Лес признал тебя, Хён

Месяц пролетел незаметно. Как ручей, что сменил русло после весеннего паводка. Дом, ещё недавно пахнувший сырой глиной и свежей корой, теперь пах иначе: травами, которые Феликс развесил под потолком, деревом, успевшим высохнуть и осесть, и чем-то ещё. Тем особым запахом, который Хёнджин называл про себя «запахом дома». Очаг, сложенный из речных камней, тянул дым в отверстие под крышей, и по вечерам они сидели перед ним, глядя на огонь и разговаривая о прошлом, о будущем, о том, как назвать птицу с переливчатой песней, которая свила гнездо прямо над их дверью. За этот месяц Хёнджин научился различать голоса деревьев, кончено не так, как Феликс, но уже мог сказать, когда берёза довольна, а когда дуб ворчит. Феликс, в свою очередь, освоил несколько человеческих привычек: например, пить отвар из кружки, а не из сложенных ладоней, и расчёсывать волосы каждый вечер. Косу он теперь заплетал сам. Получалось всё лучше, хотя Хёнджин всё равно иногда поправлял. Лес тоже привыкал к новому соседу. Звери больше не шарахались, когда Хёнджин проходил по тропе, птицы не замолкали при его появлении, а однажды к порогу их дома вышел старый барсук, посидел немного, глядя на огонь в очаге, и ушёл. Феликс сказал, что это знак уважения. Хёнджин просто растроганно молчал. Их дни текли размеренно: утром завтрак из ягод и кореньев, иногда кролик, которого Хёнджин добывал силками; потом работа по дому – подправить крышу, наколоть дров, собрать травы для отвара; вечером они читали книгу, сидя у огня, или просто разговаривали. Феликс засыпал первым, и Хёнджин каждый раз, прежде чем закрыть глаза, смотрел на него. На рассыпавшиеся по подушке белые волосы, на умиротворённое лицо. И думал, что это счастье. Простое, огромное, его. Однажды утром, когда Хёнджин возился с дверью, на поляну вышел Чонин. Он появился не бесшумно, как в прошлый раз, а с лёгким, нарочитым шорохом, давая знать о себе заранее. Его розовые волосы были собраны в высокий хвост, одежда чуть запылилась, а на плече висела холщовая сумка. Выглядел он уставшим, но довольным. Как путник, который наконец возвращается домой. — Решил зайти, — сказал он, улыбаясь. — Возвращаюсь в восточные леса. Дай, думаю, посмотрю, как тут у вас. Феликс, сидевший на пороге с пучком каких-то трав, вскочил и бросился к нему с такой радостью, будто встретил старого друга. — Чонин! Ты вернулся! Проходи, у нас теперь есть стол. И кружки. И даже вторая лежанка, если захочешь остаться на ночь. — На ночь не смогу, — эльф покачал головой. — Меня ждут. Но от чая не откажусь. Они сидели в доме втроём, за столом, который Хёнджин сколотил из остатков коры. Чонин пил травяной отвар, нахваливал строительство и рассказывал о своих странствиях. А потом, оглядев их и замечая то, как они сидят рядом, как их плечи соприкасаются, как взгляды то и дело пересекаются, вдруг улыбнулся иначе. Мягко, понимающе. — Я рад, — сказал он. — Правда, рад. Вы теперь вместе. Феликс смутился и опустил глаза, а Хёнджин, чуть поколебавшись, ответил: — Да. Вместе. — Вот и славно. — Чонин отставил кружку и поднялся. — А то я, помнится, в прошлый раз ушёл с ощущением, что здесь назревает буря. Теперь вижу, что буря прошла, осталось солнце. Хёнджин хмыкнул и отвёл взгляд. Эльф, заметив это, вдруг беззлобно рассмеялся. — Знаешь, я тогда ещё подумал, чего это ты на меня так смотришь. А потом понял. Ты ревновал. — Я не... — Ревновал, ревновал. — Чонин примирительно поднял ладонь. — Это нормально. Только зря. У меня вообще-то дочь уже есть. Феликс удивлённо вскинул голову, а Хёнджин