Слабость

Ночь стояла в комнате, как тяжелый, бархатный занавес. Луна лила свой серебряный свет на пол, вырисовывая причудливые тени, но Польша их не видел. Он лежал на кровати, ворочаясь, сбивая простыни. Сон не шел, оставляя его наедине с ворохом невыносимых мыслей. Тянущая, ноющая боль в низу живота стала его постоянным спутником, предательским отголоском чего-то, что он отказывался называть. Стыд обжигал щеки каждый раз, когда в голове всплывали непристойные картины, а в центре их неизменно стояла ненавистная Российская Империя. Как он мог чувствовать это? Это липкое, жаркое, почти подростковое возбуждение, возникающее всякий раз, когда он оказывался рядом с тем, кто сломал его отца, разорвал его семью, запретил ему говорить на его родном языке? Он ненавидел его. И эта ненависть была единственным якорем, державшим его в реальности. Но в последнее время якорь начал слабеть. Отвращение тускнело, уступая место странному, притягательному магнетизму. Он ловил себя на том, что ищет взглядом россиянина в коридорах, прислушивается к его шагам, замечает, как он улыбается. Это было неправильно. Низко. Он предавал всё, что было ему дорого, одной только этой слабостью в коленях. Время шло, а поляк продолжал исправно выполнять свои обязанности, и теперь они все чаще оставались наедине. При этом он начал замечать за империей неоднозначные жесты: слишком долгие взгляды, случайные прикосновения, которые задерживались на миг дольше положенного. "Я надумываю,"— убеждал он себя. — "Мне просто кажется. Это смешно и глупо". Но сердце все равно пропускало удар, когда он видел приближающуюся фигуру в мундире. И вот сегодняшний вечер. Империя вызвал его к себе. Ничего нового, обычный доклад, привычный разговор. Но когда Польша закончил и уже собрался уйти, прозвучал приказ, от которого у него перехватило дыхание. — Сядь ко мне на колени. Польша застыл, широко распахнув глаза. Он не понял, ему показалось? Он вопросительно уставился на империю, ища в его лице насмешку, подвох. Но нет. В голосе того не было угрозы, лишь мягкое, вкрадчивое настаивание, похожее скорее на просьбу. И эта улыбка — мягкая, обволакивающая, заставляющая кровь быстрее бежать по венам. — Я сказал: сядь, — повторил тот с той же теплотой, от которой тело предательски покрылось мурашками. Скованно, словно каждое движение давалось с трудом, Польша подошел. Он опустился на колени империи, чувствуя себя невероятно неловко и нелепо. Его щеки тут же залились густым румянцем, стыд и смущение сковали его, заставив опустить глаза в пол. Он боялся смотреть на того, кто так бесцеремонно вторгся в его личное пространство. Он вздрогнул, когда сильная рука обхватила его за талию и притянула ближе, прижимая к твердой груди. Сердце забилось где-то в горле. Другая рука нежно, почти ласково провела по его волосам, а затем принялась перебирать пряди, раз за разом пропуская их сквозь пальцы. Это было до одури интимно, и Польша замер, боясь выдохнуть. Он чувствовал тепло тела империи, чувствовал его запах — терпкий, дразнящий, пьянящий. И от этого запаха голова шла кругом. — Ты такой милашка, — прошептал империя, уткнувшись носом в его макушку. Голос его был низким, мурлыкающим, словно у большого, сытого кота. — Не представляешь, как долго я сдерживался, чтобы не съесть тебя. Польша замер, чувствуя, как краска заливает не только щеки, но и шею, уши. Он не двигался, не смел пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Но внутри него разливалась странная, горячая волна. Ощущение внизу живота стало резче, острее. Он заводился от этого, от голоса, от запаха, от того, как его держат. И ненавидел себя за это с каждой секундой все сильнее. Рука империи мягко, но настойчиво приподняла его голову за подбородок, заставляя встретиться взглядом. Глаза России сверкали золотистым светом, а улыбка стала еще шире, в ней сквозило откровенное удовольствие. Он наслаждался его смущением, его беспомощностью. И прежде чем Польша успел отвести взгляд, империя наклонился и поцеловал его. Коротко, невесомо, едва касаясь губ. От этого прикосновения по телу пробежал разряд тока. Польша широко распахнул глаза, а сердце