Подчинение – слабость

      В венах стынет, отпечатывается удар в груди, под ребром. Тело, хрупкое, ломается после прыжка в пустоту – желание самого себя спасти, изувечить. Кости становятся мягкими. Они руки, которые ласкают и жмут ближе, они – напоминание никогда не существовавшего тепла. Горло опухает. Чей-то крик спереди, сбоку, за спиной.              Удар в позвонки, толчок подошвой в поясницу. Голова летит вперед, ноги волочатся где-то сзади. Руки, ласковые, размазываются о грубый асфальт, проезжаются по стеклу, закрывают локтями лицо. Лежачих не бьют – их втаптывают в унижение, разламывают черепом о свободу. Голос, нежный, вытягивает со дна.              Голос даже не подозревает, что это именно так. Голос оседает на грудь, тянет за воротник, встряхивает с особой силой. Проверяет сознание.              Шайка становится кругом и пялится в середину, туда, где стонет разодранный и вскрытый дыханием. Где главная шавка на грани между тем, чтобы плюнуть в лицо, добить и пожалеть. Так аккуратно, по-детски, совсем не по-мальчишески пожалеть. Хрип рвется из горла. Шавка вздергивает голову и мечет взглядом, ищет среди своих, таких же гнусных и мертвых, подлую, грязную крысу.              Небо разъезжается на ошметки мяса, соединяется, плывет. Тошнота ютится в горле, разбивается об острые ребра, спускаясь вниз. Скручивает напряженный живот, снова поднимается к горлу. Тело вздрагивает, растирается мокрыми от крови ладонями о бока. Шавка поднимается на ноги. Толкает в грудь крысу.              – Ты, сука, ничего не попутал? – кулаки сжимаются. – Хочешь, чтобы нас всех здесь накрыли из-за тебя? Чтобы о нас ноги вытирали, ты, блять, мразь?! Отвечай!              Крыса молчит, глотает воздух, пялится в асфальт, перебирает пальцами. Отшатывается, когда получается удар в лицо, когда прыгает вперед, бросается на главную шавку. Когда падает на колени.              Мир покачивается, мерцает вспышками сознания и сине-красными огнями. Мир опадает на корне языка кровавым привкусом, выключается и включается снова, стонет в неудобном положении на чем-то мягком.              Мягком, ласковом. Ласковом, нежном, теплом. Хочется спать и жаться лицом в ощущения, свернуться в комок, распороть собственную беспомощность. Мотор заводится, ревет вместе с униженным и уничтоженным на заднем сидении.              Стыд. Никогда еще такого не было.              Шавка включает магнитолу, включает первое попавшееся, чтобы перекрыть жалобный скулеж. Пару раз оглядывается на растирающего слезы по лицу, еще больше раз – говорит заткнуться. Грудь болит вместе с ребрами, сотрясается на очередной кочке, ноет свободолюбивым сердцем.              Стыдно, если свои узнают. Стыдно, потому что они уже знают и ищут. Стыдно, что в машине шавки. Стыдно, что подчиняется. Стыдно-стыдно-стыдно.              Магнитола взрывается в ушах, подкрадывается рвотой к языку. Сердце берет разгон на очередной пустой улице, бьется ритмом истерзанной жизни, дребезжит скрипящими сидениями и дверьми. Знать бы, куда шавка тащится.       Знать бы вообще хоть что-то.              Руки трясутся, когда он держится ими за сидение, чтобы оторвать свое тело и сесть. Когда упирается ладонями в изголовья водительского и пассажирского, морщится от боли повсюду. Хочется забыть о том, что рыдал несколько минут назад. Забыть об этом дне, вычленить его из памяти, размазать по асфальту, как размазывали его самого. Шавка не оборачивается – бросает взгляд в зеркало заднего вида и врезается в покрасневшие и опухшие глаза. Не оборачивается – боится оказаться слишком близко.              Он его знает. Он его раскусил.              – Минхо, на место ляг, – шавка напрягается, сбрасывает скорость. – Слышишь? – сглатывает слишком громко даже для орущей музыки. Или Минхо просто кажется. – Алло! Я с кем говорю? – и – оборачивается.              Минхо падает на спинку.              – Мы куда? – привычно вскидывает бровь, клонит голову набок, и она начинает заваливаться. Шея ноет вместе с сердцем и душой.              – Не знаю, – шавка отвечает честно, набирает полную грудь воздуха. – У меня мамка дома, у тебя?..              – Никого.              