Уроки готовки

Петя стоял у узкой кухонной стойки, залитой тусклым светом остывающей лампы, и сосредоточенно шинковал лук. Прозрачные, едкие слезы уже начинали пощипывать глаза, делая и без того расплывчатый вечерний пейзаж за окном совсем нечетким: там, за стеклом, сизый февральский сумрак опускался на крыши соседних домов, смазывая контуры балконов и превращая уличные фонари в мутные янтарные пятна. Ребята обещали подойти примерно через час, и Гуменник, по своей неизменной привычке все контролировать, смиренно и обстоятельно готовил ужин, с каждой минутой все больше увязая в запахе лука, чеснока и нагретого подсолнечного масла, которое шипело на раскаленной сковороде. Коля копошился где-то в глубине квартиры, и оттуда доносился приглушенный топот, звук выдвигаемых ящиков и недовольное бормотание. Угожаеву нужно было привести себя в такой вид, чтобы он ни в коем случае не выглядел так, будто только что проснулся вместе с Петей в обнимку, со сползшей на плечо футболкой, подаренной еще в Милане, и с остатками сна в воспаленных глазах. Он правда суетился, мелькая из комнаты в ванную и обратно, и даже успел сбегать в супермаркет за бутылкой вина, чтобы пришедшим друзьям не показалось, что он явился с пустыми руками. Гуменник невольно улыбнулся, стоя над разделочной доской, настолько Коля был милым в своем суетливом, почти лихорадочном желании сделать все идеально. Дело, возможно, было в том, что Коля считал Петю идеальным и безумно, до дрожи в пальцах хотел соответствовать этому выдуманному образу, хотя Петя вообще не относился к тем людям, которым нужно соответствовать, и от этой мысли внутри разлилось что-то теплое и одновременно колючее, как от едкого лукового сока. — Коля! — кричит он, не оборачиваясь, через плечо, и голос его звучит громче обычного, перебивая шипение сковороды. — Коля, прекрати уже копошиться, лучше делом займись, помоги мне. Коля послушно выходит из спальни: его волосы еще влажные после быстрого умывания, а на лице застыло выражение такой сосредоточенной готовности, что Петя едва сдерживает новую улыбку. Угожаев направляется на кухню и встает рядом с парнем, почти касаясь плечом его локтя. — Вот, держи, — Петя протягивает ему деревянную лопатку и передает тарелку с помидорами — Будешь делать томатный соус. — Может, я в «Магнит» сгоняю, там куплю готовый? — с надеждой в голосе спрашивает Коля, и в его интонации слышится откровенный страх перед кулинарной стихией. Петя, не раздумывая, легко, но чувствительно стукает его лопаткой по лбу, и звонкий звук разносится по маленькой кухне. — Николай, на моей кухне таких слов не произносите, — произносит он своим обычным холодным, чуть металлическим тоном, который умел включать мгновенно, будто щелкал тумблером. — Сиди и готовь, я сказал. Коля обиженно насупливается, на его лбу появляется капризная складка, но он послушно забирает лопатку из рук Гуменника и встает за плиту, всем своим видом изображая покорность, которую на самом деле не чувствовал ни на грамм. Томатный соус Угожаев, как быстро выяснилось, готовить не умел совершенно. Коля вообще не обладал большим багажом того, что он умел и что касалось готовки: на его счету было лишь несколько неудачных экспериментов с яичницей и один абсолютно катастрофический суп. В основном этим занимался Петя, который привык доводить каждое блюдо до совершенства, но сегодня у него вдруг включился тот самый странный материнский инстинкт, и он решил прибегнуть к методу, к которому прибегали его собственные родители, когда он слишком раздражал их своим беспокойным бездействием, — занять руки чем-то полезным, даже если результат будет далек от идеала. После нескольких строгих наставлений, которые Петя раздавал с ледяным спокойствием опытного наставника, и парочки дополнительных стуков другой, уже чистой, лопаткой по лбу, Коля все-таки с горем пополам соорудил нечто, отдаленно напоминающее соус. Красное месиво на сковороде пузырилось и довольно аппетитно пахло томатами, хотя текстура оставляла желать лучшего. Коля гордо стоял над плитой, уперев руки в бока, и с неподдельным торжеством смотрел на свое творение, будто только что спас мир от голода. — Коля, а чеснок? — холодно, как ледяной душ, остужает его пыл Петя, не поднимая глаз от разделочной доски. Парень вздыхает, но послушно хватает нож и пару зубчиков, мелко нарезает их дрожащей от волнения рукой и добавляет в сковороду, а после этого поднимает свои абсолютно собачьи, влажные и полные самой искренней надежды глаза на Гуменника. Настроение у Пети было немного сучковатое, иначе бы он Колю на кухню не позвал, но какое бы раздражение ни копилось у него внутри, этот взгляд всегда сбивал его с толку, лишал защиты и оставлял безоружным перед Колиным напором. Поэтому Петя, моментально оттаяв, будто кусок льда под весенним солнцем, треплет Колю по кудрявым, все еще влажным у висков волосам и дарит ему ту самую теплую, редкую улыбку, которая полностью принадлежала только ему. — Неплохо, да? — гордо, с вызовом спрашивает Коля, и его голос звенит от удовольствия. — Учитывая наши прошлые попытки в кулинарию, спасибо, что на этот раз ничего не покинуло пределы сковороды, — горько усмехается Петя, качая головой, и в его усмешке слышится и усталость, и нежность одновременно. — Подай-ка ложку, я попробую. Угожаев тут же послушно достает из ящика чистую ложку и протягивает ее хозяину кухни, затаив дыхание и следя за каждым его движением. Соус оказывается вполне съедобным: кисло-сладкий, с легкой остринкой, хотя чеснок все же стоило добавить в самом начале, чтобы он успел отдать свой аромат маслу, но это было совершенно