замер с кружкой на полпути ко рту. — Дочь? — Да. Живёт с матерью в восточных лесах. Я как раз к ней и иду. — Эльф перекинул сумку через плечо и направился к двери. — Так что не стоило ревновать. Но мне было приятно. Значит, ты действительно дорожишь этим парнем. Когда он ушёл так же легко, как появился, только ветка качнулась, Феликс повернулся к Хёнджину и улыбнулся. — У него дочь, — сказал он. — Я слышал. — Ты ревновал. — Я тоже слышал. — Хёнджин вздохнул и, не выдержав, усмехнулся. — Ладно, ревновал. Прости. Дурак был. — Ты не дурак. — Феликс подошёл ближе и положил ладони ему на грудь. — Ты просто меня любишь. — Люблю. Очень. — Тогда не ревнуй больше. Ни к кому. Хорошо? — Хорошо. И он поцеловал его. Легко, почти невесомо, обещая больше, чем могли вместить слова. Вечер опустился на лес мягко, обволакивая поляну сумерками. Хёнджин разжёг очаг, и комната наполнилась тёплым, дрожащим светом. Феликс сидел на лежанке, подобрав под себя ноги, и смотрел на огонь. Что-то в нём изменилось за этот месяц. Не внешне, а в том, как он держался. Исчезла та пугливая настороженность, которая была в первые дни. Хёнджин сел рядом, не нарушая молчания. Так они и сидели, глядя, как пляшут языки пламени, слушая, как потрескивают дрова, как ветер шуршит листвой за стенами. В комнате было тепло, и тишина между ними была не пустой, а наполненной, глубокой, как дыхание леса. И Феликс первым нарушил её. Он просто протянул руку и положил ладонь поверх руки Хёнджина. Жест был простым, привычным, но сегодня в нём чувствовалось что-то иное. Может быть, дело было в том, как задержались его пальцы. Может быть, в том, как он повернул голову и посмотрел на Хёнджина долгим, изучающим взглядом. — О чём ты думаешь? — спросил Хёнджин. — О тебе. О том, как странно устроена жизнь. Когда-то я не знал, что такое ревность. Не знал, что такое любовь. Не знал, что можно жить не одному, а с кем-то. А теперь знаю. И это как будто я прожил целую жизнь за все ог время, что я с тобой. — Может, так и есть. — Хёнджин перевернул ладонь и переплёл их пальцы. — Ты тоже изменился. Ты больше не прячешься. — Потому что не от кого прятаться. — Феликс чуть качнулся вперёд, сокращая расстояние между ними. — Ты здесь. Ты мой дом. А дома не прячутся. Они замолчали снова, но теперь молчание было другим, заряженным, трепещущим, как воздух перед грозой. Хёнджин чувствовал тепло его руки, видел, как отражается пламя в его глазах, как чуть приоткрыты губы. И что-то внутри него, то, что он так долго сдерживал, вдруг перестало помещаться в грудной клетке. Он не спрашивал разрешения. Просто наклонился и коснулся губами его губ. Медленно. Нежно. Давая время отстраниться, если тот не готов. Но Феликс не отстранился. Он ответил сразу, без колебаний, словно только и ждал этого момента. Его ладонь легла на щёку Хёнджина, а другая на плечо, притягивая ближе, теснее, пока между ними не осталось ни сантиметра. Поцелуй был долгим, но не жадным, скорее изучающим, как будто они впервые по-настоящему пробовали друг друга на вкус. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, и Феликс тихо, почти неслышно рассмеялся. — Что? — спросил Хёнджин. — Ничего. Просто... я столько раз представлял это. Как ты целуешь меня. Вот так. Не так, как обычно... А теперь это происходит, и это лучше, чем я думал. — Ты представлял? — Каждую ночь. — Феликс смотрел на него открыто, без тени смущения. — Ты лежишь рядом, тёплый, и от тебя пахнет домом, а я не мог уснуть, потому что думал: а что, если повернуться? Что, если прижаться ближе? Что, если... Он не договорил. Хёнджин