Глина и дымчатый кварц

Бог создавал людей в полной тишине. Он брал глину – самую тонкую, белоснежную – и месил её до тех пора, пока она не становилась мягкой и податливой. Затем лепил тело. Долго. С любовью. Пальцами округлял плечи, делая их прямыми или покатыми – каждому по-своему. Выглаживал кожу, убирая все шероховатости, а после, тончайшей кисточкой, рисовал веснушки – по одной. Каждая – на своём месте. Ни одна не была случайной. Волосы он не прикреплял – он прял их вручную. Брал нити из чистого золота, меди, перьев птиц или самого ночного мрака. Примерял как ляжет каждая прядь на голове, как они будут шевелиться от ветра. Каждый волосок был выверен до миллиметра. Глаза он точил из стекла. Брал кусок горного хрусталя и шлифовал его день и ночь, пока тот не становился идеально круглым. Подбирал оттенки: серые, как грозовое небо; зелёные, как сырая весенняя трава; синие, как глубины океана. С некоторыми Бог решал поэкспериментировать. Иногда он капал в готовый глаз маленькую капельку другого цвета – и она раплывалась внутри радужки, как чернила в воде, создавая причудливые узоры. Иногда заливал половину глаза одним оттенком, а вторую – другим, проводя чёткую грань между цветами. Иногда смешивал цвета прямо в стекле, позволяя им течь и переплетаться в диковинные узоры. А порой, в редкие моменты вдохновения, Бог даже делал глаза разных цветов. Он вплавлял в радужку искорки, чтобы глаза сверкали, когда их обладатель смеётся или грустит. В каждых глазах была своя история. А потом он красил свои творения самой стойкой краской, что не выцветала ни под солнцем, ни под луной, ни сквозь года. Румянец на щеках, розовый блеск на губах, тепло на кончиках пальцев, а в каждом ноготке – мягкий белый цвет, словно капелька лунного света, застывшая на самом краю. Он всё делал вручную, выверяя каждый мазок. На каждого человека у Бога уходили недели, а то и месяцы. Но он не торопился, потому что желал сделать каждого из них шедевром. Ангелы создавались иначе. Он выходил на край света, подставлял ладонь под потоки солнечного и лунного света, бросал туда горсть драгоценных камней – жемчуг, содалиты, аметисты, – всё, что под руку попадётся, и слегка перемешивал. Свет впитывался в камни, растворяя их, и рождалось новое существо – непредсказуемое, невыверенное, неожиданное. Бог даже не смотрел, что получилось. Он просто вздыхал и шёл обратно. – Думаю, сгодится. Самое главное, чтобы они было выносливыми и приносили пользу. И отправлял ангелов на землю, даже не запоминая их имён. 14 миллиардов лет спустя В мире, который Бог когда-то лепил с такой любовью, не осталось ничего от райских садов. Вместо серебряных деревьев – бетон и стекло. Вместо травы из шёлка – жёсткий асфальт. Вместо тишины – гул машин и голосов. Но кое-что осталось неизменным навсегда – боль. И Билл знал это как никто другой. В комнате были задёрнуты шторы. Часы тикали на стене. Пахло лекарствами, старостью и чем-то сладковатым, что всегда бывает перед концом. Мейсон лежал в постели. Его тело, некогда созданное из лунного света и искр содалита, теперь было дряхлым и немощным. Кожа покрылась морщинами, а волосы поседели. Дыхание было хриплым – каждый вздох давался ему с трудом. Билл сидел рядом, на стуле. Золотистые волосы, каре-золотые глаза – всё такие же, как и тысячу лет назад. Бессмертные. Вечные. Старик медленно повернул голову. Взгляд с трудом сфокусировался на лице Билла. Он смотрел долго, словно пытался вспомнить что-то важное, но мысль всё время ускользала. – Билл... – выдохнул он с большим усилием. – Да, мой ангелочек? – отозвался Билл. Его голос слегка дрогнул. Он чуть крепче сжал морщинистую руку Мейсона – ту самую, которую когда-то сжимал в урагане, не давая ветру вырвать её – и погладил большим пальцем. Мейсон слабо улыбнулся. – Как у тебя получилось так сохраниться? Ты выглядишь точно так же, как в день нашей первой встречи. А я состарился, – прошептал шатен хриплым, старческии голосом, глядя на него мутными глазами. Он сдавленно выдохнул, медленно похлопав глазами. – Почему ты всё время был рядом? Билл сглотнул. Горло сжал болезненный ком. Он знал, что этот момент рано или поздно настанет. Что Мейсон спросит. Что ему придётся рассказать правду – ту самую, которую он носил в себе тысячи лет. – Я