А ведь всё могло быть иначе

А ведь всё могло быть иначе. Нет, не то, чтобы идеально или хотя бы здорово: Бенджамин всё же предпочитал не искрить оптимизмом в отношении всего, что было связано с родственными связями, однако могло хоть отдалённо напоминать норму в отличие от сучьего пиздеца, происходящего в его жизни. И всё же, буквально каждый аспект, каждый миг зарождения назревающей катастрофы был безапелляционно проёбан с того самого момента, когда его оставили наедине с порнухой и емкостью для сбора спермы. Солдатик в этом плане был довольно-таки консервативным. Не должны так делаться дети, вот и всё. Жизнь должна зарождаться в теплом материнском лоне из любви, а не стекать белой струйкой по пластику после дрочки. Его отродье появилось из похоти, сперматозоидом познало холод и одиночество – не удивительно, что результат вышел чудовищным. А главная ирония в том, что ведь и сам Бен когда-то хотел детей. Хотел крепких сыновей от хорошей женщины, белый домик в пригороде, вкусную выпивку, круглую сумму на счёте и, возможно, двух-трёх красивых любовниц, чтобы семейная жизнь не встряла ещё костью в горле. На роль матери он бы, конечно, предпочёл Либерти, но и Алая Графиня была бы хорошим вариантом. Однако именно Клара всем сердцем хотела иметь детей. Пусть не так, как другие женщины желают нянчиться с розовыми младенцами, скорее как мечтают о совершенном алмазе – чистом, без изъянов и высокого карата. Форма откровенно паршивая, но как же сверкали её глаза – такие уж они, нацисты, – мечтатели. Солдатик уже тогда знал, что идеальных потомков у него не будет, пусть и с генофондом двух сильнейших суперов, пусть и под его правильным воспитанием. И всё же, это были бы их с Кларой общие дети, и он бы их по-своему, но любил бы, и это было бы нормальным. А в итоге Штормфронт трахала его ублюдка без каких-либо материнских чувств, а после покончила с собой. Не то чтобы Бен не понимал её решения, однако факта лютейшего пиздеца это не меняло. Он и сам не воспринимал своё отродье как сына. Он не присутствовал на родах, не держал на руках, не выбирал настоящее, мужское имя, не учил кататься на велосипеде, не порол ремнём, чтобы уберечь неокрепший ум от подростковой дури, не учил пить пиво, не выдал первые презервативы. Не сделал всего того, что могло бы превратить сына в настоящего мужика, а не педика в плаще. Впервые он увидел  свой взбесившийся сперматозоид на мерцающем экране, и, даже не подозревая о генетическом родстве, едва сдержал желание швырнуть камень в смазливое лицо, разбив стекло гудящего ящика вдребезги. Сейчас-то он уже знает, что его биоматериал назвали Джоном – серым, невнятным именем для жалких педиков. Что ж, как лодку назовёшь… Пиво он не пьёт, баб ебёт редко, да и на велике наверняка кататься не умеет. Кто бы сомневался в том, что этот фрик ещё и в плащ кутается. Но хоть и каждый из этих фактов был достойной причиной испытать к новой супер-гомо-звёздочке отвращение, именно взгляд Хоумлендера, переданный 2дтехнологиями, послужил причиной первой вспышки ненависти к его замене. В голубых, словно искусственных глазах, он отчетливо читал, что их обладатель – наглухо отбитая, истеричная тварь. Поехавшая блядь, которая отобрала его место, стала причиной, по которой Vought отдали его на растерзание коммунякам, и которую немедленно нужно прибить. И раз уж британский хер по прозвищу Бутчер вызвался предоставить ему на блюдечке ушлых предателей и педика в занавеске – кто он такой, чтобы не принять этот подарок судьбы? Впервые он говорит с сыном во время Героргазма – есть в этом нечто фрейдистское. Говорят они, разумеется, уже после того, как сам Солдатик разнёс к хуям эту жалкую пародию на те оргии, которые они устраивали с Либерти. Бенджамин готов поспорить на свой щит, что его асексуальный ублюдок хер бы сунулся в здание во время процесса.   