Зарисовка по книге «Натянутые струны»

В телефонной трубке раздавались протяжные гудки. Державин нервно ходил по комнате, то останавливаясь у окна и глядя на спокойную, уже почти привычную улицу, то ускоряя шаг и бесцельно прогуливаясь до кухни. Он словно искал в квартире собеседника, нервно ожидая, пока ему бы ответили — был повод. И повод весомый. С каждой новой паузой Роману становилось всё более волнительно, и он сомневался, с нетерпением переминая в пальцах бархатную коробочку. Но наконец на другом конце провода послышался слабый шум. — Алё? — Алло, мам. Ты как? — Ох, Рома! Я уже думала, потерялся в этой вашей Германии! Забыл русский язык… — Да ну, — он ласково хмыкнул, — я же звонил тебе на прошлой неделе. — Звони чаще! — в её словах совсем не слышалось укора. Так, только шутки, которые имели в себе долю правды. — Ты лучше расскажи, что там у тебя. Как ты? Как Стефан? Она знала. Знала уже почти как год: Державин рассказал ей всё, когда они собрались переезжать в Германию, привёз Трея в Петербург, познакомил… и признание в том, что они были вместе, прошло неожиданно лучше, чем он себе представлял. Конечно, мама плакала, отрицала, задавала неловкие вопросы, ведь была от этого далека и многого не понимала, но со временем приняла его таким, каким он был. И стоило только позвонить ей по приезде в Нюрнберг… как её невозможно было узнать — она разобралась в этой теме куда лучше, чем сам Роман. Она шокировала их обоих своими знаниями, активизмом и слегка чрезмерной поддержкой — это умилило, но Стефан и Державин предпочитали не разглашать о своих взаимоотношениях. Поэтому Анне пришлось сбавить обороты. — Да… да хорошо, отлично. Он на репетиции сейчас, сегодня важный концерт. Решается ситуация с рекомендацией в берлинский оркестр. Либо он, либо ещё какой-то дирижёр. — М-м, понятно. Его сто процентов возьмут. А ты? Работу ещё не нашёл? — Мам, — Державин встал у окна спальни, глядя на соседний многоквартирный дом, — какая работа? Только разве удаленно. Я же пока по учебному внж. Мне бы сначала язык подтянуть, а уже потом… — Удобно ты устроился, конечно! Нахлебник. Они рассмеялись, и Роман отрицательно помотал головой, хотя никто его не мог видеть. — Ничего, я делаю успехи… — он умолк, вдруг чётче ощущая бархатную коробочку в своей руке. Только сейчас Роман вспомнил про то, почему вообще звонил. — Мам, тут… такое дело. В общем, я очень долго думал и решил, что… ну… хочу сделать ему предложение. В трубке повисла тишина — Державин испугался собственных слов, замерев. — Приём? Анна шумно выдохнула, заставляя прислушаться к звукам тщательнее: не хотелось, чтобы она плакала, даже если от счастья. — Рома, ты серьёзно? Правда? — Да, серьёзно. Я кольцо купил… — Ну-ка покажи! Прямо сейчас, давай! — Не сбрасывай, — он зажал телефон плечом у щеки, судорожно открывая тёмно-красную коробочку. Рома выбрал цвет специально, ведь Стефану нравилось… — Быстрее! — Сейчас, — бросил он в трубку, с крайней осторожностью фотографируя простое серебряное кольцо с мелкой гравировкой витиеватых узоров, а после отправил изображение Анне в чат. Оно пришло с задержкой… — Ну, как оно? — Державин вернул телефон к уху, разглядывая коробку в тишине ожидания. Каждый раз, когда он на неё смотрел… ему становилось не по себе: не в плохом смысле. Сразу же подкашивались ноги, в горле возникал ком, мысли путались, и единственное, что среди них было различимо — это страх одного слова. Слова «нет». Может, он… не хотел, чтобы об этом знали коллеги, соседи, его родители, в конце концов? Им он не говорил. Не говорил вообще ничего, кроме того, что возвращался из России с «другом», ведь они бы уж точно не одобрили. — Прелестное, — наконец донеслось в звонке. Тон мамы смягчился, а её голос стал подрагивать от переизбытка чувств. — Это что же… мой мальчик женится? Господи! — Ещё не женюсь. Вдруг он не готов?.. — Тьфу, ну тебя! Он скажет «да», я уверена! Как тебе можно отказать? Стефан любит тебя, очень любит. Мне одной встречи хватило, чтобы всё понять. И он готов! Ты где-нибудь видел таких ответственных людей, как он? Ой, слушай, а когда ты собираешься?.. Державин сглотнул, одним движением закрывая коробку. — Сегодня. — Сегодня?! — вскрикнула от удивления она. — Почему ты мне раньше не сказал?! Роман отошёл прочь от окна, проходя мимо тумбочки, на которой в творческом беспорядке лежали и ноты, и книги, а ближе к стене стоял стакан с остывшим чаем, который он забыл вылить. — Ну, я не хотел, чтобы ты переживала, — Державин присел на край своей половины кровати. — Лишний стресс ни к чему. — И какой у тебя план? Ты же не собираешься делать это дома, м? — требовательно спросила она. — За такое голову оторву. — Нет конечно! В общем: Стефан отыграет концерт, его возьмут в берлинский оркестр, мы поедем праздновать в ресторан, а там уже… Сильно банально? — Ну-у, в самый раз, — протянула через некоторую паузу Анна. — Что значит «в самый раз»? Мне нужно, чтобы всё было идеально! Или, по крайней мере, хорошо… — Господи, Рома! Он согласится в любом случае! Державин выдохнул, откладывая коробку на заправленное одеяло, и волнительно протёр ладонью лицо. — Думаешь? Я боюсь, что либо тороплю, либо тяну! И я даже не знаю, что говорить… Мама горько усмехнулась, судя по звукам, перемещая телефон из одной руки в другую. — Ну как «что»? Скажи о том, как сильно его любишь, как хочешь быть рядом, как переживал. Только про консультацию со мной ни слова. И не строй из себя кого-то вычурного, у тебя плохо получается. Будь собой! — Я постараюсь, — Роман взглянул на экранное время, тяжко вздохнув. — Ладно, мне собираться пора. — Давай. Всё получится, жги! Я тебе позвоню ещё! Не волнуйся! — Давай, мам. Люблю. Звонок завершился — Державин тотчас же бросил телефон куда-то в сторону, бухнувшись спиной на матрас. Было страшно вставать, страшно делать хоть что-то, что приближало его к роковому моменту. Рома думал над этим уже долго, очень долго: больше четырёх месяцев он всё подбирал лучший случай, но каждый раз что-то шло не так. Он изо всех сил старался сделать этот момент запоминающимся, «идеальным»… как наверняка хотел бы Стефан. Державин порой боялся не соответствовать той планке, которую задавал Трей — она была высока, выше, чем он когда-либо мог достичь. Для него хотелось самого лучшего, и ради этого Рома был готов пойти на многое. Повернув голову, он взглянул на коробочку, лежащую рядом — всю жизнь Державин боялся этого. Боялся ответственности. Ему до сих пор было стыдно перед Таней, бывшей девушкой, за то, что повел себя тогда как мальчишка, как последний дурак, и всё пропустил, а у неё кончилось терпение. Нет, Рома уже давно её не вспоминал, не жалел о расставании, не скучал — он просто не хотел совершать тех же ошибок со Стефаном. С человеком, с которым он искренне желал провести всю свою жизнь. В очередной раз тяжело вздохнув, он через силу поднялся на ноги, начиная собираться — стоило выглядеть безупречно. Державин распахнул дверцы шкафа, оглядывая вешалки, и почти сразу достал классическую белую рубашку, свежую, выглаженную им вчера, затем бурый пиджак, штаны того же цвета и, наконец, бордовый