расскажу тебе, – тихо сказал он. – Но ты должен пообещать. Ни одной живой душе, понял? Мейсон слабо кивнул. Его веки дрожали, но в глазах всё ещё теплилась та искра, ради которой Билл был готов пройти даже сквозь ад. Он начал говорить. О том, как Бог создавал людей из глины, придавая форму. Как он сам был одним из таких идеальных творений. О том, как ангелов делали из того, что было под рукой, и как одно из таких «случайных» изделий навсегда запало ему в душу. Голос Билла дрогнул. – Ты стоял под серебряным деревом, глядя куда-то вдаль. Говорил, что у тебя нет права любить человека. Что ты создан только чтобы служить. Что я должен сам найти своё счастье. Он усмехнулся – горько, болезненно. – А я... Я был свободолюбивым. Упёртым. Кричал, что мне не нужно ничего, кроме тебя, что не боюсь Бога, что боюсь только потерять тебя. А ты... Ты молчал и просто слушал меня, и в твоих глазах было столько боли. Мейсон не перебивал. Его дыхание становилось всё тише. – А потом я сказал, что люблю тебя, и... – он замолчал. В горле встал ком. – Ты шагнул ко мне и поцеловал меня. Билл закрыл глаза. Он всё ещё помнил тот поцелуй. Такой молящий и отчаянный, прощальный. В нём они выразили всё, что не могли сказать вслух. – Мы знали, что это неправильно. Что за этим следует наказание. Но мы не могли остановиться. Я притянул тебя ближе, крепко сжал в объятиях, и внезапно мир вокруг начал рушиться. Воспоминание нахлынуло с такой силой, что Биллу показалось: вместо комнаты вокруг него снова поднялся тот ветер. Небо раскололось на две половины, трава начала чернеть. – Начался ураган. Нас пытались разлучить. Я кричал тебе, чтобы ты держался, вцепился в твою руку изо всех сил, но ветер был сильнее. Он вырвался тебя у меня. Твои ноги оторвались от земли и ты улетел в бездну, а я... упал на колени. Меня пригвоздили к земле. И в тот миг я понял... – он нервно сглотнул и отвёл взгляд в сторону. – Я понял, что не умру и буду искать тебя в каждой твоей жизни. Билл замолчал на мгновение, сжимая руку Мейсона. – Бог наказал нас обоих. Тебя – тем, что ты не можешь прожить больше двадцати пяти лет. Каждое твоё перерождение обречено заканчиваться в одно и то же время. А меня – вечностью. Вечностью, в которой я обречён видеть твою смерть снова и снова. Билл открыл глаза. В них стояли слёзы, но он не позволил им покатиться по своему лицу. – Я искал тебя тысячу лет, Мейсон, – прошептал он – Тысячу лет я всматривался в лицо каждого, кого встречал, чтобы найти тебя. Ты всегда умирал молодым – от отравлений, убийств, болезней, под колёсами машин. А в этот раз... В этот раз ты просто состарился. Прожил долгую жизнь. А я был рядом, защищая тебя каждый день. И вот теперь ты уходишь и это даже, в какой-то мере, хорошо. Мейсон слабо улыбнулся. Его губы чуть дрогнули. – Ты... Ты всё это вынес, – прошептал он, с трудом выговаривая слова – ради меня... – Ради тебя, ангелочек, – мягко произнёс Билл, глядя прямо в глаза любимому. – И ради нас. Он наклонился и поцеловал морщинистый лоб Мейсона – нежно, почти невесомо. – Я люблю тебя, – прошептал он, отстранившись от него всего на пару миллиметров – И всегда буду любить. Мейсон вздохнул. Долго. Тихо. В последний раз. Билл замер. Он почувствовал как из ладони старика уходит последнее тепло, как его рука тяжелеет, как грудь перестаёт подниматься. Но он не заплакал. Все его слёзы были выплаканы ещё очень давно. Он встал, посмотрел на лицо возлюбленного – безмятежное, спокойное, и медленно накрыл одеялом его голову. И только тогда, глядя на бледную ткань, тихо договорил. – И ни одна живая душа не должна слышать эту историю. Он постоял ещё мгновение, после чего отряхнул несуществующую пыль со своих брюк и направился к двери. Уже взявшись за ручку, Билл обернулся на мгновение, а после повернул её. – До встречи, любовь моя, – прошептал он. Дверь медленно закрылась за ним с глухим стуком. Часы на стене продолжали тикать. 