Первые слова его ребенка окончательно и бесповоротно убеждают в том, что мужик в синем обтягивающем трико (сто процентов светит хуем, чтобы подавать сигналы таким же хуесосам, как он) – самый пидарский гомодрила из всех пидорских гомодрил. - Вильям, ты и за этим стоишь? – произносит Хоумлендер, пристально глядя в глаза Бутчера и едва не облизывая растянутые в пидорской улыбке губы. – И всё это ради меня одного? Солдатика передёргивает. «Блять, Бутчер, - проносится у него в голове. – Ты же, сука, нормальный мужик с виду, что этому гомосеку от тебя нужно?» Наблюдать за этими двумя – словно смотреть дешевую порнушку. В его время за такие взгляды выбивали глаз, а эта «блондинка в синем» пялится, будто монашка на вибратор, полностью игнорируя его присутствие. Руки непроизвольно сжимают основание щита сильнее. Нет, чтобы как нормальный мужик: коротко посмотреть, оценить силу Солдатика, восхититься и обосраться в глубине сознания, но достойно принять свою участь и умереть в драке на кулаках. Нет блять, Гомолендер раздевает взглядом другого мужика, и не то чтобы Бен хотел такого внимания (врагу не пожелаешь), но что-то в этом задевает мужскую гордость секс-символа Америки. Вспышка лазеров и падение тела Бутчера на землю привлекают внимание ушедшего в мысли Солдатика. - Ты был моим героем в детстве, - с каким-то странным придыханием произносит Хоумлендер, глядя на Солдатика с такой жадностью, как на него не смотрела ни одна развратная баба. Возможно, он даже готов понять мужиков, спускающих ему на лицо. – Я смотрел все фильмы с тобой. «И наверняка дрочил на них». Блять, походу сопляк Бутчера немного, да прав – слишком уж часто он думает про еблю педиков. Дралась его замена откровенно никудышно – Бенджамин сразу подмечает отсутствие боевой сноровки. Пидор явно не служил. Хаотичные выпады наотмашь, проблемы с блокировкой, ловит лицом каждый удар. И всё же, сука, он куда сильнее.. Понятное дело, его не учили сражаться, он - неуязвимая машина для убийств. И это злит. Это въедается в вены жгучей ртутью, разрывает изнутри на молекулярном уровне, отравляет парами Новичка. Это ярость и пылающая ненависть, вырывающаяся из груди утробным криком. А сучий Хоумлендер всё равно даёт по съёбам. Естественно, этот подонок умеет летать, кто бы, блять, сомневался. Неправильно это, когда не отец задает сыну трепку, а наоборот. Осознание того, что этот сорокалетний подонок – его сын, его плоть и кровь, накатывало волнами. Било ледяным потоком обиды и унижения. Его чистую мечту изуродовали, изнасиловали и породили чудовище с черной дырой в сердце и красным лазером во взгляде. Ни один, сука, родитель не хочет знать, что его ребенок превратился в это. Даже на уровне генов ему противно знать о родстве с блядью, на которую пускает слюни вся Америка. Ещё гаже то, что он проиграл той самой бляди в бою. Но главная мерзость таилась в том, что он всё же не сдерживает порыва и звонит тому, что могло быть его сыном. - Я бы отдал тебе Vought, ведь какой отец не желает успеха собственного сына? «Какая ж ты размазня, Бен». Хоумлендер по ту сторону связи ломается ещё сильнее, и Солдатик слышит всхлип. Ну всё, блять, конец связи. Не для того его растили мужиком, чтобы он предавался душевным страданиям по телефону с сорокалетним гомиком, пусть даже и приходящимся ему биологическим сыном. Сука, да это ж ещё хуже! Отец самого Бена себе б такого не позволил. Ведь настоящий мужчина не чувствует боли, грусти, сожалений. Был ли он сам, Бенджамин, дефектным разочарованием, и что, если это его гены так уродливо проросли в Хоумлендере? Что ж, не то чтобы блондинистой сучке что-либо помогло бы, но усугублять проёбы в воспитании своим нытьем Солдатик точно не планировал. Всё, что он может компенсировать сыну за годы отсутствия, так это хорошую порку и проломленный череп. Прикончить взбесившееся чадо он идёт всё с тем же Бутчером, который любую еблю с Хоумлендером отрицал, однако посетовать на батеньку был горазд, отчего терял пару пунктов мужества в глазах Бена, и с горячей лесбиянкой Мейв. а, в свою очередь, трах с Хоумлендером признала. «Развелось, конечно, извращенцев», - думает Солдатик, задаваясь вопросом, как его безнадежное отродье затащило красотку в кровать с такими-то исходными данными. Может, после битвы он отлучится с ней в отель и вернеёт любовь к крепкому мужскому хую. Хотя странно это, конечно – пялить телку после собственного сына, хоть и лишь биологического. - Никто его не ненавидит сильнее меня, - цедит сквозь зубы Мейв, и Бенджамин кривится, узнавая эту интонацию. В голове всплывает образ сучьей Алой Графини. Каким только образом его ублюдок высосал из генофонда самое худшее, что