пропустило удар. Он прикрыл рот рукой, чувствуя на губах жар чужого поцелуя, вкус, который остался на них. — Чт… что вы делаете? — выдавил он, голос его сел и дрожал. Глупый вопрос, он и сам знал. Просто паника, просьба о передышке, о том, чтобы этот безумный мир хоть на секунду перестал кружиться. Российская Империя не ответил. Он взял его за руку, мягко убирая ее от лица, и снова поцеловал. На этот раз иначе. Глубже, настойчивее. Язык скользнул между губ, протискиваясь в его рот, исследуя, пробуя на вкус. Польша замер, его захлестнула волна новых, невероятных ощущений. Он не знал, что делать, как реагировать. Его тело словно онемело, и он просто позволил империи так бесцеремонно обследовать его рот, вкушать его дыхание. Стыд смешивался с невероятным, запретным наслаждением. Но когда рука, что сжимала его талию, скользнула под китель, а затем под рубашку, коснувшись горячей кожи, Польшу словно окатили ледяной водой. Он резко отстранился, с силой оттолкнув империю в грудь, отворачивая голову в сторону. — П… постойте! Что вы делаете? — выдохнул он, его голос прерывался от сбившегося дыхания. — Это… это не правильно… — Он сам слышал, как фальшиво звучат его слова. Стыд жёг его изнутри, и прежде всего стыдно было за то, что ему это чертовски понравилось. Понравился этот дерзкий язык, прикосновения, близость. Империя лишь ухмыльнулся, и его улыбка стала еще шире, в ней появилось что-то хищное и одновременно ласковое. — Да, ты прав, — легко согласился он, и в его голосе прозвучало такое понимание, что Польша на мгновение растерялся. — Я тоже считаю, что лучше это сделать в спальне. Не успел поляк и слова сказать, как сильные руки подхватили его, и он взлетел в воздух, прижатый к широкой груди. Вскрик застрял у него в горле, и он рефлекторно обхватил руками шею империи, вцепившись в него, боясь упасть. — Я не это имел в виду! — возмущенно воскликнул он, пытаясь вырваться, но его держали крепко, и каждое движение лишь сильнее прижимало его к телу империи. — Да? А что же ты имел в виду? — с притворной невинностью переспросила империя, чуть склонив голову набок, словно он правда не понимал. Польша понял — его дразнили. Откровенно и наслаждаясь. От этого накатила новая волна стыда, смешанная с глухой злостью. — Вы прекрасно понимаете! — выкрикнул он, но громкий голос привлек внимание слуг в коридоре. Они застыли, глядя на своего господина с поляком на руках. Лицо Польши пылало алым. Теперь он не сможет спокойно ходить по поместью, все будут знать, все будут видеть его позор. И вот Поляк опомниться не успел, как Он оказался на мягкой, огромной кровати, почти утонув в шелковых простынях. Над ним тут же нависла массивная фигура империи. Польша отчаянно попытался оттолкнуть его, уползти, но россиянин был настойчив. Каждое его движение лишь раззадоривало того, заставляя сжимать хватку крепче. Россия уткнулся носом в шею парня, и по его телу пробежала дрожь — не от страха, а от предвкушения. Горячие губы прикоснулись к коже, начиная свой путь: поцелуи, легкие укусы, влажные дорожки, которые тут же сменялись жаром засосов. Руки империи действовали уверенно, расстегивая пуговицы его кителя, стягивая рубашку. — Мгх! — невольный стон сорвался с губ Польши. — П… пожалуйста, прекратите! — взмолился он, но голос его был слаб, прерывист. Губы, касающиеся его шеи, заставляли тело выгибаться навстречу, а внизу живота разгорался пожар, с которым он не мог бороться. Он не был готов признаться себе, что ему это нравится. Нравится эта настойчивость, эта сила, с которой его лишают одежды. Это было унизительно и одновременно пьяняще. Он продолжал сопротивляться, но каждое его движение было все слабее, превращаясь в томную игру. Он тонул в этом чувстве, тонул в этом мужчине, который, словно опытный завоеватель, брал его город, его крепость, его тело и его волю, оставляя за собой только жар, стыд и невероятное, сжигающее дотла возбуждение. Горячие пальцы Империи скользили по обнаженной коже Польши, оставляя за собой дорожки мурашек. Китель уже валялся на полу, рубашка была расстёгнута до конца и распахнута, открывая грудь, которая вздымалась от частого, сбивчивого