Смирение

***

Дома — в Москве — пиздец, на карточке — трёхзначная сумма: детям в шестом классе примеры с числами посерьёзнее задают. Дима в школе учил математику на гордое "отвали" и это вот всё — последствия, карма этакая за то, что маму сделанной домашкой обманывал. Пошёл по жизни непонятно куда, непонятно с кем, в общем непонятно для чего. Все ж живут — так и Дима жить, почему-то, должен, а как жить — объяснили на абстрактных понятиях, вкинули на авторскую интерпретацию. Идиотская картинка с волком всплывает ассоциацией: "живу не по понятиям, а как понял". Смешно, конечно, и слёзы предательские, не стекающие, как ни моргай, глотку до игольного ушка стягивают, чтоб повадно не было по-человечески дышать — хочешь много, видите ли: умереть тебе, сука, положено давно, а ты за какие-то крошки безвкусные цепляешься так, будто это жизни стоит. А стоит ли? А похвала эта неуместная, тупая и вообще к Диме не клеющаяся, стоит? Руки эти, касающиеся его как что-то, имеющее ценность и важность, как нечто святое и не с этой земли, стоит? Топкое янтарное болото, в которое сам идёшь добровольно на неблагородную смерть, стоит? Взгляд сверлит синяки цветов глубоких и сероватых, обрисовывает мысленно кровоподтёки под тусклой загорелой кожей. Кожа у ногтей — в мясо, как у Митеньки-мне-пять-годиков, смотревшего на чужих отцов с чернейшой завистью. Сейчас зависти нет, и, в принципе, ничего нет. Есть, правда, пустота почти блаженная, сквозь которую ветер бесцельно плутает и намёки на "что-то" еле-еле колышет, зудеть невнятно заставляет, а так — ничего. Адлеровская ранняя зима днём ниже десяти не опускается. Покурить в окошко правильно, поглазеть в сторону моря — миленько. Сегодня с небом Бог не запарился: белое, неуловимо грязное и совершенно однотонное. Бог кинул все силы на ветер и на непредсказуемость его ритмического рисунка: сигарета из-за таких игр от резкого, нежданного никем порыва затухает в один неосознаваемый миг. Мир затихает, ожидая от Димы отпор, будто бы Дима и впрямь может дальше возражать обстоятельствам. Женя подходит как всегда тихо — доска под полом выдаёт через раз, а сегодня последовательность нарушается. — Что делать будешь? — Без прелюдий и предложений. Диме шелест волн нравится больше, чем вопросы о будущем. Женьке с её талантом и перспективами страх о своём будущем — незнакомый опыт. Чужое будущее беспокоит неизбежно: с Диминой-то патологической бездарностью во всех жизненных решениях. — Смирюсь, — пожимает плечами слегка заметно и непринуждённо, прежде чем впервые за всю жизнь по-настоящему признать поражение. Женя рядом и не дышит. Дима рядом на сестру и не смотрит: Бог велел не курить и созерцать море. Дима учится смирению. — Так нельзя, — Женя сопротивляется слабо, обречённо, шокированно. — Почему? — Дима сталкивается с той же серой голубизной, созерцает и её бессмысленно: попробуй только вычитать наверняка то, что в виду имеется. Женя растеряна — Диме щуриться необязательно, чтобы развидеть. Женя ответ знает, но, как все остальные, отмалчивается виновато правилом о неразглашении. Дима всё понимает, кивает так же молча, не обещая как обычно разобраться во всём самому. Ветер доносит гул мотора. Затем и стук в дверь — было, проходили. Дима — парадоксально — сдвигает себя с места силой, выбирая плыть по течению. Антон с лёгкого мороза покрасневший красиво, очаровательный со своим этим редким щенячьим взглядом. Виноватость в нём с Жениной похожа: тоже никаких однозначных ответов не даёт.