поцеловал его снова, на этот раз глубже, смелее, чувствуя, как пальцы Феликса скользят по его затылку, путаясь в волосах. Огонь в очаге догорал, тени становились длиннее, и комната погружалась в мягкий полумрак. Они не разрывали поцелуя, пока пальцы Хёнджина не нашли край его одежды и не потянули вверх. Феликс помог ему, приподнявшись, и ткань с тихим шорохом опустилась на пол. Хёнджин на мгновение отстранился, чтобы стянуть свою рубашку, и когда их тела снова соприкоснулись – кожа к коже, тепло к теплу – Феликс тихо, прерывисто выдохнул ему в плечо. — Вот так, — прошептал он. — Вот так, как сейчас. Я думал об этом. Что ты будешь тёплым. Что у тебя будет сильно биться сердце. Что я буду чувствовать каждое твоё движение. — И как? — Хёнджин провёл ладонями по его спине, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как позвоночник выгибается навстречу. — И мне это до дрожи нравится, Хён. Хёнджин целовал его шею, плечи, ключицы, каждое светлое пятнышко на коже, и Феликс отвечал, сначала робко, потом всё смелее, находя руками его плечи, его грудь, его живот. Он изучал тело Хёнджина так же, как изучал когда-то его запах. Внимательно, жадно, но бережно. Проводил кончиками пальцев по шраму на плече, по рёбрам, по животу, и от каждого прикосновения Хёнджин вздрагивал. — Тебе нравится? — спросил Феликс. — Очень. Продолжай. И он продолжил. Его руки скользили всё ниже, неуверенно, но настойчиво, и когда Хёнджин тихо застонал, прикусив губу, Феликс замер на мгновение, а потом улыбнулся. — Я запомню этот звук, — сказал он. — Я хочу слышать его ещё. Хёнджин не ответил словами. Он опрокинул его на лежанку, нависая сверху, и глубоко поцеловал, жарко, стирая границы между ними. Их тела двигались вместе, находя общий ритм, и каждое прикосновение отзывалось новой волной дрожи. Феликс выгибался навстречу, цеплялся за его плечи, шептал его имя то тихо, то громче, и от этого шёпота у Хёнджина кружилась голова. Он вёл. Медленно, осторожно, давая время привыкнуть, и когда их тела наконец слились, оба замерли, потрясённые остротой ощущений. Феликс вскрикнул, но не от боли, а от полноты чувств, от ощущения заполненности где-то внизу живота, и Хёнджин замер, давая ему мгновение. — Ты как? — прошептал он, касаясь губами его виска. — Не останавливайся. — Голос Феликса дрожал, но был твёрдым. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. И Хёнджин продолжил двигаться. Медленно, глубоко, ловя каждый его вздох, каждый стон. Феликс отвечал, подавался навстречу, обхватывал его ногами, притягивая ближе, глубже. Их пальцы переплелись, и Хёнджин чувствовал, как ногти Феликса впиваются в его ладонь. Не от боли, а от избытка чувств. — Я... я не могу больше, — выдохнул Феликс. — Хён, я... — Я здесь. Я с тобой. Вместе. И мир сузился до одной точки. Феликс громко вскрикнул, открыто, забыв о том, что их может услышать все живое в этом лесу, и Хёнджин последовал за ним мгновением позже, уткнувшись лицом в его шею, заглушая собственный стон о его кожу. Они замерли, всё ещё сплетённые, всё ещё дрожащие, и ночь за стенами дома стала свидетельницей того, о чём будут шептаться даже деревья. Потом, когда дыхание выровнялось, Феликс пошевелился первым. Он провёл пальцами по влажному лбу Хёнджина, убирая прилипшие волосы, и тихо сказал: — Теперь я понимаю, почему нимфы так забвенно об этом шептались вечерами, придаваясь мечтаниям. Хёнджин слабо усмехнулся и поцеловал его в висок. — Я люблю тебя. — Я знаю. Я чувствую. — Феликс прижался к нему всем телом. — И я люблю тебя. Так же сильно. Так же навсегда.