галстук. Теперь он редко носил костюмы в отсутствии постоянной работы из-за трудностей интеграции, но Трею это нравилось. В принципе, ему нравилось всё на нём, однако подобное — особенно. Он намеренно торопился, ведь вечно опаздывал: ходил от вещи до вещи быстрее, чем обычно, по десять раз проверял цифровую копию билета в галерее, коробочку в кармане брюк. Ему всё казалось, что он что-то забыл. Причесавшись у зеркала в прихожей, Роман взял ключи, деньги, и напоследок кивнул своему отражению, будто это помогло бы переживать меньше. Машина, увы, была у Стефана — он торчал в филармонии с самого утра и не мог отлучиться, чтобы забрать его. Ему пришлось положиться на общественный транспорт. Автобус пришёл с опозданием, под вечер забитый до отказа: пассажиры стояли, прижавшись к стенам и силясь удержаться за поручни — в метро наверняка была та же ситуация. Он еле протиснулся туда, встав у самой двери. Каждую остановку ему приходилось выходить, но это отчасти было плюсом, некой передышкой. Всю тесную поездку Роман прятал в руке коробочку с кольцом, чтобы она ни в коем случае не выпала, чтобы ничья рука не захотела её взять: естественно, он понимал, что это была уже излишняя паранойя, но Роман не мог иначе. Всё сегодня казалось ему опасностью, которая могла испортить его планы. Державин вышел на ближайшей к филармонии остановке, вдыхая свежий воздух вечереющего Нюрнберга. Смеркалось, зажигались фонари, а машины, спешащие из центра домой, образовывали пробки. Ему повезло добраться сюда относительно быстро… Тем не менее, медлить не стоило — до начала оставалось двадцать минут. Роман прибавил ходу, от нечего делать разглядывая вывески на немецком. Пока ему было тяжело, но основы он понимал: интенсивный языковой курс делал свое. Теперь Державин мог перевести почти все эти названия, мелькающие по сторонам: кафе, булочные, аптеки, цветочные магазины… слова складывались для него в понятные образы, и это приносило странное удовольствие. Вдруг он остановился, обернувшись на цветочный магазин, мимо которого только что прошёл, и в голову ему пришла закономерная идея. Роман знал, что они оба договаривались не дарить друг другу цветы, а особенно после выступлений, но не смог устоять. Всё-таки, даже несмотря на такое обещание, Стефану наверняка было бы приятно — Державин знал это. Он поднялся вверх по невысокой лестнице, и над ним прозвенел дверной колокольчик. Всё в этом компактном, но уютном помещении было заставлено вазами, стеклянными и глиняными, подарочной атрибутикой. Пахло чем-то горьковатым, будто свежескошенной травой. Рома не остался там надолго. Разговор с флористкой оказался проще, чем он ожидал: она, поняв, что Державин был далеко не местным, не стала давить. Его выбор сошёлся на белых эустомах — нежных, красивых, долгоживущих цветах. Букет, упакованный в бумагу, не был пышным или дорогим, нет: Роман взял всего несколько штук, попросту в знак внимания. Он торопливо вышел, бережно неся эти цветы в руках, и наконец направился к филармонии. Сердце громыхало в груди всё сильнее с каждым новым шагом, в нём росли нетерпение и вместе с тем ужасная тревога — ноги подкашивались сами собой, внизу живота поджимало, и Державин не мог с этим ничего поделать. Мысль о том, что он вот-вот бы увидел Стефана, медленно сводила с ума. Высокое, тёмное, обрамленное лепниной здание с широкими арочными окнами впустило его в свои большие двери. В фойе было уже много людей: они только начинали постепенно рассаживаться по своим местам. Он, чувствуя, как внутри кольнула привычка, слегка опустил цветы в руке, чтобы они не выделялись. Державин, оглянувшись по сторонам в поиске знакомых ориентиров, прошёл вглубь, предъявил билет, а после свернул в первый попавшийся коридор — здесь уже почти никого не было. И чем дальше он проходил, тем меньше становилось гостей, пока они вовсе не пропали. Он помнил, куда идти: Стефан показывал ему здание как будущему работнику, в том числе и свой кабинет… До него оставалась пара поворотов, как вдруг из-за угла вышел именно он. Не резко, без намерения напугать, но Державин ярко ощутил, как его сердце остановилось и после застучало с удвоенной силой. Он судорожно убрал букет за спину, ведь всё-таки планировал подарить его после выступления. — Рома? Привет. Я думал, ты уже в зале… — удивленно проговорил Трей на ходу, оглядывая его с явным беспокойством и нервно поправляя бабочку на своей шее. Казалось, сейчас Стефану было не до него: он выглядел взволнованным, сконцентрированным лишь на одном — на повторении партии. — А, да… я решил проведать тебя. Поднять настроение! Ну, как ты, Фени? Готов порвать всех? Державин выпрямился, пытаясь заслонить собой цветы, но Трей всё уже увидел. На его лице медленно проступило понимание, и он нахмурился в сомнениях. — Ром, — Стефан стал говорить тише, с легкой паникой заоглядывался по сторонам, пусть и знал, что их бы не поняли, да и не увидели бы, — я же просил… Не стоило. — Извини, я хотел подарить уже после. Сюрприз!.. Я, ну… просто я подумал, что тебе бы понравилось. Трей, удостоверившись, что в коридоре не было ни души, сорвался с места, зовя его за собой кратким прикосновением к плечу. — Мне нравится, правда, просто… тут мои коллеги. Ты же знаешь, я не хочу, чтобы они лезли в нашу личную жизнь… Слова Стефана кольнули его в самую душу, но Державин понимал: он был напряжен. Наверно, не стоило вовсе тревожить его. — Прости… Он смиренно покивал, коря себя за собственную глупость. Да, Трей ведь говорил. Говорил миллион раз. — Schatz, — Стефан остановился, где вновь было пусто, ведь не мог слушать то, как Державин извинялся за свой же подарок. Его тон стал нежнее, и он на секунду посмотрел Роману в глаза. — Это ты меня прости, я сейчас… на нервах. Мягко сказать… Я очень переживаю за этот концерт. После он виновато увёл взгляд в сторону, рвано выдыхая. — Стеф, ну-ну, — Державин отрицательно помотал головой и ласково огладил его по плечу, ведь знал, что он не желал его обидеть. — Да ты порвешь своего конкурента! Просто в лоскуты. Ты всё знаешь, всё умеешь, лучше тебя нет никого. Трей смущённо улыбнулся ему, и его плечи слегка расслабились. Он, секундно метнув взгляд на его лицо, потянулся к букету, теперь уныло висящем в руке Державина. Рома тотчас же встрепенулся, робко приподняв эти белые эустомы перед собой, чтобы он мог посмотреть. — Красивые, — Стефан умиленно усмехнулся, приблизив его руки с букетом к себе, и в его влюблённых глазах мелькнула теплая искра. После он пригнулся, чтобы уловить тонкий аромат. — Спасибо большое, Ром. Я не ожидал. Его улыбка тотчас же заставила Державина растаять: он глуповато хмыкнул, глядя на него искренне, с любовью. Наконец ему начало казаться, что всё шло по плану. Однако в коридоре послышались шаги. Трей спешно отпрянул от него, почти оттолкнул, перепуганно вглядываясь вдаль. Державин поначалу даже не успел осознать, куда делось всё тепло, но как только перевел свое внимание туда, куда смотрел Стефан, то сразу понял. В их сторону ровной, уверенной походкой шёл мужчина в дорогом на вид костюме. Было неясно, откуда он возвращался, ведь впереди был