дыхания. Каждое прикосновение отдавалось искрой внизу живота, заставляя поляка выгибаться и бессознательно тереться о бедро россиянина. — Н-не надо... — выдохнул Польша, но его руки вместо того, чтобы оттолкнуть, вцепились в плечи Империи, пальцы побелели от напряжения. Империя лишь усмехнулся, склоняясь к его соску. Горячий язык коснулся чувствительной вершины, и Польша дёрнулся, из его горла вырвался сдавленный стон. Он закусил губу, пытаясь подавить этот позорный звук, но когда Империя начал посасывать сосок, пощипывая его зубами, контроль исчез полностью. — Мгх!.. П-пожалуйста... — простонал он, запрокидывая голову. Его тело предательски выгибалось навстречу, пальцы впивались в плечи россиянина с такой силой, что наверняка оставят синяки. Империя оторвался от его груди и снова поцеловал в губы — глубоко, жадно, заставляя поляка отвечать. Язык проник внутрь, исследуя каждый уголок, и Польша с ужасом осознал, что отвечает на этот поцелуй. Его язык встретился с языком Империи, сплетаясь в танце, от которого кружилась голова и подкашивались ноги. Когда поцелуй прервался, тонкая ниточка слюны соединяла их губы. — Посмотри на себя, — прошептал Империя, его голос был низким, хриплым от желания. — Какой ты красивый, когда сдаёшься. Польша хотел возразить, но слова застряли в горле, когда пальцы Империи скользнули ниже, расстёгивая пуговицы на его брюках. Стягивая их вместе с бельем, обнажая его полностью. — Нет! — воскликнул Польша, попытавшись прикрыться руками, но Империя перехватил его запястья, прижимая их к матрасу над головой. — Это неправильно! Я не хочу... Но его тело кричало об обратном. Член стоял напряженный, влажный, и когда Империя провел по нему пальцем, Польша всхлипнул, выгибаясь дугой. — Твое тело говорит иначе, — мягко сказал империя, его улыбка была нежной и жестокой одновременно. Империя выпрямился, и Польша с замиранием сердца наблюдал, как тот сбрасывает с себя мундир. Пуговицы лопались с глухим звуком, обнажая мощные плечи, широкую грудь, Польша завороженно смотрел на каждое новое открывшееся движение мышц. Когда Империя остался полностью обнаженным, поляк зажмурился, не в силах смотреть на его внушительную эрекцию. От вида, кровь бросилась в лицо, а внизу живота болезненно потянуло. — Открой глаза, — приказал Империя тихо, но в его голосе была сталь. — Смотри на меня, когда я буду брать тебя. Польша повиновался, его глаза были влажными от непрошенных слез. Он смотрел, как Империя потянулся к тумбочке и достал небольшой флакон с маслом. Запах лаванды. Пальцы россиянина окунулись в масло, и Польша вздрогнул, когда холодное прикосновение коснулось его входа. — Расслабься, — прошептал Империя, его голос вдруг стал мягче, почти нежным. — Я сделаю все хорошо. Доверься мне. — Я не могу... — заскулил Польша, но его бедра предательски приподнялись, подставляясь. — Это неправильно, мой отец... — Ш-ш-ш, — Империя поцеловал его в лоб, одновременно проникая одним пальцем внутрь. Польша ахнул, вцепившись в простыни. — Не думай о нем. Думай только о нас, о том, как хорошо тебе сейчас. Пальцы двигались медленно, методично, растягивая его. Когда второй палец присоединился к первому, Польша застонал, его тело начало привыкать к этому ощущению — странному, наполняющему, болезненно-приятному. Он чувствовал каждое движение, каждый поворот пальцев внутри себя, и это сводило с ума. С его губ срывались непроизвольные стоны, все громче, все откровеннее. — Ахх!.. М-мгх... п-пожалуйста... — он сам не знал, о чем просит — остановиться или продолжать. Когда третий палец вошёл в него, растягивая до предела, Польша вскрикнул, выгибаясь. Его член дёрнулся, выпуская прозрачную каплю. — Ты готов, — констатировал Империя, его голос был хриплым от сдерживаемого желания. — Ты такой узкий, такой горячий внутри. Я чувствую, как ты сжимаешь мои пальцы. Ты хочешь меня. — Нет... — прошептал Польша, но его ноги обвились вокруг бедер Империи, притягивая его ближе. Империя улыбнулся, убирая пальцы. Он направил головку члена к растянутому входу и медленно, дюйм за дюймом, начал проникать внутрь. Ощущение было невыносимым. Польша чувствовал, как его тело