не критично. Поэтому Петя удовлетворенно кивает, слизывая остатки с ложки, и дарит парню еще одну, уже более щедрую улыбку, от которой у Коли на душе становится легко и радостно. — Хорошо, неплохо, — говорит он, смягчаясь до такой степени, что его голос теряет привычную сталь. — Ладно, можешь отдохнуть, ребята еще не скоро придут. Но Коля не уходит, он продолжает стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу, потому что Петина сучковатость, похоже, передается воздушно-капельным путем и заражает уже самого Колю. Следующим шагом парень бесшумно приближается к нему чуть ли не вплотную и тянется красивыми, бледными, чуть ли не прозрачными в холодном свете пальцами к его лицу. Они были вместе уже достаточно долго, чтобы изучить привычки и слабости друг друга, но за все это время Петя так и не смог привыкнуть к подобным резким выкидонам, к этим внезапным атакам, от которых земля уходила из-под ног. Каждый раз его сердце, словно в самый первый раз, ускорялось до бешеного ритма, гулко отдаваясь в висках, а дыхание сбивалось, превращаясь в рваные, короткие вздохи. Безусловно, его детство, проведенное в строгой религиозной семье, и исключительная зацикленность на спорте и учебе не были совместимы с сексуальной опытностью. Да и вообще с какой-либо опытностью в сфере отношений. Потому что сейчас Коля медленно, почти дотошно вытирает указательным пальцем алую каплю соуса с самого края его рта, и Петя замирает, чувствуя, как кожа под этим прикосновением начинает гореть. А затем Угожаев незамедлительно проникает этим же пальцем прямо в тот же рот, мягко надавливая на язык. Петя послушно вбирает его в себя, ощущая солоноватый привкус собственной кожи, и упирается поясницей в холодную кромку столешницы, которая неприятно давит на позвонки. — Значит, у нас есть достаточно времени до тех пор, пока они не придут? — невинно, как будто речь шла о погоде, интересуется Коля, и его голос чуть дрожит от сдерживаемого возбуждения. У Коли, в отличие от Пети, проблем с проявлением себя и своих желаний никогда не было. Петя у Коли первый, это он знал точно, и это знание грело его изнутри. Помимо тысячи признаний и красивых слов о первой любви, Гуменник всегда помнил и знал, как Коля на него смотрит, еще с самого детства, с тех давних дней, когда они только начинали свою историю. Он просто не всегда был способен понять, что именно скрывается за этим долгим, липким, почти гипнотическим взглядом. Тем не менее, Колина неопытность пугала Петю далеко не так сильно, как его собственная, ведь Гуменник, несмотря на свой возраст и внешнюю уверенность, краснел от каждого не так сказанного слова или неловкого касания, будто подросток. И он, конечно, безумно любил своего милого, слегка суетливого и взбалмошного парня, готового сделать все ради него, но ту самую сучку, в которую Коля превращался в постели, он просто обожал с какой-то болезненной, запретной страстью. Эта сучка с нажимом проталкивала в рот Пети безымянный палец, присоединяя его к указательному, и начинала углубляться в глотку уже вместе с ними, заставляя стенки горла сжиматься. Петя давится от двух пальцев, слегка запрокидывая голову, и на глазах у него выступают слезы, но он не подает знаков против, не пытается отстраниться, а продолжает послушно смыкать влажные губы вокруг костяшек, чувствуя их твердость и холод металлического привкуса. Поэтому Коля не останавливается, он чувствует себя уверенно и властно. Второй рукой он обвивает спортивную талию парня, притягивая его к себе и прижимаясь бедрами к его бедрам, создавая то самое необходимое трение. — Ммм, что скажешь? — продолжает он говорить тихим, слегка издевательским полушепотом, от которого по позвоночнику Пети пробегает холодок. — Я разве не заслужил награды за такой хороший соус? Петя смотрит на него сверху вниз, на его разгоряченное лицо и хитрые глаза, и в его взгляде читается осуждение, смешанное с желанием. Нет, Коля, я не позволю тебе трахнуть меня на кухне за час до прихода наших друзей только за то, что ты пожарил и раздолбил три помидора. Еще и чеснок забыл добавить, совесть имей тоже. Коля обиженно хмурится, его брови съезжаются к переносице, и он приближается еще ближе, заставляя Петю прогибаться в пояснице, наклоняясь назад, опираться на руки, чтобы не упасть на пол. Столешница больно врезается в спину, но Петя почти не замечает боли. Колино колено упирается между его бедер, создавая дразнящее, острое трение в тех местах, где он сейчас больше всего хотел бы чувствовать прикосновения. — Петя, не веди себя как Лиза, — канючит Угожаев, и в его голосе звучит детская капризная нота. — И ты выглядишь нелепо с таким хмурым взглядом и моими пальцами во рту. Ты либо крестик сними, либо трусы надень. Петя хочет что-то возразить, на этот раз даже не взглядом, а недовольным мычащим звуком, но Коля, конечно же, предугадал это движение и, прежде чем Гуменник успевает сказать хоть слово, чуть приподнимает колено, создавая еще большее давление, а следом проталкивает пальцы глубже в глотку, выбивая пошлый, влажный, звук, который разносится по кухне, и приглушенный, сорвавшийся с губ стон. — Так что? — победно, с торжествующей ухмылкой, переспрашивает Коля, чувствуя свою власть над ситуацией. Петя ему не отвечает, во-первых, потому что не может, его рот занят, во-вторых, потому что не хочет: любое слово сейчас прозвучало бы либо как капитуляция, либо как ложь. Он только закатывает глаза, направляя взгляд к потолку, к трещинке на беленой штукатурке, и чувствует, как вместе с радужкой поднимается кое-что еще. — Ну, нет, так нет, — внезапно произносит Угожаев, его