лишь тупик и кабинеты, в том числе кабинет Стефана. Но понятно стало одно — он заметил их и приближался. Роман оглянулся на Трея в поиске объяснений, всего застывшего. Ему хватило пары секунд для того, чтобы понять по его напряженному виду, что этот человек был кем-то, кого Трей сейчас крайне не хотел видеть. Неужели конкурент? — Ах, Фане! Добрый вечер, — начал неизвестный на немецком, учтиво улыбаясь. Державину сразу не понравилось в нём всё: и выдавленная вежливость, и нарочито позитивный тон, и чересчур педантичный вид. Он вновь убрал букет из виду, отчего враз почувствовал на себе оценивающий взгляд этого человека. — Добрый вечер, — сдержанно ответил Трей, распрямив плечи. — Ну что, Вы подготовили третью симфонию Брамса? Ох, сложная вещь… Не потеряйте пульсацию в части аллегро, — он довольно ухмыльнулся, будто подбадривающе, но небрежно похлопал Стефана по спине. Трей весь сжался, но вытерпел, стиснув зубы. — Конечно, Нейман. Не переживайте за меня, — он хотел огрызнуться в ответ, однако не мог себе такого позволить, лишь вновь поправив на своей шее бабочку. — Что Вы, я и не собирался, — тот оглядел Державина с головы до ног и покривил лицом. Роман для него — всего лишь какое-то недоразумение. — А это… Ваш друг? Цветы он, надеюсь, не Вам принёс, ха-ха? Державин знал его секунд десять, понимал в его быстрой речи не всё, а кровь уже закипала. Он перебил Стефана, только собирающегося ответить. — Ему, — он уверенно кивнул, глядя прямиком в лицо Нейману. Но тому было плевать. — Разве я не могу его поздравить? Его немецкий звучал неотесанно, даже грубовато, и это сразу привлекло к себе внимание Неймана. Трей тотчас весь сжался, ожидая самого худшего. — Поздравить? С чем? — он хмыкнул с нарочитым непониманием, пожав плечами. — С победа. Победой, — Роман запнулся. — Ну-с… это мы посмотрим, — прошипел тот. — Она будет за лучшим. Не ударьте в грязь лицом, Фане! Он оставил за собой легкую усмешку, а после продолжил свой путь… прямиком в концертный зал. Трей не ожидал, что Август бы тоже присутствовал здесь, следил за выступлением. Но до этого вполне можно было догадаться — Нейман любил нервировать Стефана своим навязчивым присутствием. Особенно в самые ответственные моменты… — Кто это? — спросил Роман из тишины, оглядываясь на Трея. — Это… концертмейстер моего оркестра, пианист. Претендует на мое место дирижера, из-за него теперь между ним и мной выбирают... Я тебе как-то на него жаловался, кажется… Стефан стал шагать в сторону своего кабинета, подзывая Державина за собой. — Точно, это он! Вот же мразь. — Не надо так. Человек просто хочет карьерного роста. — Мне он не понравился. Похоже, змея та ещё, — Роман продолжал гнуть свою линию, пытаясь поднять Трею настроение. — Но ты его уничтожишь. И методы Державина всегда действовали: Стефан не смог остановить своей усмешки, покачав головой. — Ладно, может, ты и прав. Я очень сильно постараюсь… Однако он, кажется, будет наблюдать. — И что? Значит, он увидит, что не ровня тебе. Стефан почувствовал лёгкое и подбадривающее касание руки Романа до своей спины, отчего на его лице расплылась нежная улыбка, и он чуть обмяк. — Хорошо… Идём, поставим цветы в воду. Оба свернули в его кабинет, находящийся в конце длинного коридора за массивной дубовой дверью. Внутри было просторно, но довольно уютно: высокие потолки с лепниной, узкое окно, выходящее в сторону парковки, увешанные портретами композиторов и наградами стены — всё это Державин уже видел. Однако московский кабинет Трея, оставшийся в прошлом, до сих пор казался ему роднее. Но вернуться они не могли, да и не хотели. Стефан пропустил его вглубь помещения, по привычке закрывая за собой дверь. Всё здесь, как и всегда, пребывало в организованном порядке — Трей не любил бардак и приучал собранности Державина. Он отошел к шкафчикам, выискивая в них хоть какой-нибудь сосуд, однако после увидел вазу на подоконнике. В ней еще оставалась вода — Стефан переставил её на стол, вновь подходя к Роме, но ненадолго. — Давай… — он аккуратно забрал у него цветы, помещая их в сосуд, и стал тревожно поправлять лепестки, словно хотел отвлечься от собственных мыслей. — Спасибо еще раз… Правда спасибо. — Пустяки, — Державин мягко улыбнулся, наконец имея шанс подступиться к нему ближе. Однако время поджимало, и уже совсем скоро Трею пришлось бы выходить на сцену. — Стеф. Он мягко дотронулся до его плеча, разворачивая к себе, а затем взял его ладони в свои. — Всё получится. Наплюй ты на этого выскочку, играй для себя. Кайфуй! — он шутливо, но ласково хмыкнул, пожав плечами. — Ты знаешь симфонию Брамса вдоль и поперек. Да, она сложная, да, там легко сбиться. Но ты ведь маэстро! Трей вздохнул, поднимая на него свой немного смущенный взгляд. — Я-то? Маэстро? — Да! Для меня ты — самый лучший дирижер на свете. И не только дирижер, конечно… Они оба коротко и тихо рассмеялись, и Стефан медленно поднялся рукой к его галстуку, а после и к лицу, притягивая к себе. — Ты льстец… — Ничуть. Трей прикоснулся к его щеке самыми кончиками пальцев. Его взгляд скользнул по лицу Романа, останавливаясь на изгибе губ, и после перешел к глазам, излучающим любовь. Державин умолк, чувствуя, как дыхание Стефана стало ближе, как его рука мягко коснулась затылка. Поцелуй обдал обоих теплом — он длился всего пару секунд, но этого хватило, чтобы напряжение, скопившееся за день, ушло. Временно, конечно, однако это дорогого стоило. Стефан нехотя отпрянул. Он вновь вздохнул, выражая явное нежелание уходить, но времени оставалось всё меньше: ему нужно было оказаться за кулисами чуть заранее. — Я буду на тринадатом месте седьмого ряда, — словно поняв всё по одному лишь его лицу, вдруг добавил Державин. — Помашешь мне? — Ну Ром. Не могу. — Ай, ладно-ладно, — он последовал к двери за Треем, взявшим со стола ноты. — Только помни: я твой главный фанат! Вообще всегда. — В этом я не сомневаюсь, — усмехнулся Трей, кратко цемнув Рому в скулу перед выходом в коридор. — Люблю тебя. Державин почувствовал, как что-то тёплое и приятное разливалось в груди, когда провожал его взглядом. Трей на секунду обернулся, улыбнувшись ему, а после скрылся за поворотом, и Роман тотчас же растаял. Он не мог выразить словами, насколько любил его и не представлял, как бы говорил всё это… сегодня вечером. Подобная мысль заставила его перевести дух, протереть лицо ладонью и двинуться прямиком в зал. Зрители уже заняли свои места: откуда-то из-за кулис доносился протяжный звук настроя, а в самом же просторном помещении стоял гул сотен голосов, шорох программок и редкий кашель. Извиняясь за причиненные сидящим неудобства, Роман протиснулся сквозь бархатные кресла на седьмой ряд, усаживаясь по купленному билету. Державин, ощущая, как громко стучало сердце, волнительно нащупал в кармане коробочку — она всё так же лежала нетронутой и обжигала своим присутствием бок. Он даже не обратил внимания на своих соседей, глядя исключительно вперёд — совсем скоро музыканты уместились по своим позициям, погас свет большой люстры, а прожектора направились на сцену. И вышел Стефан: Рома невольно вытянулся к нему навстречу, с благоговением