Корпоративный кошмар в стиле Шинра

В этой главе Рено в откровенном разговоре с Рудом обнажает тёмные страницы своего прошлого — рассказывает о предательстве, которое стало для него тяжёлым испытанием. Сквозь призму позора и мучительных переживаний герой показывает, как роковой выбор стал одновременно моментом первого серьёзного взросления и болезненного познания себя. Руд сидел на краю кровати, сжимая в руках пустую кружку, и смотрел в одну точку на облупившейся стене. В комнате было тихо — слишком тихо для их общей квартиры, где обычно хотя бы работал старый вентилятор или шумел холодильник. Сейчас же стояла та особенная тишина, которая бывает только после тяжёлого дня, когда человек остаётся наедине со своими мыслями. Рено, уже второй час наблюдавший за напарником из-под полуприкрытых век, видел всё. Он знал этот взгляд. Знакомая гримаса боли, которую Руд пытался спрятать за маской каменного спокойствия. Руки, сжимающие кружку чуть сильнее обычного. Плечи, чуть опущенные. Она снова приснилась ему. Челси. Рено вздохнул, потянулся за бутылкой виски, стоявшей на тумбочке, и плеснул себе на два пальца. Пить в одиночку было скучно, но он знал: Руд не возьмёт. Руд вообще редко пил, предпочитая сохранять ясность головы. — Эй, — Рено щёлкнул пальцами, привлекая внимание. — Ты так и будешь сидеть, как памятник павшим героям, или соизволишь составить компанию живому человеку? Руд повернул голову, и на его лице промелькнула тень вины. — Прости. Я просто… — Знаю, — Рено перебил его, откинувшись на спинку продавленного кресла. — Она тебе приснилась. Опять. В который раз. Руд не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Он перевёл взгляд на свои руки, и в этом жесте было столько боли, что даже Рено, циничный до мозга костей, почувствовал что-то похожее на сочувствие. — Слушай, — сказал он, делая глоток и морщась от горького послевкусия. — Я не умею быть нежным. Ты знаешь. Я не умею говорить красиво, обнимать и говорить, что всё будет хорошо. Это не моё. Он поставил бутылку на колени и посмотрел на Руда с той странной серьёзностью, которую позволял себе раз в год. — Но я умею говорить правду. И умею слушать. Давай я расскажу тебе кое-что. И ты поймёшь, что я знаю, каково это. Знаю лучше, чем кто-либо. Руд поднял голову, удивлённо вскинув брови. Рено никогда не делился прошлым. Никогда. — Ты хочешь сказать… — начал Руд. — Хочу сказать, что я тоже был дураком, — усмехнулся Рено, но в усмешке этой не было привычной колкости. — Хочу сказать, что моя первая история закончилась ещё хуже твоей. Ты хотя бы знаешь, что Челси любила тебя. В конце, может быть, не так, как тебе хотелось, но любила. Моя же… — он покачал головой, и в глазах его мелькнул холод. — Моя использовала меня как расходный материал. Он замолчал, собираясь с мыслями. Руд не торопил. Он знал: Рено заговорит, когда будет готов. — Её звали Люция, — наконец произнёс Рено, и это имя прозвучало так, будто он выплёвывал яд. — Она работала в отделе кадровой безопасности. Конкурентка. Хотела моё место в «Турках». Ценг сомневался, брать ли её. Она была слишком расчётливой, слишком политизированной. А я был молодым дурачком, который думал, что взрослая женщина в меня влюбилась. Рено сделал ещё один глоток, и его голос стал тише, глубже, словно он уходил в прошлое с каждым словом. — Она подошла ко мне в баре «Шинра». Сама. Улыбалась, как кошка, которая знает, что мышка уже попалась. Я клюнул. Я был жадным до знаний, до карьеры, до неё самой. Она говорила, что поможет мне пройти собеседование у Ценга, делилась «секретами». Я таял. А она просто ждала подходящего момента. Рено усмехнулся, но смех был горьким, как полынь. — Первый раз случился в её квартире. Я был так неловок, что мог бы провалиться сквозь землю. Руки тряслись, я не знал, куда их деть. Она смеялась надо мной. Не зло, нет. Снисходительно. Как над ребёнком, который учится