было в Солдатике? Когда он смотрит в заплаканные, небесно-голубые глаза, в его нетерпящем рефлексии сознании всплывает понимание , отчего именно его так воротит. Каким образом Vought породил из его спермы то, что буквально было всем тем, что Бен презирает в самом, сука, себе? Эта жажда семьи, эта несправедливо полученная сила, этот немужественный вид, эта несостоятельность выстроить дельные отношения с женщиной, эта неспособность иметь настоящую команду. А ведь всё могло быть иначе. - Мне жаль, что я упустил так много времени. Я бы хотел вырастить тебя, как отец растит сына. Ведь если бы воспитал тебя, ты вырос бы мужчиной, а не слабой, жалкой сучкой, изголодавшейся по вниманию. - Слабым? Но ведь я – это ты. Сука, сынок, это блять последнее, что хотел бы услышать твой папочка. - Ты – разочарование. Он снова проигрывает. Группа фриков, куколд Бутчер, лесбуха Мейв – все блять снова повернулись против него, усыпили, засунули в «долбаный ящик». И последняя его мысль перед тем, как его вновь погрузят в анабиоз – «Я – это ты. А я – разочарование» Неправильно это, когда не отец притаскивает отрубившегося сына в кровать, пока тот не придёт в себя, а наоборот. Просыпаться в кровати Хоумлендера – отвратительный, унизительный опыт. Он открывает глаза, смотрит на прилизанный блондинистый затылок стоящего подле окна, и буквально первая мысль после того, как к нему вернулось сознание, после долгого сна в криокамере.  «Этот уебок меня трахнул». Собственным губам противно это произносить, и хоть блондин в трико клянется, что не сделал бы этого, кривится, демонстрируя полную незаинтересованность в таком роде взаимодействий, Бенджамин всё равно не готов поверить в отсутствие у его отродья таких склонностей.  Он расспросил у Зажигалки про любовные похождения сына, перевернул архив ища досье сына, едва не спросил у Бутчера, во время погони за вирусом , точно ли в кровати Хоумлендера не бывало мужиков, но даже так не мог отыскать покой. Что-то в том, как тот смотрел на Бена, пытался встать поближе, прижаться к нему во время интервью, как обязал вот поставлять ему бухло, курево и шлюх, как заискивающе разговаривал с ним – вызывало тревогу. Обычно Солдатик был падок на комплименты, восхищение, уважение, но то, как именно Хоумлендер заглядывал ему в рот и смотрел с щенячьим обожанием… это было слишком, даже будь этот чудик смазливой блондинкой, не приходящейся ему кровной родственницей. Его чадо напоминало уродливую сингулярность травм и неистовой потребности в любви. Любой знак доброты он высасывал до дна, требуя всё больше и больше, пока не уничтожал то, чем более не мог насытиться. Когда же Зажигалка рассказала про формат их с главой Семёрки отношений и про некую Мэделин Стилвелл, Бену стало совсем не по себе от этого любителя родительских фигур. Мало ли что ещё его ебанашке-сыну захочется пососать. И всё же в глубине своих подавленных мыслей, он наслаждался этим вниманием. Это как наркотик: ты знаешь, что он нахуй разрушит твое здоровье, менталку, жизнь, и всё равно ловишь кайф. Кто бы ещё смотрел на него с такой безответной, всепринимающей любовью?  Солдатику нравится вытирать ноги о слюнтяев, вроде Пороха, но когда это не слюнтяй, а сильнейшее существо на планете – о, ощущения куда острее. Хоумлендер позволяет себя оскорблять, унижать, игнорировать, от чего Бену хочется зайти дальше в унижениях. Будет ли этот гомик смотреть с немым обожанием сквозь слезы, если Солдатик поломает ему руки, бросит умирать, выебет в глотку до влажных хрипов и удушения? Блять, блять, блять! Этот гейский, прилизанный чепушила в обтягивающем трико не помогал ситуации остаться в рамках издёвок и насмешек. Он приходит всё чаще и чаще, заводит тупорылые разговоры про свое божественное происхождение, от которых так и чешется наглядно показать зарвавшемуся кретину, почему именно он – не бог. Чёрт, этот извращенец даже вызывает его к себе в ванную, расхаживает перед ним голый, демонстрируя упругие ягодицы и седину на хере.   - Он так на тебя смотрит, как ни на кого другого, - говорит Зажигалка после перепихона, и Бен едва не срывается на верхний этаж, чтобы набить этому «гляделкину» морду. Сука, люди уже начали это замечать… Придётся-таки убедиться, что его отродье не раздобудет сыворотку V1 и не проторчит рядом с Солдатиком всю жизнь, уничтожая отцовскую репутацию. По возможности бы ещё избавиться от незапланированного ребенка втихую… - Почему я решил тебе помочь? Зажигалка сказала, что ты смотришь на меня с восхищением. , ты не настолько придурок, как мне показалось. И этим, сынок, ты разрушаешь мой мужской, антигейский имидж, ничего личного. Просто не хочу играть роль твоего заботливого папочки до конца своих бессмертных лет. Как и не имею ни малейшего желания кататься у тебя на ручках, прижимаясь к твоим поролоновым сиськам. Неправильно это, когда сын таскает отца. Неправильно это, когда глядя на испуганного, жалкого, униженного мужика, запертого в урановой камере, ему хочется спустить на это отчаянное лицо струю братиков и сестричек. А ведь всё могло быть иначе. Бен мог быть лучшей версией себя, настоящим мужиком, а не жалким нытиком, оплакивающим побратима. Он мог быть решительным, мог прикончить поехавшего кукухой тирана, стать новым лицом компании, любимцем и спасителем Америки. Но по щекам текут мерзкие, липкие слёзы унижения и скорби. Французский гомик прав – он сам не лучше своего пробирочного сынка. Такой же обманщик, слабак, желающий одобрения отца и принятия. Уставший мужик с кризисом идентичности к сорока годам – классика. Когда его сопляк выбирается из урановой ловушки, Солдатик уже внутренне смирился с бесславным концом своей искусственной жизни, в которой у него не осталось никого, кому он был бы по-настоящему дорог. К сожалению, сопляк его не убивает. Может, испугался? А может даже те говняные отношения с отцом ему важнее собственной гордости и безопасности? Бенджамин не хочет думать об этом дольше положенного, однако пока он добирается своим ходом до башни Vought в полном одиночестве и без возможности напиться или дунуть чего-то, ему приходится столкнуться с фактом того, что это гейское недоразумение из его яиц – единственный, кто ценит его присутствие в своей жизни. Ценит, и при этом позволяет и дальше вытирать о него ноги, оскорблять последними словами, причинять вред. Мазохистический ублюдок, но Бен впервые готов закрыть глаза на эти извращения. Если такова цена обожания – он готов и дальше ходить по интервью с этим чудилой, а уже вне доступа камер высказывать свое презрение напрямую символу Америки. Если уж так надо, сугубо для дела, он готов даже периодически навещать Хоумлендера в ванной, дабы там выписывать словарные пиздюли. Сугубо ради дела он помогает тому искать Марафона. Его забавляет смотреть, как эта великовозрастная детка не знает, куда себя деть среди друзей хозяина дома, как он осуждающе слушает их сидя в уголке на диване, как девственница на выпускном, как кривится, глядя на бутылочки детского масла. «Неужто даже у Хоумлендера есть моральные принципы?» – про себя усмехается Солдатик. Или просто их лимит — это желание отсосать папочке член?» Нужно заканчивать с подобными мыслями. Вот только обтянутая задница и приоткрытые в бессознании губы не помогают. - Никто не отымеет моего сына, кроме меня. Разве он виноват, что тот выглядит как пидор и вынуждает Бена на это? Сугубо ради дела он размазывает всех подонков за заговор против его отродья, его асексуального чудика, его... Как там его зовут, в итоге? Кажется, у этого куколда имеется имя и, возможно, Бен даже готов использовать его. Разумеется, исключительно во внутренних монологах. Солдатик всё ещё не фанат саморефлексии, но даже он понимает, что его отношение к этому извращенцу в плаще, который отказывается спать с женщинами, изменилось. Всё же гейская натура его сына не проявляется никак, помимо вечного взгляда щенячьих глаз, следящего за ним наверняка даже когда он срёт, однако пока он может крыть Хоумлендера матом – Солдатик получает свою моральную компенсацию. Сегодня ночью он с особым рвением трахает фанатку у себя в спальне. Убийства всегда выбрасывают адреналин, который приятнее сгонять с чужой помощью. Однако, помимо этого, в груди разливается тепло гордости за себя – он действительно спас чью-то шкуру. Шкуру звезды Америки, между прочим. Интересно, смотрит ли эта звёздочка на него сверху, пока он со спины вжимается в мягкое, податливое тело? Наверняка смотрит, от чего Бен ускоряет темп. Наверняка Джон хотел бы оказаться на месте