Не нужно говорить адрес, не нужно ничего, чтобы шавка вывернула руль и рванула на другую улицу. Послушная, податливая шавка. Минхо его ненавидит настолько же, насколько уважает. Сердце прибивается ко внутренней стороне ребер, мажет отвращением по самоощущению.              Им нельзя находиться рядом, нельзя смотреть дольше положенного, нельзя помогать друг другу. Нельзя сидеть в одной машине и вдыхать напряжение, ломать пальцы, вжимать газ, сжимать руль до побелевших костяшек.              У шавки смуглая кожа и тату на руке. Звезды плетутся от плеча до кисти, разъединяются линиями, целуют мышцы, соединяются новым созвездием. Минхо помнит каждую деталь, может воспроизвести по памяти точную копию, представить синеву рисунка. Шавка выдыхает шумно, привлекает внимание к дребезжащей груди, скрытой под застегнутой черной олимпийкой, к профилю лица, к сведенным к переносице темным бровям, взлохмаченным волосам, обветренным губам. Шавка останавливается у обшарпанной многоэтажки.              Шавка оборачивается и впечатывается в глаза.              Вдох, неосторожный поворот тела. Минхо чувствует, как трескается каждая кость, как ломает позвоночник при попытке вылезти из дряхлой машины. Ничтожно и грязно, до противного обидно, что получается вот так. Шавка открывает перед ним дверь и бегло смотрит по сторонам, надеясь не увидеть лишних людей-ушей, которые разнесут все по районам. Которые втопчут их в грязь, смешают с пылью, выпотрошат всю свободу и бросят безвольными тушами дохнуть в очередном переулке. Сделают все что угодно, лишь бы их никогда не существовало.              Шавка делает глубокий вдох, прежде чем закидывает его руку себе на шею и придерживает за бок. Почти аккуратно, так, чтобы не завалился и не заскулил. Чтобы было, на кого опереться. Минхо благодарен до скрежета зубов. Стон рвется из глотки покалеченной болью. Шавка дергает на себя тяжелую дверь.              В подъезде грязно и сыро, темно настолько, что приходится едва ли не на ощупь находить ступеньки. Минхо держится – впивается пальцами в плечо, ищет выступы, наклоняется вперед. Молчаливо выражает ненависть к лестницам – всегда страшно оступиться и упасть вперед или назад. Страшно посмотреть вниз с пролета, страшно неправильно поставить ногу. Его жмут поближе.              Минхо в темноте находит измазанную краской дверь, роется в карманах. Если не найдет ключ, придется ночевать в подъезде до прихода Чана. Дерьмово, потому что ключа ни в одном из карманов нет.              – Блять, Джисон, – измученно. Минхо прислоняется виском к двери, делает глубокий вдох. Пытается сохранять самообладание и просто стоять, держась за холодную ручку. – Ключа нет.              Шавка ничего не отвечает. Лишь толкает спиной к двери и расстегивает порванную куртку на его груди. Пролезает рукой внутрь.              Минхо хочет оттолкнуть и вмазать в стену. Получается лишь загнанно задохнуться.              – Есть, – Джисон достает из внутреннего кармана ключ, ловит его дрожащую руку своей. И смотрит в глаза. В глаза смотрит, ловит каждую перемену в блеске, всматривается в душу, заглядывает в голову. – У тебя всегда все самое важное во внутреннем кармане, ты забыл? – слишком обеспокоенно.              Слишком неправильно.              Минхо забирает у него ключ и отталкивает от себя, находит на ощупь замочную скважину, сжимает зубы, зная, что Джисон мысленно себя ненавидит за лишнюю нежность. За чересчур внимательный взгляд, за преданность, за прикосновение. Что Джисон остается на пороге в квартиру, когда он вваливается в нее и стягивает с себя грязные кроссовки, когда скидывает куртку, когда оборачивается, чтобы просто посмотреть на силуэт в темноте и сделать шаг назад.              Пригласить внутрь.              Джисон никогда не отказывался и не делает этого сейчас. Проходит следом, не раздевается – только запирает за собой дверь и снимает обувь. Как и всегда. Сердце грузно падает в желудок.              – Поможешь? – Минхо не ждет согласия, не ждет ничего в ответ. Понимает, что шавка все равно останется и сделает все, чтобы убедиться, что он в порядке.              Сделает все, чтобы добить и еще раз показать, где на самом деле его место.              