завязывать шнурки. «Расслабься», — говорила она. — «Ты всему научишься». Рено усмехнулся, но смех был горьким, как полынь. — Я и вправду расслабился. Слишком... Его тело тогда ещё только расцветало — юное, почти мальчишеское, с той хрупкой, развивающейся красотой, которая только-только набирает силу. Узкие плечи, ещё не успевшие стать по-настоящему широкими, гладкая кожа, слегка золотистая от редких прогулок под солнцем, тонкая талия и длинные, чуть угловатые ноги. Живот был плоским, с едва заметным рельефом только начинающих проявляться мышц, а ниже — светлая поросль, ещё негустая, подчёркивающая то, как сильно Рено был возбуждён. Член стоял твёрдо, пульсируя, с тонкой, чувствительной кожей, которая краснела от малейшего прикосновения. Он стыдился этой своей незрелой, трепещущей наготы, но она, казалось, только возбуждала её. Люция медленно провела ладонями по его груди, спускаясь ниже, пальцы легко коснулись сосков — и он вздрогнул, как от электрического разряда. Она улыбнулась, наклонилась и обхватила губами один из них, нежно посасывая, пока языком рисовала круги. Другая её рука скользнула вниз, обхватила его член у основания — тёплая, уверенная ладонь, которая начала медленно двигаться вверх-вниз, большим пальцем размазывая первую прозрачную каплю по головке. Рено стонал, голова шла кругом. Люция не торопилась. Её губы спустились ниже, оставляя влажный след по животу, пока наконец не сомкнулись вокруг его члена. Горячий, мокрый рот, язык, который обвился вокруг ствола, лаская каждую венку, медленно заглатывая глубже. Он полностью потерял голову — пальцы вцепились в её волосы, бёдра сами собой подались вперёд. Она ласкала умело, то глубоко принимая, то выскальзывая, чтобы провести языком по уздечке, одновременно поглаживая яички лёгкими, дразнящими движениями. Каждый раз, когда Люция чуть сжимала губы или ускоряла ритм, по его телу проходила волна такого острого удовольствия, что мир сужался до её рта и рук. Люция продолжала ласкать его ртом, доводя Рено почти до предела. Но вдруг она отстранилась, слегка приподняла его бёдра и, не давая опомниться, скользнула языком ниже. Когда он почувствовал горячее, влажное прикосновение там, где совсем не ожидал, Рено резко вздрогнул и тихо ахнул. Её язык медленно, настойчиво кружил, проникая глубже в самую запретную точку. Волна невероятного, почти запретного удовольствия прокатилась по телу, заставив его выгнуться и судорожно вцепиться пальцами в простыню. — Люция… не надо… — выдохнул он дрожащим голосом, сгорая от стыда. Лицо пылало, сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди. Он чувствовал себя совершенно обнажённым, уязвимым, как никогда раньше. Но тело предало его: вместо того чтобы отстраниться, бёдра сами слегка подались назад, навстречу её языку. Смущение смешалось с острым, непривычным восторгом, от которого в голове совсем помутилось. Он стонал уже без всякого контроля, разрываясь между желанием остановить её и безумным желанием, чтобы она продолжала. Потом Люция отстранилась, легла на спину и привлекла Рено к себе. — Я неловко навалился сверху, руки дрожали так сильно, что я едва смог войти. Головка ткнулась куда-то не туда, я ткнулся снова — и наконец вошёл. Тесно, горячо, мокро. Первый толчок — и всё. Я продержался всего несколько секунд. Тело предательски дёрнулось, и я кончил почти мгновенно, изливаясь в неё с жалким, сдавленным стоном. Я чувствовал себя полным ничтожеством — опозорившимся мальчишкой, который ни на что не способен. Лежал на ней, тяжело дыша, с горящим лицом, и хотел провалиться сквозь землю. «Прости… Я… Я не смог…» — пробормотал Рено, отводя взгляд. Люция мягко засмеялась, провела пальцами по влажным волосам и притянула его голову к своей груди. — Тише, глупый. Первый раз всегда так бывает. Ты слишком долго терпел, слишком сильно хотел… Это нормально. Всему научишься. Я тебя научу. Она говорила