этой подстилки на ночь, и всё же, это абсолютно невозможно, ведь зад Хоумлендера наверняка не настолько мягкий и податливый. Неправильно это, когда отец кончает, размышляя о заднице своего сына. А уже на следующий вечер Солдатик стоит в дверях комнаты на самом верхнем этаже башни и глядит в пронзительно голубые глаза. Всё так неожиданно, стремительно, в новинку даже для Бена с его богатым жизненным опытом. Всё же, он не привык заниматься с сыном ТАКИМИ вещами. - Я так рад, что ты пришел на семейный ужин! – радостно улыбается Джон, приглашая его зайти. «Сука, ну и о чем нам с ним говорить? » - пытается сообразить Солдатик, садясь за уставленный блюдами стол. Благо, нашелся алкоголь. Хозяйской рукой он наливает себе виски и, невзирая на немой протест, повторяет тоже со стаканом сына. - Не будь бабой и учись нормально пить! - Может я просто забочусь о своём здоровье? – раздраженно бормочет под нос Хоумлендер, с опаской глядя на плещущуюся о стекло янтарную жидкость. - Точно, - хмыкает Бен. – Я забыл, что ты у нас стареющий говнюк. - Ненадолго! - А это уже мне решать, - огрызается Солдатик и залпом осушает стакан. Алкоголь приятно согревает изнутри, пробуждая аппетит. Сочный стейк как раз привлекает его внимание, и Бенджамин решает, что насладиться этим вечером, невзирая на надутые губы его дитятка. - Зачем ты мне тогда помог? – выпаливает Джон, впиваясь пронзительным взглядом в профиль сидящего рядом мужчины, у которого закрадывается нехорошее ощущение, что сейчас его мозг сканируют рентгеном. - Не помог, а спас, - самодовольно исправляет Солдатик, однако глаза от тарелки не отводит. Врачи говорят, рентгеновские лучи вредны для здоровья, так что лучше он подставляться не будет. Да и компания не задающего тупые вопросы стейка ему нравится куда более. – И давай не пизди о хуйне. Лучше расскажи мне, как ты затащил ту лесбуху Мейв в кровать. Хоумлендер недовольно супится, но на вопрос отвечает: сначала неохотно, хмурясь и цокая языком, а позже – активно жестикулирует, срывается на крик и едва не начинает рыдать (дважды). Бен даже не сильно травит его за это, наоборот сочувствующее кивает и угукает. Внутри вновь поднимается теплое ощущение гордости за образцовое отцовское поведение. В моменте он едва не вываливает откровение про Алую Графиню, но всё же решает, что достиг своего пика родительской вовлеченности, хоть и ощущает противное посасывание под ложечкой, когда в открытый для слов рот льется виски. Должно быть, всё дело в алкоголе. Четвёртая бутылка виски практически полностью заглушает чёртовы мысли. Хоумлендеру, который, кривясь и едва не плюясь, выпил налитое в стакан, а потом принялся за молоко - должно быть,  тоже хватило. Очевидно, лучшее в геноме Солдатика: стойкость к алкоголю и высокий тестостерон – его потомству не передалось. На щеках Джона проступает румянец – неестественно яркий на контрасте с бледной кожей. Волосы растрепаны, и Бену кажется, что с момента их первой встречи они отросли на добрых три пальца. Костюм слегка расстегнут, оголяя выступающие ключицы и длинную шею – почти как у женщины. Они оба слишком пьяны, оттого Хоумлендер ещё более прилипчивый, а у Солдатика нет сил сопротивляться, и рука его сына оказывается на его бедре, когда тот, хохоча, рассказывает об очередном проёбе Глубины. Всё же местами высокое либидо доставляет проблемы. Ладони у Джона удивительно мягкие, непривыкшие к тяжелой работе и дракам на кулаках. Освежающе прохладные, хоть чудила и расхаживает в парком голубеньком костюмчике в облипку. Аккуратные, отпаренные в молочке и облагороженные лучшими маникюрными мастерицами Vought. Такие руки Бен не у каждой женщины видел, и, возможно, по этой причине он разрешает продлить прикосновение, позволить себе отдаться приятному касанию. А ведь всё могло быть иначе. Он должен был доставать занозы из рук своего сынишки, после висения на заборах, сидения на деревьях. Выкручивать впившихся в кожу клещей после ночевок в лесу. С гордостью смотреть на сбитые костяшки после драк с соседскими мальчишками. Вместо этого, он чувствует, как у него твердеет член, когда ладонь сына скользит чуть выше и легонько сжимает бедро. - Что, пидор, руки распускаешь? – зло цедит Солдатик, вставая из-за стола. С прищуром смотрит на