Джисон псих, конченый человек, прослывший мразотной шавкой и уважаемой персоной. У него свой район, свои люди, свои правила и принципы. Он такой весь из себя важный и всегда занятой, всегда с бабами, с бабками и своими щенками, которые за него готовы грызть глотки и разрывать тело в клочья. Раздирать других, если зайдут не туда, если вставят слово поперек, покажут характер. Если скажут что-то против Джисона.              Минхо сказал. Тысячи раз сказал, полил его грязью, впечатал в стену, сломал нос. Показал, где должно быть место шавки – на коленях и в ногах. Джисон перед ним ломался и жалостливо терся щекой о пол, просил отпустить, обещал, что никто не тронет его даже пальцем. Обещал, что никому не скажет, что его щенки ни за что не узнают. Что сделает для него все. Что даст все, чего он хочет, что никогда не предаст, что станет его собственной псиной.              Его собственной шавкой. Псих. Больной и неадекватный псих, готовый унижаться ради свободы.              Минхо повелся. Джисон напиздел.              Его словам нельзя верить, и ни один даже самый тупой щенок не смеет верить всему, что говорит Джисон, но Минхо поверил. Поверил столько раз, сколько от него потребовалось. Поверил, что шавка действительно будет молчать, что впустит на свою территорию, что никто не узнает. Что никто, сука, не узнает. И где они теперь?              Минхо ненавидит его каждой частицей души, хочет сжать, распотрошить, скомкать. Показать, кто здесь главный, кто здесь чья шавка, кому место внизу, под подошвой. Минхо его уничтожит, втопчет в грязь, ткнет мордой в дерьмо и заставит извиняться, ползать перед ним и просить приласкать.              Джисон заслужил такое обращение к себе, заслужил каждый удар ножом в сердце, потому что сам давно нанес намного больше. Сам показал, что из себя представляет.              Шавка должна подставляться и тереться в ногах, вылизывать окровавленные ладони, гладиться макушкой, тыкаться носом. Должна таскаться всегда следом, а не показывать характер и скалить зубы. Не должна бить в грудь, в сердце.              Тело содрогается в ледяной воде, отмирает дыхание. Джисон даже не извиняется, лишь продолжает лить на него холодной струей и размазывать свободной рукой мыло. Продолжает смотреть, зарываться пальцами в волосы, касаться щеки, шеи, груди. Выглядеть так, будто в этом нет ничего запрещенного, будто они могут находиться друг с другом вот так. Будто это нормально – видеть его обнаженным и смывать грязь с его лица, отмывать кровь с ладоней.              Минхо откидывает голову на кафель, ударяется затылком, шипит от звенящей боли. Выгибается под обжигающей кожу водой, сменившейся с ледяной на горячую. Заглядывает в блуждающие глаза.              Джисон снял олимпийку и остался в черной водолазке с закатанными рукавами и высоким воротником. Остался здесь, рядом с ним. Минхо давит кривую усмешку и ловит его померкший взгляд.              – Что ты им сказал? – Минхо понимает, что не в его положении сейчас задавать такие вопросы. Что Джисон может воспользоваться его слабостью, что может просто уйти.              Даже если он никогда этого не сделает.              – Ничего, – и говорит так тихо, что едва получается его расслышать. Швыряет в него полотенце, остается перед грязным зеркалом под моргающей желтой лампой, чтобы стереть грязь с лица. Очаровательный урод.              Минхо вскидывает брови и выбирается из ванной, опираясь руками на край раковины. Дрожит телом, пытается ровно стоять на ногах. Паршиво получается – тело не слушается.              – Только не надо пиздеть, я прекрасно знаю, что ты мог сказать, – полотенце накидывается на плечи. Плевать на отсутствие чистой одежды, плевать, что Джисон бросает на него взгляд через зеркало. Минхо проходит мимо. – Они тебя слушают, Джисон. И ты явно сказал им то, что выставило меня в плохом свете.              В коридоре не работает свет – Минхо понимает это, когда нажимает на выключатель. Он толкает плечом деревянную потрескавшуюся дверь в свою комнату, зажигает одинокую лампочку. Комнатка загорается неярким светом и рябит в глазах, скрепит стареньким узким шкафом, когда в нем роются в поисках трусов и штанов, стонет, когда Минхо грузно падает на односпальную кровать и откидывается больной спиной на расписной ковер на стене. Ждет Джисона, который зависает на входе и приваливается плечом к дверному косяку.              