разрывается, наполняется, принимает эту чужую плоть. Он закричал — от боли, от удовольствия, от чувства вины, смешанного с экстазом. Его руки вцепились в плечи Империи, оставляя царапины на коже. — Остановись... я не могу... — всхлипывал он, но когда Империя полностью вошёл в него, Польша выдохнул, ощущая невероятную полноту. Это так будоражит. Империя замер на мгновение, давая ему привыкнуть. Он склонился, целуя влажную щеку поляка, слизывая соленые слезы. — Ты чувствуешь, как мы едины? — прошептал он. — Как ты принадлежишь мне? — Я не принадлежу... — начал было Польша, но Империя начал двигаться, и слова застряли у него в горле, превратившись в громкий, неприличный стон. Каждое движение внутри него было божественным. Польша чувствовал, как член Империи скользит по его стенкам, находя ту самую точку, от которой все его тело взрывалось фейерверком удовольствия. Он забыл о стыде, забыл об отце, о братьях, о запретах. Остался только этот жар, эта близость, эти руки, сжимающие его бедра, это дыхание на его коже. — Да! — выкрикнул он, не узнавая собственный голос. — Еще... еще... Но тут же, опомнившись, замотал головой. — Нет, простите! Нет!... остановитесь, прошу вас... Империя лишь ускорил темп. Его толчки стали глубже, жёстче. Каждый удар отдавался в теле Польши волной наслаждения. Тот извивался под ним, царапал его спину, выгибался, впуская его в себя снова и снова. Его стоны стали громкими, откровенными — он больше не мог их сдерживать. Слова протеста смешивались с криками удовольствия: — Мгх!.. Ахх!.. Нет, не надо... ммм... я не хочу... да!.. О боже... пожалуйста... не останавливайтесь... Империя, сжимая в руках его ягодицы, вбивался в него с размеренной жестокостью. Он смотрел, как меняется лицо поляка — от муки до блаженства и обратно. Ему нравилось это противоречие, нравилось наблюдать, как моральные устои рушатся под натиском плотского желания. — Посмотри, как ты хорошо принимаешь меня, — прошептал он, наклонившись к самому уху. — Ты так сладко сжимает мой член. Ты создан для того, чтобы тебя трахали. — Нет... я не... ахх!.. — Польша запрокинул голову, его глаза закатились. Он чувствовал, как близость оргазма накатывает на него, как внизу живота разрастается горячий шар. Он не хотел кончать, он хотел ненавидеть этот момент, но его тело имело свои планы. Рука Империи обхватила его член, двигаясь в такт толчкам. Несколько движений — и Польша вскрикнул, выгибаясь дугой, кончая на собственный живот, на грудь Империи. Его внутренности сжались вокруг члена россиянина, и тот, рыкнув, вонзился в него несколько раз глубоко и резко, кончая внутрь, заполняя его горячей жидкостью. Польша чувствовал, как она растекается внутри него, теплая, липкая. Член Империи все еще был в нем, пульсируя. Он лежал неподвижно, пытаясь отдышаться, в то время как слезы катились по его щекам. — Это неправильно... — прошептал он, когда дыхание начало восстанавливаться. Его голос был сломан, тих. — Я должен был остановить вас... Я не хотел... Империя, все еще не выходя из него, наклонился, целуя его соленые губы. — Ты хотел, — просто сказал он. — И это нормально. Он перевернул их на бок, прижимая к себе, обнимая, как драгоценную вещь. Нога Империи переплелась с ногой Польши, член все еще оставался внутри. Этот жест владения и одновременно близости заставил поляка всхлипнуть. — Нет... я всегда буду ненавидеть вас... — прошептал он, но его руки, вопреки словам, обхватили спину Империи, притягивая его ближе. Империя усмехнулся, утыкаясь носом в его волосы. — Ненавидь, — мягко сказал он. Польша не ответил. Он лишь позволил себе лежать в этих объятиях, чувствуя, как его тело все еще вздрагивает от пережитого удовольствия, как на коже горят следы от поцелуев, а внутри, глубоко, пульсирует тепло, оставленное Империей. Он понимал, что перешёл черту, которую никогда не сможет вернуть обратно. Что его жизнь разделилась на "до" и "после" этого момента. И несмотря на отвращение к самому себе, к Империи, ко всему, что произошло, в глубине его души, в том самом месте, где жил его стыд, шевелилось что-то новое. Темное, порочное, запретное. И это новое уже начинало требовать продолжения.