ошарашенного Хоумлендера и цепляет со стола ещё две бутылки виски – одну завтра на похмелье, вторую – чтобы не думать о случившемся недоразумении. - Ты уже уходишь? – растерянно спрашивает Джон. В глазах читается странная смесь боли и потери, шока и эйфории алкогольного опьянения. Так, словно малыш-Джонни в момент познал весь спектр действия аяваски. Это могло бы даже быть забавным, если бы не то, что на это выражение лица хотелось спустить. - Я на ночь остаюсь только если трахаю кого-то, - сухо бросает Солдатик, но тут же уточняет, чувствуя неоднозначность фразы. -  Так что даже не рассчитывай. Пьяный Хоумлендер растерянно хлопает длинными ресницами, поднимается из-за стола и провожает отца до двери. Бен раздраженно выдыхает сквозь стиснутые зубы – только этот чудила умудряется вести себя так, что это ощущается не как вежливость, а как больное на голову сталкерство и патологическая навязчивость. - Спасибо за помощь, пап. И целует его в щёку. Сука. Это длится секунду, но кожа впитывает мягкость узких губ, их обветренность от полётов и влажность от слюны. Сладковатый запах жженого сахара, терпкие ноты кожи и пота, молочную отдушку и неестественный аромат алкоголя и железа. Нос Хоумлендера разбит, а в руке Солдатика – осколки разбитой бутылки. - Больной ублюдок! – орёт Бен, выбивая опору из-под ног «напавшего» быстрым выпадом. Тяжелый армейский ботинок опускается на грудь лежащего. – Пидорское уёбище, что это, блять, было? - Я, - хрипит придавленный Джон, - просто хотел поблагодарить. Сучий двадцать первый век. Будь этот гомосек его милой дочкой, Бенджамин и слова б не сказал, но этот мудила – взрослый блять мужик. Белокурый, худой и бледный как статуя, с изящными руками, широко распахнутыми голубыми глазами, но всё ещё – взрослый мужик. Всё ещё то, что он должен считать своим сыном. - Может и отсосать мне предложишь? – зло цедит Солдатик, наклоняясь к лежащему рядом, но тут же отстраняется, ведь сближать дистанцию с этим извращенцем опасно. - Раз уж так отблагодарить тянет? - А ты хочешь этого? - Ёбнутая мразь! Удар под рёбра выбивает из легких Хоумлендера воздух, и, пользуясь моментом, Бен молнией вылетает из апартаментов сына, оставляя позади всхлипы – отвратительные, жалкие и абсолютно не мужественные. Член стоит так, что он готов трахнуть первую попавшуюся женщину, даже чёрную, толстую, феминистку, такую как Сейдж. Солдатик покидает башню Vought в поисках этой самой первой попавшейся женщины, потому что если он будет дрочить в комнате, этот вуайерист-извращенец неправильно всё поймет. Сейчас в нём несколько косяков травы, горсть таблеток ЛСД и убойная доза кокаина, а сам он – в шлюхе, пялит её вместе с рандомным мужиком, который и достал для Бена всё вышеперечисленное. Единственный приемлемый вариант секса с мужиком. Вот только с каждым разом Солдатик всё чаще ловит себя на мысли, что Хоумлендера он и как мужчину не воспринимает. Это странное бесполое создание, жаждущее любви и внимания. Ловящее каждое его движение, украдкой облизывающее губы. Жалкое и нуждающееся в нём настолько, что готово терпеть на себе весь тот необъятный ужас, сидящий в Бенджамине. Вот только если он перестанет воспринимать это как мужчину, то что его остановит? Ведь сыном он это никогда не признает, как бы он ни ломал себя. Сюда бы Клару! Они бы замутили тройничок, и всё было бы славно. Славно не было… Он смотрит видео, на оставленном Сейдж ноутбуке и не может отвести взгляд. Было мерзко. Было больно. Было хуёво. - Я не мог её отпустить! Я любил её! Бен тоже её любил. От того сука прекрасно понимал, чего на самом деле хотела бы Клара. Он знал её десятилетия, знал, как именно Клара любит мужчин – так, как любят дорогой мрамор. Белый и чистый. Он знал Клару и понимал, что та тоже любила Хоумлендера, отчего хотелось вырвать у того рёбра и выколоть ими самому себе глаза. Ведь Клара любила только сильнейших. Он видел её со многими мужчинами и ему было плевать, ведь он знал, что будет для неё всегда выше других. Оттого Бен не готов видеть её со своей заменой. С ебучим Хоумлендером, который отнял у него первенство, славу, компанию, любимую женщину. Это ведь из-за него его отдали русским. Из-за него его забыли. Из-за него он морщится от жрущих изнутри противоречивых  чувств.  