Минхо чувствует, как разрастается пожар между ребрами.              – Да нихуя я им не сказал, – Джисон злится, и это мягкостью отражается на его лице. Тем, как хмурятся его брови, как напрягается взгляд. Как он, наконец, смотрит на него и разводит скрещенными до этого руками. – Вообще нихуя, понимаешь? Я сказал, что ты теперь наш союзник, что вся ваша компания теперь с нами, а ты пришел и заорал что? «Где ваша шавка»? Ты серьезно, Минхо? – он смотрит так расстроено, так подавленно, что хочется прикоснуться к его щекам, огладить скулы большими пальцами, прижаться лбом ко лбу. – Я говорил им тебя не трогать, но, – и качает головой, пытается подобрать слова, – ничего не получилось. Они не понимают, никто не понимает и не поймет.              – Поэтому, когда они пошли на меня толпой, ты стоял в стороне и смотрел? – ненависть сильнее.              Минхо ломается, ощущает, как лопаются внутри чувства, как вскипает душа. Рывком поднимается с места, ловит его борзый, теперь раздраженный взгляд. Шавка меняется настроением, как по щелчку, плюется ядовитой переменчивостью. Джисон псих, Джисон нестабилен.              – Да с чего ты решил, что я стоял и смотрел? – он весь щетинится, делает шаг вперед, к нему. – Я виноват, что ты орешь бред? Я виноват, что ты лезешь, куда тебя не просили? Кто тебя звал? Нахуя ты туда пошел? – и выдыхает так громко, что становится тошно. Шавка смотрит лишь в глаза, вздрагивает от гнева, растирается ненавистью.              Минхо дергает его за ткань водолазки, сжимает так, что трескаются нити. Джисон смотрит на него снизу вверх, глубоко дышит, дрожит грудью. Грязная, потасканная шавка. Джисон поддается каждому его рывку, позволяет держать себя, позволяет тянуть ближе. Позволяет возвышаться над собой и показывать свое превосходство.              Послушная, нежная шавка.              – Ты сам сказал приходить, когда захочется, – распоротая ладонь жжется и мажет по мягкой щеке. Шавка тянется за каждым касанием, тает в руках, клонит голову к теплу. Унижается перед ним, опуская взгляд с глаз чуть ниже. Минхо ловит каждое его желание. – Сам сказал, что я могу обращаться к тебе как захочу, что я могу делать с тобой все что угодно. Разве это были не твои слова? – и дразнит, бесконечно дразнит, проводя большим пальцем по нижней губе. Джисон тяжело сглатывает, тянется к воротнику водолазки, чтобы его оттянуть, но получает по рукам. Весь вздрагивает. – Думаешь, я верю твоим словам о том, что ты ничего им не говорил? – грубость надавливает на губу, приоткрывает влажный рот, чтобы протолкнуть палец внутрь.              Тело ломит, кружится голова. Минхо откровенно ведет, когда шавка обводит палец языком и толкается концом в подушечку. Когда слегка хмурится, стоит ему нажать на язык, когда загорается и дергается вперед, нагреваясь кожей.              Минхо размазывает слюну по уголку его губ и подбородку. Разрешает говорить.              – Иди нахуй, – выдох. Джисон впивается в больное предплечье, замечает реакцию, когда Минхо морщится, притирается ближе, бедрами к бедрам, толкая его к скрипящему шкафу. – Они бы меня убили. Думаешь, легко было жить, когда каждый звал пидорасом и думал, что может тыкать в это носом? Ты-то, сука, чистый, под крылом Чана. Всем было насрать, что нас застукали вместе, но какого хуя, скажи мне, только я должен был все это годами терпеть? – колено протискивается между бедер, дыхание сбивается. – Почему сейчас я должен прилюдно вилять перед тобой задом, когда мы решили, что-              Шавка стонет в губы, когда Минхо в него вгрызается, весь прогибается, стоит ощутить пальцы в волосах и руку на талии. Джисон разгорается и льнет к прикосновениям, поддается уничтожению, раскрывает рот, чтобы впустить чужой язык. Воспламеняется чувствами, стоит Минхо надавить ладонью на горячий и твердый член через ткань. Подчиненная и неуравновешенная шавка.              – Никто не узнает, если ты будешь молчать, – поцелуй рвется вместе с самообладанием. Минхо отталкивает его от себя грубым движением. – Разве это я налево и направо болтаю о своих связях? Я перед девками чужими кручусь, лишь бы их опозорить и потом самому получить от других шаек? Я ору о том, что мне не писаны правила, а потом начинаю скулить, когда нарушаю чужие? Это я полез в трусы к другому парню, когда знал, что пацаны вот-вот придут? Разве все это моя вина? Я перед своими тебя выбелил, чтобы тебя в подворотне не зажали, а ты просто не можешь сказать собственным псинам, что нужно отступить? Ты головой думаешь?! – возмущение взрывается. Минхо находит вину напротив, вцепляется в бешеный зрачок, в опущенный взгляд. В отвратительную, распятую похоть.              Джисон перед ним ничтожно разваливается на части, бьется-пробивается грудью, ломается бровями. Ему нужно больше, ему необходима ласка, прикосновение, ладони на себе.              – Я хотел, чтобы ты понял, каково это, – выдох. Джисон горит, заводится с каждым мгновением все больше. Снова делает шаг к нему. – Понравилось? Понравилось ощущать, как тебя пиздят, пока ты лежишь и ничего не можешь сделать? Понравилось, как на тебя идут толпой, когда рядом нет никого, кто бы тебе помог? – у него дрожат руки, вспыхивают надломленные ребра.              Поскрипывает изнеженная душа.              Джисон капает слезами и сыплется желанием, натыкается на его ладони, прижимается щекой, требуя ласки. Раздирается унижением и горькой обидой, отмщением, тычась губами во внутрь раскрытой руки. И смотрит с гневом, распотрошенной, истерзанной злобой.              Минхо боится его жалеть и лелеять. Вместо этого грубо разворачивает и пихает лицом и грудью в стену. Вместо этого сжимает его руки за спиной и подается бедрами вперед. Шавка послушно подставляется.              Джисон не тот, кто заслуживает сострадания, не тот, кто заслуживает мягкости. Он сделал столько, что никогда получит жалости. Не получит нежной, искренней любви. Минхо топит в себе любое чувство.              Сжигает остатки трепета.              Сдирает с него штаны и трусы, оставляет их висеть на коленях. Задирает водолазку настолько, чтобы сжать пальцами грудь и коснуться сосков, вжаться вставшим членом в зад, мазнуть им, сквозь ткань, между ягодиц. Дать понять, кто здесь ведет, в чьих руках власть. В чьих руках горделивая шавка.              Джисон упирается отпущенными ладонями в стену – пытается оттолкнуться, высвободить тело. Стонет слишком громко и откровенно, когда скручивают сосок и обхватывают член второй рукой. Когда прикусывают мочку уха.              Грязный, вспоротый, опьяненный. Минхо его ласкает со всей накопленной дурью и похотью, позволяет ему почувствовать себя нужным. Позволяет повернуть голову и получить поцелуй в уголок губ, позволяет завести руку назад и оттянуть ягодицу, бросить на себя затуманенный взгляд.              Разрешает прогнуться, потереться о член и заскулить.              Тошнота греется в глотке. Джисон отвратителен до рваного вдоха, до едкого ощущения в сердце.              Минхо прожигает в себе каждое чувство, размазывая предэякулят по горячей головке, уничтожает нежность, потираясь о него через штаны. Джисон скидывает руку с груди, неудобно, так правильно тянет ее к собственной шее, прикрывая глаза. Ждет, когда Минхо поймет. Когда присвоит его гордость себе.              Член течет, капает на пальцы, стискивается ладонью у корня. Минхо ловит каждый его вдох, несильно надавливая на шею, ждет сигнала. Джисон сглатывает. Мычит и просит сжать, сдавить и растерзать.              Минхо ему со всей жадностью изуродованно повинуется. Считает до пяти, до пятнадцати. Водит рукой по члену, размашисто, грубыми, неосторожными движениями. Знает, как сильно Джисон этого хотел, как хорошо ему сейчас, в полном подчинении и контроле. Он дрожит, так красиво, до изящного дрожит, закатывая глаза. Раскрывает рот, пытается вдохнуть – дергается ребрами и вздрагивает бедрами. Минхо его проглатывает, вжимается членом в зад, отпускает горячую шею, зарывается носом в волосы на виске. Толкается-толкается-толкается, пока Джисон остервенело хватает воздух губами и тихо, с мягкостью стонет, пока он течет все больше, жмурясь и утыкаясь взмокшим лбом в стену.              