20 лет спустя Город гудел, люди спешили по своим делам, не замечая златовласого мужчину, который медленно шёл по тротуару, вглядываясь в каждое лицо. Билл искал его уже двадцать лет. Смотрел на прохожих, прислушивался к сердцу, ждал того самого отклика внутри. Сегодня было особенно людно. Бесконечно мелькали плечи, макушки, глаза, но никто не отозвался в его душе. Билл слишком устал, слишком сосредоточился на лицах вокруг – и не заметил как кто-то несётся прямо на него. – Ай! Они столкнулись резко, болезненно. Сумка с книгами упала из рук незнакомца, бумаги разлетелись по асфальту. Билл пошатнулся и упал на одно колено, больно ударившись о бордюр, – но когда он поднял глаза, чтобы посмотреть на виновника, сердце пропустило удар. – О боже, простите! Простите, пожалуйста! – тараторил молодой человек, суетливо собирая бумаги. – Я так спешил, что не заметил вас. Мне очень жаль! Вы не ушиблись? Позвольте я вам помогу. Он протянул руку. Билл машинально взялся за неё, позволяя помочь себе встать с холодной земли. Когда из пальцы соприкоснулись, внутри Билла что-то щёлкнуло. Громко. Отчётливо. Как замок, который спустя много лет наконец-то открыли нужным ключом. Он поднял взгляд. Перед ним стоял молодой человек. Короткие кудри цвета тёмного шоколада не доставали плеч, лицо обрамляла россыпь веснушек. Карие глаза смотрели с теплотой и тревогой, и, если приглядеться, в них можно было разглядеть отблески раухтопаза и того самого лунного света. Билл не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел, чувствуя, как в груди пропадает тяжесть, копившаяся там годами. В этот раз он даже прекраснее, чем прежде. – Я... Я в порядке, – наконец выдавил из себя Билл севшим голосом. – Точно? – забеспокоился юноша, поправляя выбившиеся кудри. – Вы побледнели. Может, вам в больницу? Мне вызвать врача? Я провожу! Билл покачал головой, и на его лице впервые за тысячелетия появилась искренняя, живая улыбка. – Нет, не нужно, спасибо. – Ладно, простите ещё раз, – парень улыбнулся, кивнул и, подхватив с земли последнюю книгу, снова побежал. – Постой. Билл схватил его за запястье – не грубо. Осторожно. Мягко. Юноша обернулся, удивлённо моргнув. В его взгляде промелькнула настороженность. – Как тебя зовут? – спросил Билл, вглядываясь в его глаза. Молодой человек на мгновение замешкался. Было в этом незнакомце что-то странное: слишком пристальный взгляд, слишком дрожащий голос, слишком много отчаяния в голосе. – Мейсон, – ответил он осторожно, чуть отступая назад. – А что? Билл выдохнул полной грудью. – Мейсон, – произнёс он мягко, почти ласково. – Я Билл. Понимаю, тебе кажется, мы только что встретились, но я ждал тебя целую вечность. Мейсон слегка опешил, а потом растерянно, с лёгкой усмешкой, хохотнул. – Это, наверное, розыгрыш какой-то? – он попытался высвободить запястье, но Билл не отпускал. – Я вас впервые вижу. И вообще, я очень сильно спешу... Он хотел добавить что-то ещё, может, извиниться и уйти, или вырвать руку и поскорее сбежать, но когда его взгляд упал на глаза Билла, слова застряли в горле. В них было столько боли, столько тоски, столько нечеловеческой усталости – и при этом такая надежда. Это был взгляд человека, который искал что-то всю свою жизнь и вот наконец-то нашёл. – Вы... Вы серьёзно? – тихо спросил Мейсон и его голос потерял насмешливость. – Серьёзнее, чем когда-либо в моей жизни, – ответил Билл. Он не улыбался. Он просто смотрел, и в его золотисто-карих глазах застыла такая глубокая, такая настоящая любовь, что Мейсон почувствовал, как что-то внутри него отзывается на эти чувства. Что-то, что он не мог объяснить. – Я понимаю, как это звучит, – тихо добавил Билл, отпуская его запястье и отступая на шаг, чтобы дать пространства. – Но могу ли я пригласить вас на кофе? Прямо сейчас. Тут неподалёку есть хорошая кофейня. Если станет неинтересно – вы можете встать и уйти в любую секунду. Без объяснений. Обещаю. Мейсон растерянно моргнул. Такого предложения он точно не ожидал. Он молчал, разглядывая лицо Билла. В золотистых глазах с янтарным пятнышком в правом было столько надежды, что отказаться казалось чуть ли не кощунством. Мейсон не понимал, почему этот незнакомец так на него действует, но что-то внутри тихо отзывалось и тянуло к нему. – Ладно, – ответил он наконец. – Один кофе. Но если ты окажешься маньяком или станешь нести какую-то чушь – я уйду. Билл рассмеялся – искренне, счастливо. Так, что в душе Мейсона что-то всколыхнулось. – Обещаю, я самый безобидный маньяк на свете. Молодой человек улыбнулся в ответ – неуверенно, но искренне. Он поправил лямку сумки и посмотрел прямо в глаза блондина. – Тогда веди.