голос теряет напор, становясь спокойным и даже безразличным. Он с пошлым, отчетливым чпоком вытаскивает пальцы изо рта Пети. Затем смиренно разворачивается и направляется обратно к спальне, оставляя за собой легкий аромат парфюма. — Подожду ребят в спальне, если ты не против. Петя так и остается растрепанным, раскрасневшимся, с влажными, припухшими губами стоять у столешницы, опираясь на нее дрожащими руками. Грудь его тяжело вздымается, а сердце все еще колотится где-то в горле. Он судорожно дышит в повисшую тишину несколько долгих секунд, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, потом все-таки берет себя в руки хотя бы для того, чтобы отключить плиту: в конце концов, все это хорошо и замечательно, но чтобы соус пригорел, ему совсем не хотелось бы. Петя дергает ручку конфорки, и пламя под сковородой гаснет, оставляя после себя только запах гари и нагретого металла. Руки все еще дрожали крупной, нервной дрожью, и он с силой сжимает их в кулаки, стараясь успокоиться. Парень проводит ладонью по лицу, стирая остатки влаги с губ, и чертыхается сквозь зубы сдавленным, злым шепотом. Коля, конечно, умел добиваться своего, и Петя знал это лучше других, знал его приемы и уловки наизусть. Но сегодня он твердо решил не поддаваться на провокации, хотя его собственное тело говорило об обратном. — Коля! — крикнул он в сторону спальни, стараясь придать своему голосу ту самую привычную твердость, которая сейчас давалась с невероятным трудом. — Иди сюда, паразит! Из спальни не доносится ни звука, ни шагов, ни ответного голоса. Поэтому Гуменник, чертыхнувшись еще раз, сам выходит в темный, неуютный коридор, освещенный только слабым светом из кухни, а следом заходит в спальню. Угожаев и правда там, на кровати: он лениво, с напускным равнодушием, листает какую-то книгу в мягкой обложке, очевидно, чтобы создать видимость занятости и полной отрешенности от произошедшего. — Коля, — строго произносит Петя, останавливаясь в дверном проеме и складывая руки на груди, надеясь, что парень сам придет к осознанности и признает свою вину, но Коля только невинно поднимает на него свои огромные глаза и непонимающе сводит брови к переносице. — Да? — спрашивает он самым своим ангельским, безмятежным голосом, и в этом голосе нет ни тени смущения или раскаяния. — Что это было? — Петя даже удивляется, что у него сохраняется ровный, почти спокойный голос, хотя внутри у него все кипит и бурлит. — Не знаю, — пожимает плечами Коля, откладывая книгу в сторону, и его жест кажется театрально-небрежным. — Я предложил, ты отказался. А что? Передумал? Гуменник чуть не задохнулся от возмущения, воздух застрял у него в горле, и он сделал резкий, судорожный вдох. — Коля! — восклицает он, пытаясь уложить в это единственное слово все, что сейчас чувствует: и злость, и обиду, и растерянность. — Коля, ты не можешь просто притвориться, будто ничего не сделал! — А что я сделал? — с неподдельным, почти детским любопытством переспрашивает Угожаев, и от его наигранной невинности Петю начинает трясти еще сильнее. Петя когда-нибудь его придушит. И далеко не так, как Коле бы того хотелось. А Коле многое хотелось, Петя знал это слишком хорошо, потому что Коля никогда не стеснялся говорить о своих желаниях вслух, даже самых смелых и откровенных. Милан поздней зимой был прекрасен. Хотя Милан, наверное, из тех городов, которые прекрасны всегда, в любую погоду и время года: его узкие улочки, влажный воздух, старые вывески и аромат эспрессо, разлитый в воздухе, создавали неповторимую атмосферу. Тем не менее Петя не гулял, а сидел влажный после душа на прохладном кафельном полу, прижавшись спиной к кровати, и смотрел на телефон, из динамика которого доносился искаженный расстоянием и связью электронный голос Коли. — Да ладно, Петя, — Коля опять в своем озорном амплуа, голос его звенит и переливается, но сквозь шутливый тон пробивается искренняя нежность. — Просто скажи, чего бы ты хотел. — Спать, — врет Гуменник, прикрывая глаза, хотя сон сейчас был последним, о чем он мог думать. — Я очень хочу спать. И взять медаль, но это уже по возможности. На том конце провода слышится недовольное цоканье, и Петя представляет, как Коля качает головой. — Тогда я скажу, — в голосе появляются новые, более низкие и тягучие нотки, и по звуку Коля, видимо, приподнимается на постели. — Я бы очень хотел почувствовать запах твоих волос, вновь запустить в них пальцы. Хотел бы натянуть их, чтобы они слегка саднили кожу, и оголить твою загорелую шею, чтобы оставить на ней засосы. Так много, чтобы все твои соперники видели, кто ты на самом деле. — Ты же знаешь, что это небезопасно? — сопит Петя, пытаясь выровнять сбитое дыхание, но его голос предательски дрожит. — Что-то в прошлый раз ты так не говорил, — усмехаются на том конце, и в этой усмешке слышится торжество. — Тебе стоит меньше общаться с Женей, ересь тебе какую-то внушает. — Это не ересь, — мотает головой Петя, разбрызгивая капли с влажных волос по своим голым плечам. — Это базовая осторожность и забота о собственном теле. Когда ты оставляешь засос на шее, может лопнуть вена или... — А если я кончу тебе на лицо? — перебивает его электронный голос, и Петя молча давится воздухом, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Женя не рассказывал тебе, насколько это вредно для кожи? Гуменник не отвечает, во-первых, потому что это очевидная провокация и он выше этого, выше этих дешевых уловок, а во-вторых, потому что он просто не в силах выдавить из себя ни слова, его язык будто прилип к нёбу. — Так вот на чем мы там остановились, — продолжает Коля, удовлетворенный