Свое обожание Минхо вмещает в поцелуй в скулу. Свое обожание Минхо вдавливает в стену. Шавка давится вздохом и слезами. Шавка давится удовольствием, откидывая голову на плечо.              Он мокрый и разгоряченный, пропотевший водолазку, извращенный, податливый. Его приятно целовать под ухом, приятно слышать его голос.              Он должен излиться – вот-вот дойдет до предела, развалится, рассыплется в руках. Джисон поворачивает голову, ищет его взгляд, дает сцеловывать соль с губ, гладить талию, напряженный член. Раскрывает рот, впуская в него язык, чувствует, как растекается слюна, когда Минхо смазанно отстраняется, чтобы стянуть штаны и белье. Чтобы толкнуться между ягодиц, ощутить жар тела, прижаться плотнее. Снова поцеловать – развязно, пошло. Стиснуть бедро, вылизать рот.              Джисон погибает и гнется, стонет в губы, сжимается, расслабляется, капает на пол.              Весь вздрагивает, когда хлопает дверь.              Когда его рывком, с застывшим сердцем толкают на кровать.              Минхо натягивает штаны, роется в шкафу в поисках футболки. Бегло оборачивается, чтобы найти уже одетого Джисона. Счет сходит на секунды, на остатки смелости, самообладания. Он слышит шаги, как они звучат в коридоре. Выплевывает мат, растирает лицо ладонями, останавливаясь у выхода из комнаты. Делает вдох, выдох. Джисон откидывается затылком на ковер и разводит ноги – так, чтобы не сделать лишнего движения, чтобы успокоиться и прийти в себя. Минхо в последний раз бросает на него взгляд, прежде чем вываливается в коридор и прикрывает за собой дверь.              Чан выходит из кухни и остается в проходе. Скрещивает руки на груди, ждет объяснений. Все, сука, понял.              – И ты после того, как тебя его псины в грязь втоптали, привел его к нам? Какого черта, Минхо? – не дождавшись, делает шаг вперед. Давит на стыд, на отвращение.              Чан знает, как пробудить в нем вину, как заставить его чувствовать себя неправильным и ничтожным. Чувствовать себя предателем.              – Он помог мне, – жалко. Минхо смотрит ровно в глаза. – Они ошиблись, они не должны были и-              – Ты в своем уме?! Ты наш авторитет, нашу, блять, честь с дерьмом мешаешь, а теперь пытаешься оправдаться? – он должен его ударить, должен выгнать, показать, кем он является на самом деле.              Что он такая же псина, такая же шавка, как и тот, кто выходит из комнаты и приваливается плечом к дверному косяку. Минхо не оборачивается – не хочет видеть его напущенного самодовольства, оскала, ярости. Даже если Джисон выглядит оскорбленно, если у него паршивый, растрепанный и опущенный вид. Если Джисон бросает взор в его спину, прежде чем начинает говорить.              – Я сказал им, что он свой – они меня не поняли. Хочешь бить – бей меня, – сжечь бы его жертвенность, распотрошить бы его наглость. – Ну? Что ты стоишь? – Джисон делает шаг вперед, прямо к Чану. – Бей, – псих. Джисон конченый псих.              Минхо все же оборачивается.              Встречается с безумным взглядом.              Чан отталкивает Минхо в сторону. Чан опаснее Джисона. Опаснее его сумасшедшей улыбки, его готовности получить удар. Опаснее прищуренных глаз, смотрящих мимо, туда, где замирает Минхо.              Чан вмазывается кулаком в челюсть, коленом – в солнечное сплетение. Джисон задыхается. Джисон заслужил.              Хочется разрыдаться.              Минхо знает, что заслужил того же, знает, что Чан его ненавидит. Ненавидит за предательство, за развязность, за слабость. За взгляд, которым он смотрит на согнувшегося Джисона, за поджатые губы.              Ненавидит за любовь.              Джисон задирает голову. Получает по лицу, кровоточит носом.              Тишина звенит в ушах, врезается болью в сердце.              – Убирайтесь, – Чан спокоен. Никто из них не двигается. – Пошли вон!              Под дождем намокает олимпийка, кроссовки. У Джисона вьются волосы, стекает по лбу и щекам вода. Он вытирает нос тылом ладони и ищет по карманам штанов сигареты, находит лишь зажигалку – плюет на потерянную пачку, вместо курения оттаскивая Минхо в ближайший переулок.              