спокойно, почти ласково, но в её голосе всё равно сквозила та же снисходительность. А я лежал и думал, что поверил ей. Полностью. А я и правда расслабился. Рассказывал ей всё. Про задания, про Ценга, про свои страхи. Я думал, мы команда. А она записывала. Рено перевёл дыхание, и в комнате повисла звенящая тишина. Руд не сводил с него глаз. — Через три недели она подала рапорт на моё отстранение. С приложением моих же слов. «Критика руководства», «разглашение секретов», «нестабильность». Она хотела занять моё место. И она почти добилась этого, — Рено сжал бутылку так, что побелели костяшки. — Как ни странно, но меня спас Ценг. Это он поручил Люции присматривать за мной. Собирать досье. Резюмировать, годен ли я служить в Турках. Так сказать, дать мне оценку. Но он сам не ожидал, что события зайдут так далеко. Когда Люция принесла «компромат», Ценг всё понял. И слава богам, что он оценил ситуацию правильно. Полагаю, что наш командир даже не предполагал, что Люция работает такими методами. У Ценга были на Люцию сведения — связи с «Лавиной» на низшем уровне. Он хранил их на всякий случай. Ты ведь знаешь, что у нашего зануды свой кодекс чести. Люцию уволили одним днём. Но перед уходом она нашла меня в коридоре. Рено помолчал, и в голосе его впервые за всю историю промелькнула голая, незащищённая боль. — Она сказала: «Ты позволил мне увидеть твой страх. И твой член. И то, и другое — жалкое зрелище». И ушла. Он поставил бутылку на пол и посмотрел на Руда. В его взгляде не было жалости — только холодная, твёрдая решимость. — Понимаешь, Руд? Я знаю, каково это — быть использованным. Знаю, каково это — открыться кому-то и получить удар в спину. Ты думаешь, я стал циничным от хорошей жизни? Нет. Я стал циничным потому, что когда я был наивным, меня сломали. Руд сидел неподвижно, переваривая услышанное. Он никогда не думал, что Рено, этот вечно ухмыляющийся, невозмутимый ублюдок, способен на такие откровения. — Но знаешь, что я понял? — продолжил Рено, вставая и подходя к окну. — Я не жалею, что это случилось. Потому что это научило меня главному: никто не спасёт тебя, кроме тебя самого. Если ты позволишь кому-то стать твоей слабостью — ты проиграл. Поэтому я запер всё внутри. Я не подпускаю никого близко. И знаешь что? Мне больше не больно. Он повернулся к Руду, и в его глазах мелькнула та странная, почти отеческая теплота, которую он никогда не показывал при других. — Я говорю это не для того, чтобы ты стал как я. Я говорю это, чтобы ты знал: ты не один. Твоя боль — она настоящая. И она имеет право быть. Но не позволяй ей править тобой. Если ты закрылся, как я — ты никогда не будешь счастлив, но тебе ничего не будет угрожать. Если ты решишь открыться снова — ты рискнёшь. Но, может быть, найдёшь то, что потерял. Выбор за тобой. Руд молчал. Его глаза были влажными, но он не плакал. — Спасибо, — тихо сказал он, и в этом «спасибо» было больше смысла, чем в любом другом слове. Рено усмехнулся, беря в руки сигарету. — Не благодари. Я это сделал не для тебя. Я сделал это для себя. Чтобы ты перестал выглядеть как побитая собака. Это раздражает. — Но Рено, — Руд покачал головой, — я не знал, что ты способен на… на это. — На что? — Рено прикурил и выпустил дым в потолок. — На чувства? Я бывший человек. У меня всё было. Я просто хороший актёр. Он подошёл к Руду и хлопнул его по плечу. Твёрдо, без нежности. По-своему. — А теперь давай. Ты не спишь, я не сплю. Расскажи мне ещё раз о ней. О Челси. О том, какой она была. Я обещаю — не буду смеяться. Даже если ты заплачешь. Руд медленно кивнул, и в комнате воцарилась новая тишина — тёплая, почти дружеская, в которой можно было говорить о боли и знать, что тебя не осудят. А Рено сидел напротив, курил, слушал и изредка кивал. Он был всё тем же циничным ублюдком, которого боялась половина Мидгара. Но в эту ночь он был ещё и другом. Единственным, кто понимал.