долгой, красноречивой тишиной, которая говорит громче любых слов. — Хочешь послушать, как бы я кончил на твое лицо? Петя хочет только умереть. Провалиться сквозь пол, раствориться в воздухе, превратиться в пар, чтобы не чувствовать, как свежее белье, которое он надел после душа, начинает предательски намокать от его собственного возбуждения. — Коля, прекрати, — несчастно, почти жалобно стонет он, и его голос срывается на умоляющий шепот. — Пожалуйста, правда, хватит. — Ты такой зануда, — мурлычут на том конце провода, и каждый слог отдается пульсирующей дрожью в паху. — У тебя уже встал, не так ли? Парень не отвечает. Он просто физически не может, он боится, что вместо слов из его горла вырвется тот самый неприличный, срывающийся стон, который выдаст его с головой. — Петя, не надо себя пытать, — голос Коли теперь переполнен такой густой, вязкой заботой, что на глаза наворачиваются слезы. — Возьми свой член и подрочи. Представь, что это мой рот. Голос Коли в трубке звучал ровно, даже лениво, но в этой лени сквозила такая уверенность, что у Пети на секунду перехватило дыхание. Он сидел на холодном кафельном полу миланского номера, и смотрел, как за окном медленно гаснут огни вечернего города, превращаясь в размытые золотистые пятна на мокром асфальте. Коля будто знал заранее, что каждое его слово отзывается где-то в глубине груди, пульсируя вместе с сердцебиением. — Не надо говорить так, — выдавливает из себя Петя, и он чувствует, что еще пара минут такого разговора, и он начнет плакать от собственного бессилия и стыда. — Это… странно. Как минимум. — В этом нет ничего странного, — продолжал Угожаев, и в его интонации проступили бархатные, тягучие нотки, от которых по спине Пети пробежал холодок, смешанный с жаром. — Мы пара взрослых парней. Сейчас ты за тысячу километров, на чуть ли не самом важном соревновании в своей жизни. Что плохого в том, что я хочу помочь тебе снять стресс? Тебе, возможно, не знакома концепция секса по телефону, но это достаточно распространённая… — Коля, я знаю, что такое секс по телефону, — перебил его фигурист, и голос его прозвучал резче, чем он ожидал, срываясь на нервную ноту. Он провел свободной рукой по влажным волосам, чувствуя, как капли стекают по шее, холодя разгоряченную кожу. — Просто… не знаю. Слова застряли где-то между горлом и языком, потому что Петя действительно не знал — как можно вот так, на расстоянии, не видя глаз, не чувствуя тепла, говорить о таких вещах, не проваливаясь в собственный стыд, который он носил в себе с самого детства, как тяжелый, неудобный груз. Он сжал телефон крепче, до хруста в пальцах, и уставился в одну точку на кафельном полу, где трещина расходилась паутиной от самого угла. За стеной слышался приглушенный гул чужой речи на итальянском, и этот звук казался Петю единственным якорем, удерживающим его в реальности. Впрочем, Коля своего добиваться умел. Эту черту в нем Петя знал, пожалуй, лучше всех. Коля мог быть мягким, мог быть настойчивым, мог быть нежным и жестким одновременно, и он всегда находил способ проникнуть сквозь ту самую броню, которую Петя выстраивал годами. Добился и тогда, в том телефонном разговоре, когда Миланская гостиница казалась единственным местом на земле. Добьется и сейчас, здесь, в этой кухне, где остывал чесночный соус и пахло базиликом, а за окном медленно опускался февральский вечер, размазывая по стеклу мокрые хлопья снега. Вдох. Выдох. Петя мысленно повторил это как мантру. Ты старше. Ты умнее. Ты умеешь говорить. Ты, конечно, не утопаешь внутри от стыда и желания ебаться, и стыда из-за желания ебаться. И что это вообще за слово — «ебаться»? Господи, Боже, спаси и сохрани. Он закрыл глаза на секунду, и когда открыл их, в них уже не было той растерянной мольбы, что мелькала за мгновение до этого. — Ты, Коля, — спокойно начал он, чеканя каждое слово, будто читал судейскую оценку, — редкостная пакость. Намеренно на кухне провоцировал меня и теперь издеваешься. Пожалуйста, ты же знаешь, что я был не против. Коля на кровати молча выгнул бровь. Этого движения Петя знал наизусть — этот насмешливый, чуть прищуренный взгляд, который Угожаев приберегал для самых удачных моментов своей маленькой победы. Скотина. Петя сделал большой, глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие, и на одном дыхании, почти выпаливая, произнес: — Трахнименяпожалуйста! Голос прозвучал чуть громче, чем следовало, сорвавшись на финальном слове, и эхо его, казалось, заметалось по маленькой спальни, отражаясь от стен. Петя тут же пожалел о том, что сказал это так отчаянно, так громко, но было уже поздно. В комнате повисла короткая пауза, а затем Коля довольно, с ленивой торжествующей ухмылкой, которую Петя почти мог увидеть сквозь пелену обжигающего стыда, откинул книжку в сторону и потянулся к полке, где среди прочих мелочей стоял небольшой, ничем не примечательный флакончик с прозрачной жидкостью. — Держи, — Угожаев протянул лубрикант парню, и его голос сочился довольством, как сироп. — Подготовь себя, а я пока проверю кухню. — Погоди, что? — слегка ошарашено переспросил Петя, не веря своим ушам. Он смотрел на флакончик, который Коля держал перед ним, и в голове не укладывалось, что его только что оставили одного с этой задачей, как нашкодившего школьника, который должен сделать уроки, пока учитель вышел. — Что? — Коля приподнял бровь, и в его голосе послышалась та самая издевательская нотка, от которой Петя одновременно хотел задушить его и поцеловать. — Ты мальчик смышленый. Уверен, юный вундеркинд справится с этой задачей. И Коля, не дожидаясь ответа, вышел из спальни, оставляя