Ударяет его спиной о стену, давит на плечи, врезается в губы. Целует до горящих губ, до пламени под кожей. Целует голодно, с сожалением и отвратительной тревогой. Словно в последний раз. Минхо вьется руками вокруг его шеи и задыхается, чувствуя на языке дождевую воду, смешанную с чужой слюной. Чан простит и примет его обратно, перебесится, отпустит ситуацию, впустит в квартиру. Чан знает все слухи, знает, что из себя представляет Джисон, знает, что Минхо не сопротивлялся в тот день, когда их увидели. Знает, что Минхо никогда не влекли девушки. Видит насквозь, каждую мысль, каждый изголодавшийся, нежный взгляд.              Джисон стонет в его рот, когда Минхо тянет за волосы слишком сильно, распаляется, стекает кровью по подбородку. Его хочется целовать, его хочется сминать, кусать. Хочется вжать в матрас, заставить скулить. Хочется раскрыться перед ним и поддаться, ощутить его жар внутри, сжать, сжаться на нем.              Чан ненавидит его за любовь.              Минхо ненавидит за любовь себя и обожает Джисона. Любит каждый его вдох, каждый взгляд, шепот. Любит, как он хлопает дверью машины, как бросает на него тяжелый взор, прежде чем вдавливает газ и срывается с места. Любит, как замирает сердце, как пролетают мимо многоэтажки, вечная серость.              Им некуда идти, негде остановиться, чтобы переждать дождь и эмоции Чана. Дурно до головокружения, до пьянящего адреналина и вспоротых нервов, до дрожащих рук, кончиков пальцев. Минхо сжимает кулаки – ладони саднит; ветер из приоткрытого окна дует во взмокшую шею. Джисон на него не смотрит, он впивается в дорогу, впитывается в дурь, в пульсирующие болью виски. Не понимает, куда их везет, но точно знает, что у них еще есть время.              Бесконечность времени, ради которого можно потерпеть. Минхо почти не дышит, закрывает глаза. Боится падающей скорости, нового разгона на пустой улице. Сердце в глотке. Его чуть выбрасывает вперед, когда Джисон резко тормозит.              Темнота целует в щеку, в шею, пробирается под кожу, туда, где струится кровь, где нагреваются вены. Фонарные столбы мерцают далеко позади, расплываются под стекающей по стеклу водой, смешиваются тусклым светом с блестящими глазами напротив. Джисон дышит. Глубоко, рывками. У него дергается мокрая, скрытая тканью грудь, поджимаются искусанные губы, скользят по рулю влажные руки. Он откидывается на спинку сидения, поворачивает голову к нему и смотрит.              Так маняще, пристально, что хочется утонуть, раствориться в его глазах, ощутить, как он поглощает, мнет, убивает. Минхо отстегивает ремень со второй попытки, прожимает кнопку, облизывает губы. Медлит, томит, словно ждет, когда Джисон даст разрешение, позволит.              Шавка может лишь подчиняться и прогибаться, но не управлять. Шавка может творить с ним все что угодно, и Минхо поднимет белый флаг, отдастся беспрекословно. Уничтожится.              Джисон делает вдох, глушит мотор. Тишина бьется в сердце, стучит в ребра, пробивает плоть. В ней слышно дыхание, слышно, как долбит по крыше и окнам дождь. Как срываются нервы и подрываются чувства.              Неосторожно, грязно. Минхо бьется боком о руль, выгибается почти неудобно, ловит удивленный взгляд напротив, когда перелезает через коробку передач и подлокотник. Садится верхом, грудью к груди, перехватывает выдох, кусая его губы.              Плевать на тесноту, на нелепость и смазанность движений. Минхо прижимается к бедрам, двигает тазом вперед – врезается в тихий скулящий стон. Джисон под ним, Джисон здесь, рядом. Он весь тает, расслабляется, снова напрягается, укладывает руки на талии, смещает на бедра. Быстро, горячо, грубо. Сминает кожу под мокрой тканью, двигает к себе, к горящему желанием вожделению, к распотрошенным, таким мягким ощущениям. Он его поглощает, распинает и сам тянется к ласке, мычит в рот, в губы, задыхается, стоит ему начать двигать бедрами навстречу.              Минхо знает, что невероятен. Минхо отдает ему всего себя.              Кресло скрипит, в неаккуратности ударяется о дверь ноющий локоть. Минхо плевать – он вьется руками вокруг шеи и зарывается в волосы на затылке, льнет ближе, сильнее, так, чтобы до дрожащих ног, до дребезжащей груди и поскуливающих костей. В странной, до смешного неуклюжей попытке старается стянуть с себя штаны, приподнимается, разрешает сделать это самодовольному и умерщвленному. Вздрагивает, подается вперед, когда Джисон трогает его через ткань трусов, когда поглаживает горячий член, спускается вниз, до самых яиц, снова поднимается обратно, прямо к головке, слушая его несдержанный стон. Дразнится, целует.              