Бен не готов видеть её с ним. И его с ней. А ведь всё могло быть иначе. Сейчас он ненавидит Хоумлендера всем сердцем. И всё равно отдает ему ебаную сыворотку. Он оставляет сильнейшее существо скулить на земле, пока оно разрезает небо лазерами. Теперь Солдатик больше не нужен. Ни корпорации, ни общественности, ни Кларе, ни всесильному уебку, который теперь получил от него всё, что хотел. Теперь он просто Бенджамин – уставший, одинокий мужик с ПТСР, решающий свои проблемы в алкоголе, наркоте и старых шлюхах. Самое время собрать шмотьё и двинуть в Боготу. Хоумлендер настигает его уже в башне Vought, куда Бен вернулся за новенькими документами и кредиткой.  Тот маячит за окном и настойчиво стучит по стеклу, на что получает средний палец в ответ. - Что тебе, блять, нужно? - устало выдыхает мужчина, когда через пару минут двери в его апартаменты  открываются ключом дубликатом.Вот же засранец. - Я пришел поблагодарить, - произносит Хоумлендер сдавленным, сиплым голосом. Чёрная дыра. Блядская черная дыра мировых масштабов. Бен мог бы забаррикадироваться в самом неприступном, удалённом бункере, и даже так это вечно голодное, жаждущее внимания существо разыщет его. Он устало тянется к бутылке – так, словно очередная порция алкоголя способна избавить его от присутствия Хоумлендера в его апартах. В его голове. Сука, его от этого не избавит даже крепкая пуля в лоб и злоебучий вирус Бутчера. Насколько же он в жопе, что размышляет об этом с некой грустью? - И как же ты это сделаешь? – бесцветно роняет мужчина, хоть на языке вертится совершенно другое. - Ты блять в неоплатном долгу. Пожалуйста, уходи. Уходи. Прошу тебя, уходи. На самом краю от пропасти, с которой он готов сорваться уставшей птицей, он один, без семьи, любимой, близких, без команды, без места в этом мире, глядит в заплаканные глаза того, кто отобрал у него абсолютно всё. Пожалуйста, уходи. Или просто забери у меня последнее, что я ещё сохранил рядом с тобой – мою жалкую, тянущуюся столетие жизнь.  Голос Хоумлендера – дрожащий, жалкий, неуверенный, сильнейший в мире супер заикается, словно не стал бессмертным пару часов тому. - Я думал, может… ты тогда за ужином… Бен не в состоянии разбирать его лепет, вспоминать, о чем они, пьяные в хлам, говорили в момент их редкой близости, однако находящийся в шаге от беспамятства разум рисует воспоминание смазанного поцелуя в щёку. - Ты пришел мне сосать? – с растерянной безысходностью спрашивает мужчина, едва находя в себе смысл оглянуться в сторону всё так же маячившего на пороге Хоумлендера. Он видит, как тупится взгляд красных глаз, как приоткрываются обветренные губы, как вздрагивают пальцы перед тем, как сжаться в кулаки. Из груди вырывается лающий смех – истеричный, отчаянный, больной. – Валяй. Причина всех его потерь растерянно мнется, дожидаясь подвоха, но всё же заходит в комнату и закрывает за собой дверь. На ебаный замок. А ведь всё могло быть иначе. Хоумлендер стоит на коленях, дрожащими руками возится с пряжкой ремня своего отца. Бен шире разводит ноги и вновь прикладывается к бутылке. Неправильно это, когда ремень снимается с отца ради отсоса, а не воспитательной порки. Очевидно это первый хуй, который удостоился чести оказаться во рту героя Америки, оттого качество минета сильно страдает. Хоумлендер неумело работает языком, посасывает нежно самую головку, не в силах вобрать внушительный член отца полностью. «Это тебе не сиськи сосать», - раздраженно думает Бен, запуская руку в светлые волосы. У него стоит колом. Каждая выступающая венка ноет накопленным напряжением, стремится взорваться, высвободиться на это красивое лицо, которое преследует его и в кошмарах, и во влажных снах. Хоумлендер – не мужик. Не его сын. Просто шлюха, которую он резко натягивает по самые яйца. Красивая шлюха, чьи глаза наполняются слезами удушья, сверкают алой жадностью и щенячьим восторгом. Элитная шлюха, которую может иметь только он, которая хочет лишь его. Горло его шлюхи рефлекторно сжимается, но он продолжает вколачиваться, игнорируя сдавленные всхлипы. Зубы задевают чувствительную плоть, и он шипит от злости, а позже – стонет от удовольствия, когда прижатый к члену язык создает дополнительную стимуляцию. Оргазм наступает быстро – короткий, острый, скорее