Разбитая пиала

      На полу разбилось блюдце,

Самовар качается.

На столе когда ебутся,

Шумно получается.

      Зуко оглядел толпу северян встречающих его, лишь на миг остановив глаза на ней, прежде чем сойти с корабля на земли вождя северного племени.       Катара чувствовала как сильно ей хотелось подбежать к нему и обнять, как только она его увидела, но визит был официальным, и ей оставалось лишь смотреть издали, стоя в толпе зевак. Здесь, на Северном Полюсе, она была одной из множества других учениц в школе врачевательниц, жила наравне со всеми в общежитии, учила уроки, отрабатывала исцеляющие приемы и писала пухлые тетради.       Она жадно глядела на него, пока Зуко шел навстречу вождю, чтобы пожать руку, пытаясь разглядеть изменился ли он за пол года, что они не виделись. Сердце у нее трепетало и щеки рдели. Неужели она правда его дождалась?       Катара услышала как рядом какие-то мелкие девчонки обсуждают его, хихикая «А он не такой высокий как я думала!», «Фу, он совсем молодой! Мне казалось он намного старше, а он даже бороды не носит!», «Он все равно очень симпатичный», «А по моему страшненький, косой совсем с этим шрамом своим». Катара незаметно сделала пасс рукой, и ноги сплетниц разъехались на внезапно появившемся под ними гладком льду.       Когда Зуко написал, что приедет по государственным делам, и они увидятся, Катара была вне себя от радости, но и от ужаса. Что если на самом деле он не чувствовал всего, о чем было так много сказано на бумаге?       Последние два года они с Зуко много переписывались. Все началось с уроков каллиграфии, и образцов для письма которые он ей высылал. Они немного болтали в этих письмах, делясь новостями. Он сочувствовал ей когда они расстались с Аангом, потом уже она поддерживала его после расставания с Мэй, затем они просто болтали о жизни, отправляли друг другу собственноручные списки стихов, книги и открытки. С Зуко было интересно переписываться, им всегда находилось что рассказать друг другу.       Он очень уставал, и его всегда можно было пожалеть и приободрить, а это Катара умела замечательно. Вдобавок — он тоже все еще учился, и седовласые мудрецы третировали его книгами лекциями и экзаменами, не меньше, чем её здесь донимали анатомией и травничеством. Они вдохновенно жаловались друг другу на наставников и тяготы получения знаний. Со временем в их переписке стало больше личного, они стали говорить о глубоких переживаниях, о чувствах которые оставались с ними каждый день, доверяя сокровенные тайны друг другу. Она писала о том, что ей сложно принять мачеху, что ужасно скучает по раздражающему брату, что часто не чувствует опоры из-за ранней смерти матери и того что отец оставил их, а Зуко признавался, что по прежнему оплакивает исчезнувшую сестру, или тревожился что плохо справляется со своим высоким предназначением.       Им обоим бывало одиноко, и они посылали друг другу луч света, сквозь расстояния и страны, в дальний незнакомый край. Словно направленный луч семафора, невидимый другим, послания облетали весь мир.       Иногда то в шутку, то всерьез они подначивали друг друга, нет ли кого-то на горизонте? Или обсуждали, чисто теоретически, как именно им нравится целоваться… Или вдруг он писал что ей всегда очень шли костюмы народа огня, и в них она кажется ему особенно красивой.       С каждым письмом они становились ближе и наконец дошло до того, что они как будто любят друг друга. Они уже обсуждали, что их встреча будет какой то совсем особенной. Катара передавала ему через лист свой поцелуй, будто бы в шутку, якобы показать «смотри какого цвета моя помада» оставляя отпечаток губ на бумаге, и с замиранием сердца читала его уже серьезное «целую тебя ответно» от которого ее сердце замирало и таяло.       Впрочем в письмах поцелуи скоро сменились мечтами о более смелых ласках. В какой-то момент Зуко прямо писал, что горячо желает её, что целует её всю, что хочет сделать своей, не скупясь на слова, расписывая сколько раз и как именно, и она вовсе не отставала от него в этом эпистолярном разврате, обещая подарить ему свою невинность.       