Гуменника одного с лубрикантом в руке. Секунду Петя стоял неподвижно, глядя на закрывающуюся дверь, а затем до него донесся легкий, почти невесомый напев — Коля что-то мурлыкал себе под нос, и Петя узнал мелодию. «Murder on the Dancefloor». Коля всегда напевал эту песню, когда чувствовал себя особенно победителем, когда мир лежал у его ног и он мог позволить себе быть триумфатором. И он действительно сейчас чувствовал себя триумфатором. Эта мысль одновременно бесила Петю до зубного скрежета, до боли в сжатых челюстях, и заставляла кровь пульсировать где-то внизу живота, горячей, тяжелой волной. Петя смотрел на флакон, на прозрачную жидкость, которая лениво перекатывалась внутри, и на секунду зажмурился, проклиная всё на свете. Свою спортивную дисциплину, свою неспособность сказать «нет» этому наглому кудрявому демону, который сейчас хозяйничал на его кухне и готовил, кажется, уже третью порцию соуса из ничего — из помидоров и базилика, который он добавил без спросу. — Петя! — донесся голос Коли с кухни, подозрительно бодрый, почти веселый. — Чеснок я добавил! Теперь точно всё как ты любишь! — Замечательно! — выкрикнул Петя в ответ, стараясь, чтобы голос не дрожал, и тут же шепнул себе под нос, сжимая флакон с такой силой, что костяшки побелели: — Сдался мне этот чеснок. Рука сама потянулась к застёжке джинсов, пальцы уже коснулись холодного металла пуговицы, но Петя замер. Нет. Он не будет делать это в одиночестве, как мальчишка, подчиняющийся приказу. Ну, то есть… Петя бы, наверное, хотел, не то чтобы ему не нравилось подчиняться Коле. Ему нравилось. Иногда даже слишком сильно, до дрожи в коленях, до того самого стыда, который он так старательно прятал. Но сегодня Угожаев был не единственной сучкой в этой квартире. И если так подумать, конкретно его за сучковатость еще никто не отъебал, что было огромной несправедливостью. А у Гуменника, как известно, обостренное чувство справедливости. Парень аккуратно, церемонно, поставил флакон на тумбочку, рядом с фотографией в рамке, где они были сняты в прошлом году на каком-то дурацком празднике. Поправил футболку, которая, кажется, сбилась где-то на лопатках, и, расправив плечи, направляется на кухню. Шаги его были твердыми, хотя сердце колотилось где-то в горле, а ладони предательски потели. Коля стоял у плиты, слегка пританцовывая под мелодию, которую он сам же и напевал. Он зачем-то добавил в соус базилик, которого Петя не просил, и теперь помешивал своё красное месиво с видом заправского шефа, который только что спас мир от голода. Он был настолько увлечён процессом, что не слышал шагов, не замечал, как тихо скрипнул пол под ногой Гуменника. Петя остановился прямо у него за спиной, чувствуя, как тепло, исходящее от плиты, смешивается с теплом, исходящим от самого Коли, и замечает, как беззащитно выглядит его шея. Та самая, на которой в прошлый раз, после Милана, он оставил ответный, совершенно неспортивный и очень вызывающий засос, о котором Коля потом рассказывал всем с гордостью, как о боевом ранении, как о трофее, который он носит с достоинством. — Коля, — тихо произносит Петя, почти в самое ухо, и его дыхание касается кожи. Угожаев вздрагивает, и лопатка в его руке делает опасный кульбит, едва не вылетев на пол. — Твою мать, Петя! — выдыхает он, оборачиваясь, и в его глазах мелькает растерянность. — Я чуть соусом стену не заляпал! — Это было бы меньшей из твоих проблем, — ровно, почти безэмоционально отвечает Петя, забирая у него лопатку и выключая конфорку. Газ шипит, гаснет, и наступает тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене. Коля смотрит на него с настороженным любопытством, как кот, который не понимает, почему его вдруг перестали гладить. Его глаза, эти вечно собачьи, преданные и наглые одновременно, бегают по лицу Пети, пытаясь считать настроение, уловить, куда ветер дует. Петя не даёт ему этой возможности. Он держит паузу, до тех пор пока не чувствует, как воздух в кухне становится плотным, почти осязаемым. — Ты хотел меня взять? — спрашивает он, и от собственного голоса, от того, как спокойно он это произносит, ему становится жарко. — Хорошо. Он делает шаг вперёд, и Коля инстинктивно отступает назад, упираясь поясницей в холодную кромку столешницы. Теперь они поменялись местами. Петя нависает над ним, чувствуя, как от парня пахнет чесноком и тем дешёвым вишневым мылом, которым он мыл руки, и почему-то этот запах кажется ему самым возбуждающим в мире. Свет лампы падает на их лица, создавая резкие тени, и Петя видит, как расширяются зрачки Угожаева. — Но на моей кухне, — продолжает Петя, понижая голос до того самого ледяного шепота, который заставляет Колю всегда съёживаться и одновременно тянуться ближе, как к огню, — на моей кухне буду командовать я. Он подхватывает Колю под бедра и, не обращая внимания на его ошарашенный писк, усаживает прямо на столешницу, рядом с остывающей сковородой, где красное месиво уже начало застывать по краям. Коля смотрит на него снизу вверх, и в его взгляде смешиваются удивление, восторг и предвкушение. Он понимает, что Петя перехватил инициативу, и это, кажется, заводит его даже больше, чем если бы Петя просто послушно ушёл подготавливать себя. Петя медленно, очень медленно расстегивает пуговицу на своих джинсах, не сводя глаз с Коли. Шум растягивающейся ширинки, кажется оглушительным в тишине. Угожаев сглатывает, и его кадык нервно дёргается, а пальцы сами сжимают край столешницы, впиваясь в лакированное дерево. — Петь, — выдыхает он, и в голосе уже нет той победной издевки, только хриплое, настоящее желание, которое он не может скрыть. — Я