следя за каждым его шагом. Трей встал посередине, внимательно оглядел зал под громкие аплодисменты и кивнул в сторону Державина — по крайней мере, так ему показалось. А после он повернулся, легко взмахнул палочкой, и оркестр вступил. Стефан руководил звуком так, как делал всегда — мастерски, давая внятные, но сдержанные жесты, указывая темп, пульсацию, ауфтакты и громкость. По единой его команде медные духовые затихали, давая пространство струнным — одно из сложнейших произведений звучало в руках Трея так, словно он не прикладывал к этому никаких усилий. На самом деле же он считал. Считал такты, не сбиваясь ни на долю, словно метроном. Разум его не замолкал даже в паузах, которые, если бы он пропустил или ускорил, разрушили бы всю композицию, ведь каждая часть симфонии завершалась на пианиссимо — то есть мягким снятием, угасанием, не прощающим ошибок: здесь их нельзя было сгладить, как в грандиозных финалах Бетховена. Всё оставалось на виду. Первая часть симфонии пролетела незаметно, переходя во вторую, а после в третью: и музыканты, и Стефан уже были измотаны сложностью Брамса, но не показывали вида. От одного лишь наблюдения у Державина начала побаливать голова — он внутренне благодарил вселенную за то, что был всего лишь зрителем. И, наконец, начался последний фрагмент — аллегро. Плечи Трея заметно напряглись, взмахи рук стали жестче, но были вынуждены оставаться крайне мелкими. Одно неверное движение, и тромбоны рявкнули бы слишком громко, один промах… и он бы потерял пульсацию, запутавшись в полиритмии — столкновении нескольких ритмических групп. Одни инструменты играли триоли, другие — синкопы, дуоли… Стефан хоть и десятки раз репетировал это проклятое место произведения, но уткнулся взглядом в партитуру. Так было надежнее. Внимательно читая ее, он заметил что-то странное — пометку по более раннему отсчету ауфтакта, которой прежде там не было. Но заметил он её уже слишком поздно, последовав написанному по инерции, по привычке: Трей сбился. Он осознал это, и в ту же секунду его всего обдало мерзким холодом, а сердце громко застучало в груди, разгоняя в нём панику. Стефан изо всех сил пытался выровнять темп, найтись в партитуре, но неизвестных штрихов на ней становилось все больше. За контрабасами споткнулись скрипки, за скрипками — духовые… Обычному слушателю, возможно, это показалось бы авторским решением. Либо обыватель вовсе бы не заметил перемен, но разбирающийся в музыке человек, человек с хорошим слухом!.. Скрипки разошлись с духовыми, и одни только контрабасы продолжали гнуть свою линию — вся аккуратно выстроенная композиция, которую Трей репетировал столько времени, на которую он потратил столько сил… начала сыпаться, как карточный домик. И всё из-за глупой привычки читать ноты, любые пометки к ним на лету. Они только множились, постепенно превращая партитуру в полный бред — Стефан не мог написать такого. Не мог! Он помнил, что всего этого не было здесь, ведь перепроверял листы тысячу раз! Трей ощущал, как ему становилось хуже и хуже, страх овладевал им, пока он отчаянно пытался исправить положение. Полностью уйдя от напечатанных нот, Стефан стал складывать оркестр по кусочкам. И всё это по памяти — сперва он затишил медные и деревянные духовые, после задал новый ритм скрипкам, чтобы они могли подстроиться под бас. Звук стал постепенно выравниваться, каждая секция восстановила утерянный темп, но оттого Трей не стал спокойнее. Он знал: это провал. Незначительный, но провал. Место в Берлине ему больше не светило. Державин слышал всё, абсолютно всё, отчего крепко вжался в сиденье, нервно задергав ногой. Промах Стефана — равно его промах. Ему только начало казаться, что вечер прошел бы удачно, но… такого Роман явно не предвидел. Трей ведь не мог совершить такую странную ошибку. Он никогда не выпадал из процесса! А тут будто… его подменили. Весь остаток концерта Державин не мог усидеть на месте. Он то прислонялся к одному подлокотнику, то к другому, то ерзал от волнения, то надолго замирал, ведь не имел понятия, что требовалось делать дальше. Отменять планы, разделять со Стефаном траур? Но он готовился к этому так долго! Страх возрос в нем до катастрофических пределов, однако Роман не желал ничего менять этим вечером. Стоило попробовать. Кто знал: выдался бы еще такой шанс? Как только Трей завершил выступление резкими и громкими выпадами инструментов, как полагалось любой симфонии, развернулся к залу и стал кланяться под вялые аплодисменты, Державин вскочил с кресла. Параллельно хлопая оркестру, он спешно вышел в коридор, а после взлетел к двери, ведущей в кулисы. Дирижер по правилам всегда уходил первым, и Трея удалось поймать тотчас же, как он покинул сцену. Они столкнулись прямиком там, на пороге. Их взгляды встретились — Роману не потребовалось и слова, чтобы понять, что чувствовал Стефан. Он был бледен, измотан и шокирован, словно вот-вот упал бы в обморок. Трей будто еще не до конца осознавал, что произошло, сжимая в своих руках предавшую его партитуру. Державин так и застыл, глядя на него — он совсем не знал, что стоило говорить, как действовать. Нужные ободряющие слова никак не приходили на ум, из-за чего Роман боялся сделать только хуже. — Стеф, ну… — он аккуратно подступился ближе, еле заметно похлопав его по плечу, будто Трей мог вдруг распасться на кусочки. — Ты… как? — Как? — вдруг монотонно, вяло и тихо переспросил он. — Это, мать его, позор… Стефан старался не ругаться и приучал к тому же Рому. Слышать даже подобное от него было странно. Это никогда не предвещало ничего хорошего. Послышалось, как музыканты стали собирать инструменты и удаляться в кулисы, направляться к тому же выходу, где стояли они. Державин, собравшись с духом, отвел Трея чуть в сторону, в коридор. — Что там случилось?.. — Я… я не понимаю, — начал он, оперевшись одной рукой на стену. — У меня в нотах… были какие-то бредовые пометки, которых я не помню. Я не мог такого написать… Роман слушал его крайне внимательно, плавно меняя выражение своего лица от каждого сказанного им слова. — В смысле? А как тогда… — Я не знаю, — выдохнул Трей, опустошенно глядя на закрытую партитуру. — Я.. я просто прочитал их по привычке и даже не задумался. Я проверял листы сто раз, и ничего подобного там не было… Он обессиленно раскрыл ноты, дрожащими руками перелистывая страницы. — Я же знал, знал все наизусть! Зачем только посмотрел… Я всех подвел, Боже… — Не надо так. Это с каждым бывает, ты не виноват. Ты же не знал, что так выйдет! Коридор стал быстро наполняться выходящими из зала зрителями вперемешку с музыкантами — кто-то проходил мимо них, кто-то бросал сочувственный, либо осуждающий взгляд, а кое-кто… направлялся прямиком в их сторону. Критики. Трей не замечал их, пытаясь отыскать в листах нужное место, но Роман понял — нужно было уходить, пока они не достигли их. Без лишних слов о выступлении все было уже и так ясно. — Стеф, двигай, — Державин потянул его, все еще дезориентированного, за собой. Идти в кабинет забирать цветы не было смысла, так как их бы нашли, потому они направились на выход, пробираясь сквозь толпу. И где-то в ней Трей