болезненный, чем приятный. Похож на звук, с которым ломаются рёбра, долго находящиеся под давлением чужого берца. Бенджамин смотрит на стоящего на коленях, на его широкие зрачки, полностью затопившие радужку, на его твёрдый член, обтянутый голубой тканью костюма, на рвано поднимающуюся грудную клетку и понимает – Хоумлендеру не хватило. Он смотрит на стекающую по лицу сперму, большую часть из которой герой Америки проглотил и понимает – ему самому не хватило. - В кровать. Быстро. Бен столько раз снимал с себя костюм, что мог полностью обнажиться за считанные секунды с закрытыми глазами, но сегодня ночью каждый ремешок казался непреодолимой преградой. - Будь хорошей шлюхой и сними это блядство с себя сам! - Твой костюм воняет блевотой и перегаром, но я не жаловался! Они оба обнажённые, и Бенджамин старается не опускать взгляд на стоящий член у того, кого он планирует трахнуть. Он грубо разворачивает любовника и укладывает на живот. Ладони жадно оглаживают ягодицы, а зубы впиваются в бледный затылок, срывая с губ стон. Пальцы скользят вниз и плавно проникают внутрь. Хоумлендер растянутый и влажный. Самоуверенная шлюха! Любовник тянется к прикроватной тумбочке, там, где Бен хранит презервативы, на что мужчина вгрызается в заднюю дельту. Грёбаный вуайерист! - Так не терпится почувствовать мой хуй, детка? Он проникает внутрь, не сдерживая стон. Мокро, тесно, тепло и приятно. Это ведь практически как с женщиной. Бенджамин – не гей. Не отец. Он тот, кто завалил в кровать сильнейшее в мире создание и теперь размашисто, грубо трахает, вырывая всхлипы и стоны. - Папочка, пожалуйста… - Замолчи. Он набирает скорость, вдалбливать в тело с той силой, от которой  обычный человек растекся бы в кровавое месиво под ним. - Папочка, я тебя… - Заткнись, блять. В горле разрастается ком блевотной боли, и мужчина сильнее вжимает голову любовника в матрас. - Просто молчи. Он кончает первым, а затем Хоумлендер несколькими движениями доводит себя до оргазма. Тот тяжело дышит, весь измазан слюной и едва фокусирует взгляд. - Кто же знал, что великий Хоумлендер способен лишь на раз за ночь? – ядовито кидает Бен, чувствуя, как член вновь твердеет. - Я – Джон. Зови меня по имени. У Бенджамина бы точно упал, если бы через секунду любовник сам не оседлал его бёдра. Ночной воздух гуляет по телу морозными мазками, успокаивая разгоряченную кожу. Бену не спится. И в постель вернуться он не может. Мужчина вновь сидит в кресле, заканчивая с шестой по счету бутылкой виски, надеясь, что в пьяном делирии забудет про тело в кровати. Что если он достаточно отлетит от реальности, то сможет увидеть там кого угодно, но не лежащего там. На его матрасе растянулась не обнаженная милфа, не знойная красотка, не феминный паренёк, и даже не ебучий Хоумлендер. Там спит Джон. Его Джон. Его блядский сын. И Бен ебал детку Джонни несколько часов к ряду. У блондинистых размётанных по подушке прядей отрасли тёмные корни. Под этим блестящим лоском у Джона его цвет волос. Его брови. Его крепкий подбородок и быстро отрастающая щетина. А ещё у Джона узкий таз, широкие плечи, кадык, на котором красуется роспись засосов и член, который Бен держал в своих руках, надрачивая в ритм проникновения. Джон не был асексуальным, бесполым извращенцем в трико, объявившим себя Богом. Он был сломанным, жалким, нуждающимся в любви и близости человеком, с таким ворохом травм и расстройств психики, что эвтаназия была бы гуманней попыток терапии. А ещё Джон был мужчиной. И его сыном. И как бы Бенджамин не налегал на алкоголь, этого уже ничего не могло изменить. Он трахнул его. Он презирал его. Он хотел его. Он ненавидел его. Он вспоминал поцелуй в щеку. Он уничтожал его. Он любил его. Он блюёт на паркет виски и желчью, задыхается, трясётся в немой истерике. Ему необходимо уйти. Иначе один из них умрет. - От чего ты хочешь уйти? – рыдает Джон, глядя в его пустой, едва живой взгляд утром, читая там ответ. – Или от кого? А ведь всё могло быть иначе. –Тебе будет легче, если я скажу, что дело не в тебе, а во мне? К удушающей боли в рёбрах присоединяется удушающий захват со спины, и реальность наконец-то становится черной дымкой, в которой нет обнаженного тела его сына в его постели. - Я люблю тебя, папа. Иначе быть не могло.