соус оставил… — Соус никуда не убежит, — отрезает Петя, и его пальцы замирают на ширинке, дразнящие, уверенные. — А вот ты, Коля, если сейчас же не прекратишь смотреть на меня так, — он наклоняется и почти касается губами его уха, чувствуя тепло кожи, — я передумаю. Коля судорожно выдыхает и, не говоря ни слова, подтягивает его ближе, запуская пальцы в его волосы, всё ещё влажные после недавнего душа. Он прикусывает Петю за мочку уха, и Гуменник тихо, сдавленно стонет, упираясь рукой в столешницу рядом с Колиным бедром, ощущая, как дрожит поверхность под его ладонью. — Ты, — выдыхает Угожаев между поцелуями, разрывая дыхание, — ты просто… мхм… — Взаимно, — выдыхает Петя и накрывает его рот своим, окончательно забывая о чесноке, о соусе, о друзьях, которые должны прийти через час, и о том, что на тумбочке в спальне так и остался стоять нетронутый флакончик. Коля отрывается от чужих губ, и его дыхание сбивается, становится прерывистым и горячим, обжигает кожу. Он нежно берет загорелое лицо Пети в свои руки, перебирая указательным пальцем черную прядь, выбившуюся из общей массы, заправляя ее за ухо. — Ты правда хочешь? — неожиданно серьезно, даже тихо спрашивает он, и в его голосе исчезает вся прежняя игривость. — Петя, ты такой, блять, ахуенный, и я мечтаю ощутить твой член в себе, наверное, с тех пор как научился говорить, но если ты вдруг не уверен… мы можем сделать всё как обычно. В плане… я хочу, но всё это как-то резко поменялось, и я бы хотел удостовериться, ну знаешь… Он замолкает, глядя Петю прямо в глаза, и в этом взгляде больше нет ни капли наглости, только прозрачная, почти болезненная искренность и страх ошибиться. Петя улыбается — мягко, тепло, от захлестнувшей его нежности, такой густой, что она начинает давить на грудь. Коля даже сейчас умудряется думать и волноваться излишне много, слишком много для кого-то, кто только что с видом триумфатора оставил его одного с лубрикантом. — Ты же обещал не материться, — шепчет Гуменник, вновь накрывая его рот своим и слегка кусая нижнюю губу, пробуя на вкус, чувствуя, как Коля вздрагивает от этого укуса. — Даа… — тянет Коля нехотя, отрываясь от чужих губ, и его пальцы всё еще гладят скулу Пети, поглаживая кожу большим пальцем. — Ты просто такой… блять, а если я сегодня не в настроении сдерживать обещания? Он усмехается, и в его глазах снова зажигается тот самый озорной огонек, который Петя знал так хорошо. Но внутри этой усмешки остается что-то серьезное, что-то, что говорит о том, что Коля действительно готов остановиться в любой момент, если Петя скажет слово. И от этого осознания сердце Гуменника бьется еще сильнее. Петя ничего не отвечает — только вновь подхватывает парня за бедра, легко, будто тот ничего не весит, и разворачивает его, нагибая над столешницей так, что Коля оказывается прижат к прохладной поверхности грудью и животом. Гуменник одним рывком стягивает с него домашние спортивные штаны вместе с боксерами, и ткань с тихим шорохом скользит по ногам, оставляя бледную кожу открытой для прохладного кухонного воздуха. Одной рукой он впивается в черные кудри на затылке Коли, сжимая их в кулак, а второй обхватывает член и проводит несколько раз по всей длине, размазывая естественную смазку, которая уже сочилась из головки, влажная и горячая. Коля сразу же отвечает — громко, протяжно, почти с надрывом, и этот стон разносится по маленькой кухне, отражаясь от кафеля и стен. То, что Угожаев в постели гораздо громче Пети, он знал всегда, но сейчас все равно слегка вздрогнул от неожиданности: звук был таким откровенным, таким неприкрытым, что на секунду Петя даже замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Солнце, давай-ка ты будешь потише, — с легким, едва заметным нажимом говорит Гуменник, наклоняясь ближе, и его дыхание касается уха Коли, покрытого тонким слоем испарины. — Не будем тревожить соседей. Коля усмехается, и в этой усмешке слышится та самая наглая нотка. — Соседей? — переспрашивает он, чуть поворачивая голову, чтобы видеть лицо Пети краем глаза. — Или боишься, что кто-то из гостей услышит стоны и поймет, что лидер нашей сборной не может протянуть и пары часиков без члена? Петя, конечно, обожает Колин язык, но сейчас ему хочется связать его в узел. Он этого не делает, вместо этого опускает ладонь в звонком, хлестком ударе по правой ягодице, и звук разносится как пощёчина, на которую Коля отзывается чем-то средним между вскриком и стоном, срываясь на хрипе. — Без члена? — холодно, с ледяной издевкой спрашивает Петя, сжимая покрасневшую ягодицу в ладони, чувствуя, как нагретая кожа пульсирует под его пальцами. — Хочешь поменяться? Коля быстро и беспокойно машет головой, почти испуганно, и тихо выдыхает сквозь зубы, втягивая воздух, будто от боли. — Вот и отлично, — удовлетворенно кивает Петя, убирая руки с головы и задницы Коли, и отступает на полшага назад. — Лежи тут, я схожу за смазкой. Не двигайся. И он уходит — не надолго, правда, всего в соседнюю спальню, но двигается Петя нарочито медленно, с ленивой грацией, намереваясь еще слегка поиздеваться над парнем, подразнить его ожиданием. Хотя Коля, кажется, только этому и рад: когда Петя возвращается в кухню, Угожаев стоит в той же позе, согнутый над столешницей, упершись руками в ее край, и на бледной коже его бедра играют тени от лампы. Он подходит сзади так тихо, как только может, бесшумно ступая по линолеуму, и медленно проводит подушечками пальцев по позвоночнику Коли, забираясь под футболку, чувствуя тепло кожи и каждый позвонок. Судя по тому, как парень вздрагивает и как по его бледной мраморной коже проходят