежности. Хуа Чэн целовал шею принца, спускаясь ниже, к ключицам, оставляя на бледной коже алые следы — нежные, но настойчивые. Се Лянь выгнулся под ним, пальцы вцепились в алую ткань его рубашки, сминая её в беспорядке. — Сань Лан… — имя срывалось с его губ снова и снова, как молитва. — Я здесь, — отвечал Хуа Чэн, и каждое его слово было пропитано поклонением. — Ты — моё сердце, Гэгэ. Ты — мой единственный смысл. Каждая твоя рана, каждый твой страх — я разделю с тобой. Я впитаю твою боль, если ты позволишь. Он взял руку принца и прижал её к своей груди — там, где не было пульса, только бесконечная пустота, но для Се Ляня она билась громче любого живого сердца. — Ты — мой свет, — прошептал Хуа Чэн, и его губы коснулись запястья принца, целуя тонкую кожу над веной. — Без тебя я только тьма. С тобой — я целый мир. Се Лянь сглотнул, глаза его заблестели — не от слёз, а от той жгучей, почти болезненной полноты чувств. Он потянул Хуа Чэна к себе, обхватил его лицо ладонями и поцеловал сам — глубоко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй все слова, которые не мог сказать. Их движения стали более свободными, более жаркими. Хуа Чэн, искусный и терпеливый, вёл их танец, касаясь каждого изгиба тела принца, изучая его, восхищаясь им. Он знал, что Се Лянь всё ещё борется с остатками слабости, поэтому был намеренно ласков — но в этой ласке чувствовалась такая мощная, едва сдерживаемая страсть, что у принца перехватывало дыхание. — Я хочу запомнить каждый твой вздох, — говорил Хуа Чэн, склоняясь над ним, целуя его плечо, грудь, живот. — Каждый твой стон. Ты — моё благословение, Гэгэ. Се Лянь потерял счёт времени. Он чувствовал только руки Хуа Чэна — горячие, уверенные, невесомые и в то же время всё подчиняющие себе. Он чувствовал его губы, его дыхание, его тихие слова, которые проникали прямо в душу. Когда кульминация настигла их обоих — медленная, как восход, и всепоглощающая, как пламя, — Се Лянь выдохнул в плечо возлюбленного, и Хуа Чэн крепко обнял его, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что принц растворится в воздухе. Некоторое время они лежали молча, переплетённые, сбитым дыханием, с мокрыми от пота волосами. Хуа Чэн гладил спину Се Ляня, успокаивая, возвращая его в реальность. — Сань Лан, — наконец прошептал принц, уткнувшись носом в его плечо. — Ты прав. Моя жизнь — это бесконечная боль. Я несу грех за каждую смерть, за каждую ошибку. Но когда ты рядом… этот грех перестаёт быть тяжестью. Он становится… благословением. Потому что, благодаря ему судьба свела нас с тобой. Хуа Чэн приподнял его подбородок и заглянул в глаза — в эти прекрасные, уставшие, но полные жизни глаза. — Тогда позволь мне нести этот грех вместе с тобой, — сказал он. Се Лянь улыбнулся — той самой улыбкой, которая разбивала и исцеляла одновременно. — Навсегда, — эхом откликнулся он. Снаружи ветер наконец стих, и в комнату пробился первый слабый луч утреннего света, коснувшись двух силуэтов, слившихся в одно целое. Они лежали в объятиях друг друга, и каждый знал: в этом мире, полном грехов и проклятий, их любовь — единственное истинное благословение.