Кусает губы, шею, жмет, вновь гладит. Он его обожает и в свое обожание вмещает изнеженную, такую теплую слабость. Минхо на нем горит, немного грузно, с томным выдохом опускается обратно. Тянется за поцелуем, унизительно выпрашивает прикосновения.              Проигрывает ему в тысячный раз, уступает в выдуманной игре, поддается, ластится. Трогает в ответ – укладывает ладонь на натянутой ткани штанов, находит головку, ощутимо, так нагло давит. Забирает его резкий вдох, перехватывает губы, запускает руку под резинку штанов и трусов. Знает, как Джисону будет лучше.              Он достает его член до мучительного медленно, оглаживает налитые вены, выкручивает запястье и жмется. Как можно ближе, теснее, чтобы, спустив с себя белье, обхватить рукой их вместе, чтобы поморщиться, толкнуться вперед.              Сцеловать очередной стон с губ, слизать задыхающееся, нежное «Минхо», почувствовать его руки сзади. Джисон стискивает его кожу, впивается пальцами, с хлопком ударяет по ягодицам, притягивая его еще плотнее. Поясница ноет в неудобном положении, воспламеняются легкие, душа. Минхо не дышит – двигает рукой и бедрами быстрее, следит за тем, как начинает капать головка чужого члена, как она исчезает и появляется в ладони, как Джисон кладет свою руку сверху и прикусывает губу.              До правильного, полного наслаждения вздоха закатывает глаза.              Минхо хотел его унизить, скомкать, показать, кто ведет, у кого преимущество. Хотел растоптать шавку, ткнуть мордой в грязь, смешать с дерьмом. Слизать сперму с его ладони, запустить в рот пальцы, обвести их языком. Сжаться, содрогнуться в последний раз, прежде чем кончить в собственную руку и прикусить чужие костяшки. Хотел уткнуться лбом в его плечо, дышать-дышать-дышать, пока шавка его гладит и целует в волосы.              Хотел раствориться в нем, уничтожиться, отдаться мягким и грубым ладоням, поддаться голосу, утопиться в ласке. Джисон воплотил его желания, с нежностью, присущей только ему, помог подняться и вернуться на пассажирское.              Поцеловал, посмеялся с его растрепанного вида.              Джисон выглядит до отвратительного горячо, когда натягивает белье и вытирает руки о штаны. Когда сдирает с себя водолазку, кидает ее на заднее и заводит машину. Когда смотрит растерянно и глупо, не зная, что делать дальше.              Минхо его обожает.              Поэтому со стоном меняет положение и тянет ноющую спину, туповато, до запредельного счастливо улыбается, сталкиваясь с его довольными глазами. Сытый, прямо как кот. Минхо вскидывает брови и качает головой. Цепляется взглядом за длинную тату на руке. Любуется.              – Мы можем поехать ко мне, – Джисон впервые перед ним мнется. Отводит взор, потирает больной и покрасневший нос. – Ну, переночевать, – застенчивый, скромный, мразь. Минхо фыркает. – Мама ни о чем не знает, просто притворимся друзьями, – и жмет плечами.              Будто в этом нет никакой проблемы.              «Притворимся друзьями».              Минхо тошно и в то же время спокойно. Это не то, о чем хочется говорить, что хочется обсуждать. Не то, о чем говорят вслух, что принимают и понимают.              Минхо уничтожает ярость и ненависть, заталкивает их как можно глубже, в жерло бурлящего и ласкового чувства. Никто ничего не должен узнать. Узнать о них. О том, что было и будет.              Мотор заводится ревом, сменяются дома, ларьки, деревья. Дождь не перестает стучать по крыше – напоминает о сырости и мокрой одежде. Стекает за шиворот, когда они тащатся через двор и забегают в подъезд, когда Джисон ловит его ладони и тянет к себе.              Целует в губы в самый последний раз, прежде чем тихо зайти в квартиру.              В венах стынет, отпечатывается удар в груди, под ребром. Шавка показывает свою изящность, превосходство, топит в обожании хрупкое, переломанное тело. Псих. Минхо его отвратительно любит.