мурашки, эффект неожиданности у Пети удался на славу. Парень довольно щелкает крышкой от лубриканта, и звук кажется оглушительным в повисшей тишине. Он льет прохладную жидкость себе на пальцы, растирая ее, чтобы согреть, и Коля нетерпеливо выдыхает, прикусывая губу в ожидании. Коля достаточно хорошо принимает в себя первый палец, тело его податливое, теплое, и Петя чувствует, как мышцы расслабляются под его натиском. Угожаев не издает слишком громких звуков, только глухо мычит, закусывая щеку, и Петя, ободренный, сразу добавляет второй. И Коля не сдерживается: срывается на хриплый, протяжный стон, который эхом разносится по кухне. — Блять! — кричит он, когда снова получает удар, но уже по левой ягодице, и звук шлепка смешивается с его возмущенным воплем. — Сука, Петя, за что? Следом на него обрушивается еще два удара, ритмичных, звонких, оставляющих на бледной коже розовые отпечатки ладоней, а потом пальцы без предупреждения входят полностью, глубоко, и Коля всхлипывает, впиваясь пальцами в край столешницы. — Попробуй догадаться, — произносит Петя, продолжая двигать пальцами внутри парня, чувствуя, как тот сжимается вокруг них, горячий и податливый. Коля далеко не так глуп, как многие ему приписывают: он не говорит ни слова, только громко дышит, сбивчиво и тяжело, и хнычет, когда Петя добавляет третий палец, растягивая его еще больше. Он почти срывается на стон, когда Петя находит нужную точку, попадая по простате, но до боли закусывает кулак, впиваясь зубами в костяшки, и кажется, справляется, хотя из груди его все равно вырываются приглушенные, сдавленные звуки. Тем не менее, Коля недовольно скулит, когда пальцы, уже достаточно хорошо его растянувшие, выходят из него — пустота кажется ему почти невыносимой, и он машет задницей, инстинктивно ища возвращения чувства заполненности, потерянной опоры. Петя только успокаивающе гладит его по бедрам, скользя ладонями по нагретой коже, и стягивает с себя джинсы с бельем так быстро, как только может, не обращая внимания на то, как ткань цепляется за ноги. Его член тоже сочится смазкой, влажный и горячий, и уже достаточно долго: Петя думает о том, что, скорее всего, долго не продержится, но вслух ничего не говорит, не желая показывать свою уязвимость. Он вновь находит лубрикант, стоящий неподалеку на столешнице, выдавливает немного на ладонь и проводит по члену, чувствуя, как холодная жидкость смешивается с жаром его кожи. Петя подставляет головку к входу и дразняще замирает на мгновение, давая Коле почувствовать это прикосновение, эту близость. — Петя… — уже совсем жалко, умоляюще тянет Коля, и по его всхлипам Гуменнику кажется, что он сейчас заплачет,. — Петя, пожалуйста! Я так сильно хочу тебя, сильно хочу твой член! Сука, сука, пожалуйста, умоляю, Петя, войди в меня, трахни меня уже, пожалуйста, я не могу… Петя прерывает его беспорядочные всхлипы тем, что входит сразу до середины — плавно, но решительно, заполняя его целиком. Колины мольбы обрываются на хриплом стоне, который переходит во что-то на подобии скулежа, высокого и удовлетворенного. — Тише, тише, — Петя поглаживает его по голове, прижимаясь щекой к спине, второй рукой придерживая бедра, чувствуя, как они дрожат под его ладонями. — Все хорошо, я рядом. Ты как? Нормально? Коля не отвечает, только быстро, судорожно кивает, и сам пытается насадиться на член поглубже, отталкиваясь от столешницы, будто ему мало, будто все, что он хочет это чувствовать Петю внутри себя полностью. Хотя почему «будто»? Петя вдруг вспоминает, что для Коли это тоже первые отношения, а значит, это его первый раз снизу. Гуменник поджимает губы, прогоняя мысль, и наклоняется, чтобы провести по шее парня влажную дорожку из поцелуев — от ворота футболки до уха, чувствуя, как бьется под его губами горячая жилка. Он двигается медленно, боясь набирать темп, но Коля опять скулит, запрокидывая голову, и его пальцы впиваются в край столешницы до побелевших костяшек. — Петя, — вновь зовет он, и голос его срывается на хрип. — Быстрее, пожалуйста, быстрее. Я же сказал: трахнуть меня, ну так сделай это. Чего ты как девчонка… Петя усмехается, тихо, в темноту собственных мыслей, поражаясь тому, как Коля даже сейчас умудряется сказать что-то по-детски дворовое, но ничего не отвечает. Он только ускоряет темп, перекладывая обе руки на бедра и сжимая их чуть ли не до синяков, чувствуя, как Коля сам подается назад подстраиваясь под его темп. В голове мелькает мысль, что на бледной коже Коли синяки выглядят особенно красиво, как акварельные пятна на белом листе. Изо рта Угожаева раздается целая какофония стонов, и на этот раз Петя его не прерывает, а даже наоборот — сам срывается на тихие полустоны, полувыдохи, чувствуя, как внутри него нарастает напряжение. Как парень и предполагал, на долго его не хватает. Уже через несколько резких, глубоких толчков он чувствует, как подходит к концу, как внутри него собирается горячий, тугой комок, готовый разорваться. Петя хочет выйти, сделать шаг назад, но внезапно чья-то рука хватает его за плечо, сжимая пальцами его кожу. — Не надо, — машет головой Коля, и его голос срывается на почти детское просяное бормотание. — Кончи в меня, пожалуйста, я очень и очень прошу. На то, чтобы пререкаться с парнем, у Пети сил не остается. Он только чувствует, как последняя ниточка самоконтроля обрывается, и послушно делает последний, глубокий толчок, вжимаясь в Колю до основания, и с громким, сдавленным шипением кончает в него, чувствуя, как тепло разливается внутри, пульсируя в такт сердцебиению. Угожаев кончает следом, издавая при этом громкий, почти порнографичный стон, который