почувствовал на себе злорадствующий взгляд Неймана: больше не осталось сомнений, что он был к этому как-то причастен. Однако мысль защитить себя, попытаться как-то доказать то, что его подставили, достигла Стефана уже тогда, когда они с Ромой оказались в машине. Державин уселся за руль, волнительно выдыхая в полной тишине — сегодня повел бы он. Слова комом застряли в горле, мысли застопорились лишь на одном вопросе: как вернуть вечер в прежнее русло? Оба молчали, не зная, что требовалось говорить. Стефан медленно развернул партитуру на том роковом месте, всматриваясь в надписи. — Это даже не мой почерк… Роман тут же потянулся ближе, чтобы удостовериться. — Н-да… не твой. И что это значит?.. — Я… не могу в таком обвинять людей, но, мне кажется, это дело рук Августа. Конкурента. Трей говорил обессиленно и безынтересно, а Державин не мог скрыть своего возмущения, ударив ладонью по рулю. — Я же говорил, что он та еще змея! Как знал! Он наверняка тогда шел прямо из твоего кабинета. На экспертизу почерк, может, подадим? — А смысл?.. С этим, мне кажется, не станут разбираться, ведь виноват все же я. Почему я вообще прочитал эти пометки? — он разочарованно бросил свою руку на колено. — Я бы тоже так сделал, Стеф. Это привычка! Ты был в порыве. Но это же саботаж!.. Они вновь замолчали. — В Берлин не поедем, — виновато выдохнул Трей, — прости. Роман в ту же секунду развернулся к нему с протестующим взглядом. — Нет-нет! Не извиняйся. Ты ведь вытащил на себе целый оркестр! Любой другой на твоем месте бы загнулся и сдох! — он придвинулся к нему ближе, наконец взяв его за руку без посторонних глаз. — Ты бы знал, как ты мастерски дирижировал сегодня! Все части идеальны, без единой ошибки… Я смотрел и улетал. А это — это просто пустяк. И не твоя вина! Ты знаешь, как правильно, ты делаешь правильно, но просто так сложились обстоятельства. Трей поднял на него свой усталый взгляд, все еще полный сомнений. — А переезд? Ты же вроде хотел… — Да плевать мне на этот Берлин с высокой колокольни. Честно, мне по душе что-то более компактное, спокойное… Хочется отдохнуть от бешеного ритма Москвы. И главное — с тобой. Трей тяжко покачал головой, но слабо улыбнулся. — Хорошо, может… все не так уж и страшно. Но как я буду смотреть музыкантам в глаза? — ему тотчас же представилась следующая репетиция с полным разбором произошедшего. — Ну… Я думаю, они поймут, — Державин пожал плечами, изо всех сил стараясь подбодрить Трея. Он нежно огладил его по руке, заглядывая в его глаза. — В жизни всякое бывает. Тревога Стефана начала постепенно сходить на нет. Однако он устал, неимоверно устал: ему хотелось просто спрятаться, не видеть больше никого, отдохнуть, поспать... Радовало лишь то, что все это осталось позади и Рома был рядом. — Ладно. Поехали. Трей кивнул, начиная пристегиваться — он рассчитывал на то, что они отправились бы домой. Державин застыл, взволнованно уставившись на него, ведь не успел сказать ничего про ресторан. Ничего про план, выстроенный в его голове… И теперь перед ним встал вопрос: а стоило ли вообще продолжать вечер? С одной стороны, он бы гарантировано поднял Стефану настроение и, возможно, сделал бы этот день самым запоминающимся в их жизнях, а с другой… Трей был подавлен. Измотан провалом — но это ведь было ничего, так? Пустяк? — Слушай, тут… такое дело… — он простучал пальцами по рулю, — я забронировал столик в твоем любимом ресторане. Мне… позвонить им, чтобы отменили? Стефан взглянул на него в ответ, удивленно вскинув брови. Ему стало неловко оттого, что Державин сегодня так старался, подарил цветы, находился рядом и даже приглашал в любимое место… и он понял, что не мог отказаться. — Ну, а-а… Нет-нет. Я как раз немного голоден… — Точно хочешь? — Да, все в порядке. — Уверен?.. — переспросил еще раз он, будто пытаясь оттянуть момент: страх стал вновь подниматься из глубин его мыслей. — Да, уверен. Спасибо тебе, Ром. Державин кивнул, неловко улыбнувшись, и провернул ключ зажигания — мотор тихо завелся и вместе с ним неожиданно включилась громкая музыка. Что-то из Rammstein, всегда ужасно раздражающего Стефана — он не любил тяжелую музыку, так еще и на немецком. Рома тотчас же стал переключать треки, сбавив громкость: мелькали Сплин, ДДТ, Queen… и все казалось каким-то неподходящим. Он, наконец долистав до джаза, который скачивал специально для Трея, обернулся на него в ожидании одобрения. Но тот безразлично глядел в окно, не обращая внимания на музыку — Державин решил оставить ее фоном, плавно надавив на газ. Черный мерседес тронулся с места и выехал на дорогу, встраиваясь в поток. Пробки стали меньше, движение машин возобновило привычную для вечеров циркуляцию: впрочем, путь до ресторана не должен был занять много времени. Всю поездку Роман то и дело посматривал на Стефана в беспокойстве: он так и сидел, облокотившись рукой о выступ внутренней стороны двери и глядел в окно. Державину так хотелось разговорить его, узнать, о чем именно он думал — спрашивать сейчас будто… было не к месту. Потому он молчал, а тревога за то, что для него этот вечер тоже мог оказаться полным провалом, только росла. Но отступиться сейчас означало потерпеть поражение. Самое позорное из всех — только эта мысль позволила ему вновь обрести хоть немного сил. Нужно было что-то делать! Припарковав автомобиль у входа, Державин первым вышел наружу, подходя прямиком к двери Трея — он открыл ее, нарочито вежливо подавая ему руку. Подобные повадки обычно были свойственны Стефану, нежели Роме. Трей лишь смущенно уставился на него, не понимая повода ухаживаний. — Ты чего? Державина вмиг будто пошатнули эти слова, и он прибрал свою внезапную уверенность, чуть опустив руку. — Ну… я пытаюсь быть джентльменом. Не нравится? Его тон стал мягче, слабее, отчего Трей лишь больше улыбнулся. Компания Державина всегда помогала ему прийти в себя, хоть и не полностью — Стефан ценил свое личное пространство, и Рома ему его предоставлял. По крайней мере, пытался, в силу своей любвеобильности… Он тихо хихикнул, все-таки подав ему свою ладонь. — Нравится, — Стефан вышел наружу, позволив закрыть за собой дверь, а после тяжело выдохнул. Здесь, вдали от рабочего места, он мог наконец немного расслабиться. — Что с тобой сегодня, Ром? То цветы, то… — Со мной? В смысле? Ничего. Я всегда такой… Просто ты не замечаешь! — смешливо и отчасти все так же неловко воскликнул Державин, тут же понимая, что шутка вышла не совсем удачной. От такого внезапного, но простого вопроса в его горле встал ком: стало казаться, что вот-вот Стефан бы обо всем догадался лишь по одному его взволнованному виду. — Извини, — невпопад выдавил Трей, приняв все на свой счет. Когда он был не в настроении, ему тяжело давался юмор. Пропадала всякая игривость, ирония, подтексты, в которых Стефан сам был мастером, и он иногда мог воспринять вещи буквально. — Ой, нет, ты что… я же не всерьез! Ты замечаешь куда больше, чем я, — Роман отчаянно пытался спасти свое положение. Если бы он молчал и не строил из себя «кого попало», как сказала Анна, то было бы лучше. — Ну… в этом ты прав, — Трей мягко хмыкнул, наконец улавливая