эхом разносится по кухне, и его тело содрогается, прижимаясь к столешнице. Два тела устало обмякают на столешнице, и на несколько секунд в кухне повисает только тяжелое, прерывистое дыхание, смешанное с запахом пота и лубриканта. Петя тяжело дышит и утыкается лицом в потную шею Коли, чувствуя, как соленый вкус оседает на его губах, даже не пытаясь что-то сделать или сказать. Он просто стоит так, уткнувшись носом в шею Коли, и чувствует, как на коже выступила солёная испарина. Пахнет потом, чесноком, лубрикантом и, кажется, еще дорогущим Колиным шампунем, которым тот порывался однажды помыть и самого Петю. — Петь… — донеслось до него хриплое, уже успевшее стать нормальным, а не скулежащим, Колино. — Ты меня раздавишь. И я, кажется… мы кажется… — Соус, — закончил за него Петя, не поднимая головы, и беззвучно рассмеялся в горячую кожу, чувствуя, как вибрация смеха передается Коле. — Я знаю. Я тоже думаю о соусе. Он с огромным трудом заставил себя оторваться от Коли, выходя из него так аккуратно, как только мог, стараясь не причинить дискомфорта. И тут же притянул парня к себе, разворачивая и усаживая обратно на столешницу, подальше от холодной сковороды. Коля смотрел на него из-под слипшихся от пота кудрей — счастливый, опустошённый, с припухшими, влажными губами и абсолютно потерявший весь свой наглый вид. На его лице застыло выражение блаженной усталости, и Петя не мог отвести взгляда от того, как мягко и расслабленно он выглядел сейчас, в этом полумраке кухни. — Знаешь, — выдохнул Угожаев, когда Петя принялся молча искать бумажные полотенца в верхнем шкафу, стараясь не смотреть на всё, что осталось на бледных бёдрах, — а я ведь впервые по-настоящему понял, почему моя бабушка говорила, что в любви главное — это жертвенность. Потому что я сейчас готов пожертвовать своей футболкой, во имя чистоты. Можешь стянуть ее с меня? — Николай! — Петя шлёпнул его по бедру уже без всякой строгости, просто чтобы скрыть, как уши снова заливаются краской, и как внутри него разливается тепло от этих глупых, таких Колиных слов. — Заткнись и помоги мне привести всё в порядок. И это не твоя футболка, это… В прихожей громко и жизнерадостно зазвенел звонок. У Коли округляются глаза, и он открывает рот, чтобы снова что-то сказать, но Петя молча накрывает его ладонью, мягко, но настойчиво, и коротко чмокает в нос, чувствуя прохладу его кожи. Бумажные полотенца оказываются на верхней полке, куда Петя дотягивается почти не глядя, и под аккомпанемент повторного, более нетерпеливого звонка он быстро вытирает притихшего Колю, стараясь не думать ни о чем что только что происходило. — Я открою, а ты тут приберись пока, — абсолютно спокойным, ровным голосом произносит фигурист, и Коля отвечает ему легким, почти незаметным кивком, уже натягивая спортивные штаны, которые Петя бросил ему с пола. Гуменник проводит рукой по волосам, выдыхает, натягивает улыбку и идет к двери, чувствуя, как ноги еще слегка дрожат. За дверью оказывается Влад — с каким-то ярким, нелепым пакетом, из которого торчала горлышко бутылки, и с широкой, почти нахальной улыбкой, которая, казалось, освещала весь темный коридор. — Привеееет, — промурлыкал он, вваливаясь в квартиру без приглашения и легко обнимая друга за плечи, оставляя на его куртке запах уличного мороза и парфюма. — Прости, я опоздал, но что-то мне подсказывает, что я все равно первый. Петя сдержанно улыбается, скрывая дрожь в голосе, и кивает в сторону кухни. — Ну, не совсем. Там Коля на кухне готовит. — Ого, — Влад с интересом заглянул на кухню, где Угожаев с неестественно сосредоточенным видом пытался нарезать уже абсолютно ненужный больше базилик, делая вид, что ничего не произошло. — Коля, ты готовишь? Я думал, твой кулинарный потолок — это пельмени из магазина. — Я учусь, — буркнул Коля, не поднимая головы, и его голос был низким, недовольным. Петя увидел, как парень покраснел до корней волос, и это выглядело… невинно. Очень невинно для человека, который десять минут назад умолял кончить в него. — Круто! — восклицает Влад каким-то странным, неестественно радостным тоном, наклоняясь к кастрюле. — А соуса не слишком много? Мне кажется, его в три раза больше самой пасты. — Нормально, — тихо бурчит Коля, сжимая нож с такой силой, что у него белеют костяшки. — А смазка вам тоже для блюда? — с запредельной, садистской издевкой спрашивает Дикиджи, и тишину повисшую после его слов можно резать тем самым ножом что сжимает Коля. Петя замер. Он медленно, очень медленно повернул голову к Владу, чувствуя, как внутри него все холодеет. Влад стоял около плиты, опершись руками об столешницу, и смотрел на них с выражением довольного кота. В его руке все еще покачивался яркий дурацкий пакет, а указательный палец указывал на тумбочку рядом с плитой. Туда, где среди банок со специями и бутылки оливкового масла одиноко и вызывающе алел тот самый маленький флакон, забытый Петей после возвращения из спальни. Коля издал звук, похожий на сдавленный писк плюшевого медведя, и нож в его руке с глухим стуком опустился на доску. — Влад, — холодно произносит Петя, и голос его звучит как сталь. — В гостиную. Живо. — Ладно, — миролюбиво поднимает руки тот, но в его глазах пляшут черти. — Просто хочу, чтобы ты знал: Женя с Соней проиграли мне пятихатку. — Вы что, ставили ставки? — хмурит брови Петя, чувствуя, как внутри него растет глухое раздражение, смешанное с неверием. — Нет, — и Влад, не дожидаясь ответа, уходит в гостиную, оставляя хмурого Петю и красного, как помидор, Колю наедине, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов и запахом остывающего ужина.