более подходящий лад. Он, собравшись с духом, вошел в холл, придерживая Роме дверь: хотелось и ему сделать хоть каплю приятнее. Тот же хотел как-то прокомментировать этот жест, выдавить очередную шутку про то, что Стефан — истинный джентльмен, но не успел. Стоило им только оказаться в поле зрения персонала, как хостес оказалась перед ними. — Добрый вечер. У вас бронь на двоих? — протараторила она на беглом немецком, отчего Державин затормозил с ответом. — Да-да, на Романа, — покивал он, периодически мечась взглядом в сторону Стефана. Хотелось, чтобы он заметил его языковые успехи. Державин даже несколько красивых фраз заучил! Но, увы, он не проявил к этому никакого внимания, все пребывая в своих мыслях. — Пройдемте. Они последовали за работницей вглубь зала, большого, но довольно уютного. Приглушенный свет почти не достигал до высоких сводчатых потолков — он отражался на поверхностях полированных темных столов, не конфликтуя с редкими свечами, стоящими на них. Их место находилось чуть вдали от всех, у панорамного окна, за которым уже давно стемнело. Оба сели, хостес бросила еще пару пустых фраз и оставила два меню, а после удалилась. Стефан и Рома вновь остались наедине. Трей тотчас же нырнул в меню, а Державин, еле как унимая растущую внутри тревогу и ощупывая карман брюк, не мог оторвать от него глаз. — Что хочешь? — спросил он, придвигая стул удобнее. Стефан же задумался, перелистывая страницы в попытках найти что-то подходящее. — Не знаю… то же, что и ты. Трей поднял на него взгляд, заставляя Рому тотчас же смущенно открыть собственное меню и пробежаться по нему глазами. — Ну… я тоже, если честно, без понятия, — он неловко усмехнулся, сразу же затихая. Державин выбрал первое попавшееся: ризотто с белыми грибами, а после показал страницу Стефану. — М-м, хорошо, — он размеренно покивал, глянув в окно: мимо проходили немногочисленные люди, проезжали машины… а Трей все никак не мог перестать думать о том, что произошло на концерте. Какая-то странная вина, перемешанная с разочарованием, не намеревалась его отпускать, хотя он прекрасно знал, что его подставили. И от этого… было обидно вдвойне. Трей понимал с самого начала, что Август — сомнительный человек, но удара ниже пояса от него совсем не ожидал. А ведь стоило… Державин смотрел на него, нервно дергая ногой под столом. Он считал секунды до прибытия официанта, постоянно оглядываясь по сторонам. Нет, ему всегда было комфортно молчать с Треем, но сейчас… это было превыше любых его сил. Каждый вдох казался последним, будто вот-вот что-то должно было произойти. Но вскоре подошел долгожданный официант, разбавив гнетущую атмосферу — парень лет девятнадцати, в очках. — Слушаю вас, — он учтиво кивнул. — Нам… э-э… — голос Ромы дрогнул, и он враз замялся. У него будто в единый момент вылетели из головы немецкие слова, все до одного. Державин изо всех сил пытался сформулировать хотя бы одно правильное предложение, но ничего не выходило. Он даже жестикулировал неверно, на русский манер, используя указательный и средний пальцы. — пожалуйста, нам… ризотто два. Официант озадаченно уставился на него, еле понимая хоть что-то из-за сильного акцента. — Простите? — Два ризотто, — подхватил Трей, откладывая в сторону меню и рефлекторно поднимая руку с указательным и большими пальцами, как было принято в Германии, — и два бокала красного вина, будьте добры. Державин ощутил неприятное облегчение, накатившее на него волной. Опять Стефан сказал все за него, как и всегда: но ведь сегодня ему так хотелось впечатлить Трея. Так хотелось казаться в его глазах лучше, избавить от трудностей. И, конечно же, ничего не получилось. Он грузно выдохнул, опираясь щекой на ладонь, но тут же выпрямился — этикет, вроде, такого не позволял. Или позволял… в общем, Рома был без понятия, поэтому решил не рисковать. — Ничего страшного, — словно почувствовав его стыд, начал Трей, — я уверен, что скоро ты будешь свободно говорить по-немецки. — Думаешь? — он взглянул на него в ответ, слабо улыбнувшись. — Ну, я… я вправду делаю успехи. Ты бы слышал, как я бронировал столик. Со шпаргалкой, конечно, но все же… Стефан тихо и устало засмеялся, вновь давая ему вечно ускользающую надежду на хороший вечер. — Ты знал, что когда дети растут в двуязычных семьях, то они начинают говорить позже? Вот и ты… постоянно в двух языках. Сравнение, наверно, не очень хорошее… — И пусть! — он слабо махнул рукой, и в его глазах вновь загорелась слегка взвинченная искра. — Учительница на интенсиве хорошая. И ребята тоже. Кого там только нет! И турки, и поляки, и украинцы. Некоторые налету все схватывают, а я… ну. Понимаешь, лингвистика — вообще не мое. — Понимаю, — Стефан слабо хмыкнул, поправив на себе пиджак. — Да ну? — саркастично спросил Державин, тут же смешливо выдохнув. — Мне кажется, будь у тебя больше свободного времени и никакой личной жизни, то ты бы языков двадцать выучил. Пока на твоем счету никчемные четыре, Стеф… — Вообще-то пять. Итальянский тоже считается, хоть я знаю его не так хорошо. И, вообще, можно сказать, ноты — тоже язык, — парировал он с легкой ухмылкой. — Ну, тогда я тоже не совсем уж лох. А какой думаешь следующим учить? Трей замолчал, положив руку на стол. — Я бы хотел попробовать что-то экзотическое. Арабский, урду… М, китайский, может? — Жесть, ты же так с ума сойдешь, — он аккуратно пробрался своей ладонью до его, положив её сверху. — И тогда мне совсем не останется твоего внимания. Трей мягко отстранился, словно по привычке тут же оглядываясь по сторонам. — Давай не здесь, Ром… Потерпи до дома, пожалуйста. Ты же знаешь. — Но… Не успел Державин и возразить, как официант вернулся к их столу с бутылкой в руках. Он поставил на скатерть два бокала, хлопнул пробкой и разлил вино в сосуды. Момент был испорчен. Державин вроде бы и уважал желания Стефана, но не мог их понять. Неужели он настолько боялся проявлять свои чувства на публике? Роман не просил ничего выходящего за рамки приличия, ничего, что могло бы причинить другим дискомфорт. Но они ведь находились в Германии. Не в России, где за каждое лишнее касание общество сразу клеймило экстремистом, а за поцелуй и вовсе могли завести уголовное дело. Бред. Здесь им бы ничего не было — разве что косые взгляды, да и то не всегда… Закон оставался на их стороне, несмотря на несогласных. Так почему Трей часто не позволял и малейших знаков внимания при других, несмотря на то, что они были вместе уже так долго? Еще не отвык от Москвы? Волновался за репутацию? За слухи? Да кому было на это не плевать?.. Его поведение иногда все-таки задевало Державина, хоть они это и обговаривали. Больнее всего было понимать, что Стефан обожал внимание, любил быть рядом, но почему-то себе этого не позволял нигде, кроме дома. Подобная мысль закономерно вызвала разрушительное осознание: а как он собирался делать предложение… на публике? По его телу прошелся мерзкий холодок, грудь сдавило так, что поначалу Рома не сумел вдохнуть. При таком раскладе, при давлении общества, Стефан ведь мог отказать ему. Как только Державин об этом не подумал? Глупо, глупо… Он дрожащей рукой поднес к себе бокал, с тяжестью делая маленький глоток. Трей посматривал то на посетителей, то на интерьер, не замечая резкую перемену в настроении Ромы — он был занят своими мыслями. И пусть, пока что так было лучше. Но вдруг раздался звонок — Державин невольно вздрогнул, спешно доставая из кармана телефон. — Кто звонит? — устало спросил Стефан, поворачиваясь к нему и отпивая из бокала. — Да… мама, — он не хотел отклонять вызов, ведь это — наконец выдавшийся шанс перевести дух. — Извини. Я сейчас. Рома поднялся с места, скрипнув по полу тяжелым стулом, и направился в уборную. Переволновавшись, он поначалу свернул не туда, но вскоре нашел верный путь — дверь захлопнулась позади него, отсекая любой шум. Он с тяжестью оперся рукой на стену, поднимая трубку. — Алло? — Рома, ну как?! — взволнованно раздалось на другом конце провода. Державин глубоко вздохнул, глядя на себя в зеркало: все внутри гудело, хотелось пустить время вспять... — Да никак… Там… ну, на концерте, все вышло не слишком удачно. В Берлин не поедем, но это ничего, — он поправил на себе галстук, отходя чуть в сторону. — Стефан устал, мне кажется, он не хочет быть здесь. В ресторане, в смысле. И… я не подумал. Он же так боится лишних глаз, а я собрался делать ему предложение в чертовом ресторане! Анна замолчала, судя по тихим звукам, поднимаясь со своего места. — Так. Без паники. Вы уже там? — Ага… — Ну, значит, уже поздно сдаваться! — Державину сначала показалось, что он расслышал маму неправильно: как? Как не сдаваться, когда все пошло совершенно не по плану? — В смысле?.. А если я все только испорчу? Если он откажет мне? Он же весь уставший, нервный, так еще и не хочет, чтобы мы проявляли к друг другу внимание на публике… — Рома, не откажет! — уверенно воскликнула она. — Да хоть бы ты в рваных носках предложение делал, он бы согласился! Он тебя любит. Больше, чем ты можешь себе представить. Ты думаешь, я слепая? Мать вздохнула, вспоминая. — Когда ты привез его знакомиться, я, конечно, была против. Как-то не верилось, что ты оказался таким, не верилось в то, что все это может быть по-настоящему, а не коротким увлечением. Но он так с тобой ласково говорил, руку твою под столом гладил, так на тебя смотрел… как смотрят только на человека, с которым хотят провести всю жизнь. И я поняла, что ты — центр его вселенной. Поверь мне, я уже на опыте, чепухи не скажу. В груди волной разлилось приятное тепло — Державин и сам невольно вспомнил тот волнительный день, когда Стефан оказался его главной опорой. Он успокаивал его всю дорогу из Москвы в Петербург, выслушивал столько нервного бреда, что и страшно было представить, как он это перетерпел. А когда они остались у матери, Трей говорил с ней спокойно, объяснял все без паники, хоть и сам жутко волновался. Стефан — тот, на кого Рома всегда мог положиться. — А когда мы пошли гулять по городу? Он постоянно за тобой хвостиком ходил, тянулся к тебе, а ты, дурень, постоянно не замечал! И когда вы у меня ночевали, Стефан так долго тебя успокаивал после всего! — Мам! Ты за нами подглядывала? — Чуть-чуть. Мне можно! Ни за чем я вас там не застала, не переживай. — Ну мам! — он невольно рассмеялся, протерев лицо рукой. Анна всегда знала, как поднять ему настроение, даже если самыми нелепыми способами. Они оба замолчали, проникаясь присутствием друг друга, хоть и по телефону. После она вздохнула, будто собравшись с силами. — Вот что я тебе скажу: действуй. Действуй, пока можешь, ведь другого шанса уже может не быть! Хоть все и пошло не по плану, Стефан скажет тебе определенное «да». Роман поднял взгляд на свое отражение, всматриваясь себе же в глаза. — …Хорошо. — А теперь соберись и иди к нему, пока он там не уснул! Державин решительно кивнул, сбросив с себя напряжение. — Да! Я потом позвоню. — Все получится! Давай! Он положил трубку, убирая телефон в карман брюк и тут же доставая из другого коробочку — Рома бережно открыл ее, глядя на кольцо. Он понятия не имел, что собирался говорить Трею, но знал одно: он любил его по-настоящему. Любил больше всех на свете, хотел бы быть с ним всегда. Эта мысль дала ему сил. Державин выпрямился, убрал коробку, встряхнул плечами, поправил на себе пиджак, и вышел обратно в зал. Проходя меж столов, он увидел их столик и все еще сидящего за ним Трея, и вмиг его уверенность пошатнулась, но не сломалась. Он нервно сглотнул, подходя к нему все ближе, ближе. Обратного пути больше не было. Рома сел обратно, вновь скрипнув стулом. — Еду еще не принесли. Мне кажется, у них что-то на кухне случилось, — Трей кивнул в сторону суетящихся официантов, то входящих, то выходящих из дверей к поварам. — Ну, значит, сегодня не у одних нас неожиданности, — ласково, но волнительно хмыкнул он, побуждая усмехнуться и Стефана. — Это точно... Кстати, о чем говорили с Анной Александровной? Как она? — Трей вновь отпил вина, вернув свое внимание на Рому. Он же выдохнул, тревожно постучав пальцами по столу. — Да… о всяком. А так, она очень даже хорошо. Рада за нас. Что мы выбрались в ресторан, в смысле… Стефан мягко улыбнулся, покручивая меж пальцев ножку бокала. — Она мне нравится. Милая, заботливая. Вы с ней похожи… Державина бросило в еле заметный румянец, отчего он взял себя в руки, как и советовала мать. В их отношениях это было абсолютно нормально: они поддерживали тесную связь, но притом Анна лишний раз не вмешивалась. — Правда? Ну… я могу сказать то же самое о тебе, — медленно начал он, аккуратно выбирая слова. — Знаешь, Стеф, когда мы познакомились… я думал, что ты ни за что меня не заметишь. Ты мне казался слишком профессиональным, слишком классным. Не таким, как все — в хорошем смысле. Ты для меня всегда выделялся из всего оркестра, из всей толпы… Он нашел ногу Трея под столом, аккуратно задевая ее своей. — Ох, ну… что ты… Смущаешь, Ром. — Извини уж… но это истина. В тебе просто есть что-то особенное. Что-то такое, что… делает меня самым счастливым человеком на свете. Стефан раскраснелся, ответно придвигаясь чуть ближе. — Ты точно льстец… — он слегка усмехнулся, позволяя Державину еле коснуться его руки. — Ни капли, милый, — Романа и самого обдавало стыдом от таких слов, отчего он постоянно делал паузы, словно переводя дух. — Я тебе даже скажу, что конкретно в тебе особенное. — И что же?.. — Все. — Все? — Трей наклонил голову вбок. — Это не совсем честно… — Еще как честно. Или мне соврать? — он тепло улыбнулся, ощущая, как колотилось в груди сердце. — Я люблю в тебе каждую черту. Позитивную, негативную — не важно. Стефан глядел на него ответ, не до конца понимая столь внезапного прилива чувств, но ему это очень нравилось. Нравилось, что Державин был с ним искренен и умел говорить то, что думал на самом деле. Редко внятно, но все же умел… — Это очень мило с твоей стороны, Ром... Ты чего вдруг? — его тон стал мягким, слегка неловким, отчего Державин и сам занервничал. — Да блин, просто ты… — он сглотнул, поднимая на него свои глаза, — честно, лучшее, что со мной случалось. Сейчас я не могу представить свою жизнь без тебя… Я бы хотел провести с тобой всю свою жизнь… Стефан, я… мне нужно тебе сказать… Вдруг официант подлетел к столу, ставя на него две тарелки — Трей тотчас же отдернул свою руку прочь от ладони Ромы, пряча ее на колене. — Извините за ожидание… — запыханно обронил работник, оглядывая их. Момент вновь был испорчен. — Два ризотто… — Спасибо… — выдавил Державин, опуская взгляд вниз, а официант тут же убежал обратно. Между ними повисла тишина, в которой Трей обескураженно уставился на него, взволнованно прокручивая в голове последнюю фразу. — Эм… так что ты хотел? — А, да… да! — голос Ромы дрогнул, все внутри затряслось. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать, а ладони, пытающиеся нащупать в кармане коробочку, мгновенно покрылись легкой испариной. Стефан глядел на него в недоумении, ожидая хоть каких-то слов. Либо сейчас, либо никогда — он, чувствуя, как подгибались ноги, попытался встать. Его трясущиеся руки, вынимая кольцо, вдруг неуклюже задели бокал, и тот качнулся, разливая красное вино на одежду Ромы и белую скатерть, а после полностью упал на нее, заставляя тотчас же отодвинуться. Коробочка, которую он так сжимал от страха в своей ладони, выскользнула из нее и приземлилась рядом. — Твою дивизию! — выругался Державин, опуская взгляд на испорченную ткань. Он изо всех сил пытался уменьшить багряное пятно, медленно расплывающееся на белой рубашке, но ничего не помогало. Трей напрягся, приподняв руки словно в попытке помочь — ему стало так же стыдно, как и Роме. Стыдно за рубашку, за скатерть и ситуацию в целом… — Извини, извини… — отчаянно бросил Державин, будучи без понятия, как ему требовалось отмыться от этого позора. Он не замечал лежащей на столе коробки, ведь мысли зациклились на одном — исправить плачевное положение. Еще никогда ему не приходилось так позориться перед Стефаном. Тем более, в столь ответственный момент. Под чужие взгляды к столу вернулся официант, суетливо промокая пятно на столе влажной салфеткой и параллельно успокаивая их обоих вежливыми фразами. В конце концов, он неловко потянул на себя скатерть, чтобы ее снять — коробочка двинулась вместе с ней, привлекая внимание Трея. Стефан затих, уставившись на нее в непонимании. В голове тут же пронеслась нелепая мысль: «что это?» Он все прекрасно видел, но словно не понимал — разум отказывался обрабатывать информацию. Эта маленькая темно-красная коробочка, по цвету так похожая на разлитое неподалеку вино, выбивалась из общей картины, не позволяя оторвать от себя глаз. И чем дольше Трей на нее смотрел, тем больше на его лице проступало неверие, а сердце, бешено стуча, поднималось к горлу. — Рома… — тихо начал он, но Державин, занятый пятном, не слышал, — это что?.. Он взглянул на Стефана вскользь, тут же отвлекаясь на мешающегося работника. — Что это? — повторил Трей уже громче. В его голосе нарастала не то паника, не то радость, а под конец он воскликнул так, что ничего не понимающий официант замер в полудвижении. — Рома, что это? Сядь! Державин, вонзившись в него перепуганным взглядом, стал медленно опускаться на стул, но тут же встал — только сейчас он увидел лежащую на скатерти коробочку. Все. Это был конец. Позор с большой буквы. Он, ощутив, как сердце рухнуло в груди, дрожащими руками быстро потянулся к кольцу, будто это могло что-то исправить. Но Трей остановил его ладонь своей. — Ром?! — Это… да это… ну… — он пытался выговорить хоть что-то, но слова застревали в глотке, даже не успевая рождаться. В зале стало подозрительно тихо — официант стоял на месте, выпучив на них глаза, а гости пытливо повернулись в направлении их столика. Однако для них не существовало больше ничего, кроме друг друга и этой коробочки. — Пожалуйста, Рома? Отрицать что-то уже не имело смысла. Потому он протяжно выдохнул, стыдливо уведя взгляд в пол. — Господи, прости меня… — наконец тихо выдавил Роман, обессиленный от ощущения тотального поражения. — Я… хотел сделать все красиво… Я хотел, чтобы этот момент был достоин тебя! Чтобы я был достоин… быть с тобой! Державин уже не понимал, что говорил — всего лишь то, что успело накипеть в нем за долгие месяцы ожидания и провальных попыток. — Просто ты… ты такой!.. Такой! А я… опять все испортил. Опять выбрал самый худший момент… и даже его смог сделать ужаснее… Трей глядел на него, широко распахнув никак не верящие в происходящее глаза. Не верящие в его абсолютно ошибочные слова. — Я пойму, если ты откажешь мне… Стефан больше не мог слушать его бреда: он, ощущая, как все внутри трепещало, вдруг поднялся со своего места. Он рвано схватил ртом воздух, наконец давая счастливой улыбке проступить на его лице. — Глупыш… — не произнося больше и слова, Трей притянул его к себе через стол и поцеловал в губы на виду у всех. Стефану стало плевать на репутацию, на мнение каких-то незнакомцев, ведь Державин был ему куда важнее. Важнее всего на этом свете. Рома даже не успел среагировать, не успел сперва закрыть глаза — Трей впился в его воротник пальцами, не отпуская. Но отдаляться от этого внезапного тепла, впрочем, не хотелось: Державин обмяк в его руках, прижимаясь ближе в ответ. Кто-то в ресторане стал живо аплодировать, кто-то молчал, а официант наконец понял, что лучше их было не беспокоить, однако все это отошло на второй план. Трей мягко отстранился, всматриваясь в его удивленные глаза — их, как и его самого, переполняли чувства. И почему-то Роман все еще не был уверен в его ответе. — Это… это «да»? — А сам как думаешь?.. — М?.. — Да, Ром! Державин расплылся в облегченной и счастливой улыбке, позволяя Трею цемнуть себя еще, еще. — Реально?! — воскликнул он, будучи не в силах унять потоком вырывающихся наружу эмоций. — Ты серьезно? — Конечно! — Стефан отпустил его, не переставая касаться его рук. — Ты правда думал, что я тебе откажу? — Ну… мало ли! — продолжал на повышенных тонах он, почти подпрыгивая на месте. Роман, спотыкаясь, вылез из-за стола и взял все еще трясущимися руками коробочку. Он открыл ее, судорожно вынимая оттуда кольцо. И, взглянув в теплые и эмоциональные глаза Стефана, Державин стал надевать это кольцо на его безымянный палец, в процессе чувствуя, как закипали слезы от одного лишь вида. Трей, не устояв, бросился к нему в объятия, легко посмеиваясь от неверия. Он то прижимал его ближе, то отдалялся, не зная, куда стоило деваться — чувства переполняли их обоих, хлестая через край. — Любимый, Боже! Я не думал, что это сделаешь именно ты! — хмыкнул он сквозь ткань пиджака, прильнув к Державину. — Я думал, что ты не хочешь!.. — А я давно уже собирался! — Так и я! — вдруг выдал он, заставляя Рому тотчас же отдалиться и взглянуть Трею в глаза. — В смысле? — Ну… я хотел купить кольцо в следующем месяце. Но я считал, что ты еще не готов, что тебе пока это не нужно… Державин удивленно вскинул брови, тут же тихо рассмеявшись. — Понимаешь, я… хочу наконец взять на себя ответственность. Да и я просто люблю тебя. Стефан смущенно улыбнулся, крепко обняв его еще один раз. — И я тебя… очень! Прижимаясь к нему, Трей заметил, что официант все еще неловко стоял подле их стола и стыдливо разглядывал потолок. Стефан тотчас же прочистил горло, выпрямился, поправил на себе пиджак и бабочку. — Счет, пожалуйста. А ризотто с собой.