Клятвы написанные его кровью, что они обязательно встретятся, что сердце его отныне и навсегда принадлежит ей, лежали в её маленьком расписном сундучке под кроватью как главные сокровища.       Катара краснела и сгорала от желания, счастливая при каждой почте, прибывающей на Север, перечитывая по несколько раз каждое из нежно хранимых писем в ожидании следующего. А ночами лежа без сна вспоминала каждое послание, чувствуя как жар сжимает все внутри, кипучим не находящим выхода вожделением. Она часто сжимала бедра и ерзала под одеялом, представляя все, что он писал ей, не жалея чернил.       И вот Зуко здесь. И все по настоящему.       Её пугало лишь то, что она разонравится ему такая, какой она была не в письмах, а на самом деле. Зуко давно не видел ее — может теперь она не в его вкусе? Может он посчитает что она неловкая. Или раздражающая? Или ему не понравятся её духи?       Весь день она не находила себе места, слоняясь возле ратуши, заходя по временам к ожидающим смену караула воинам Киоши, играющим в «четыре стихии», пока Тайли не разыскала её, чтобы провести к Зуко, всего на несколько минут, что длился перерыв в переговорах. Он поднялся из-за стола в сияющем зале с ледяной крышей, через которую так красиво падал солнечный свет, играя в его янтарных глазах, шагнув навстречу ей.       Она так хотела бросится ему на шею, но тут при всех вдруг оробела. Он тоже её не коснулся. Тут вблизи Катара увидела, что Зуко теперь выглядит немного взрослее чем был, чуть-чуть выше. Что у него еще сильнее отросли волосы, а на лице — тщательно скрываемая усталость от недосыпа, долгого перелета и тяжелой выматывающей работы с документами. Но самое главное — ее сердце счастливо подпрыгнуло, оттого, что Зуко обрадовался когда её увидел, его улыбка сияла каким то особенным мягким теплом.       Он потянулся было к ней, но отдернул руку словно обжегшись когда она остановилась. Словно в этот миг он тоже вспомнил все те письма.       - Э… Привет. - Катара смущенно ему улыбнулась       - Привет. — сказал он и откашлялся, голос его отчего-то подвел. — Ты не хочешь встретиться? То есть, я имею в виду встретится еще раз, когда я освобожусь… То есть не совсем освобожусь конечно, но у меня будет больше времени.       — Конечно! А… куда мы пойдем?       — Не знаю. Куда бы ты хотела? Можешь прийти в мои покои здесь, я предупрежу охрану племени воды, что тебя можно пропустить, а воины Киоши и так тебе не помешают. Что если мы выпьем чаю? Дядя передает тебе гостинец, темный улун дань-цун, он сказал тебе понравится.       — Звучит здорово, и спасибо большое дядюшке. Но лучше… наверное лучше ты приходи ко мне. Моей соседки нет, нашему чаепитию никто не помешает. Я живу в комнате двести семнадцать, в общежитии целительниц. У нас есть комендант, но днем она позволяет       приводить гостей, я скажу ей что ты мой друг детства.       — Хорошо. Я приду обязательно. Надеюсь у нас будет хотя-бы немного времени чтобы поговорить. — Зуко радостно, воодушевленно улыбался не сводя с неё глаз. Её сердце билось так часто и щеки горели так ярко, что казалось от их жара сейчас начнет таять и затрещит ледяной потолок. Неужели никто этого не замечает?       — Я так рад, что ты… что наконец-то я вижу тебя и… — он вновь протянул было к ней руку, но раздался звонок, и голос распорядителя объявил, что перерыв окончен. Зуко пришлось занять свое место за столом, где его ждали государственные дела. Тай-ли проводила ее из ратуши и уже перед самым выходом сказала:       — Послушай Катара, мы с Суюки поспорили, есть ли что-то между вами. Она говорит что да, а я говорю что нет. Кто выиграл?       — О, извини. Я пока не могу сказать… Я и сама не знаю.       — Эх, понятно. Что-ж, ты не отрицаешь и теперь мне кажется я продую в этом споре.

***

      Зуко сидел напротив неё колдуя над чайником. Она зазвала его в свою коморку где места хватало лишь на два яруса кровати и кое как втиснуть маленький грубо сколоченный стол, обложенный шкурами и войлочными кошмами.       В узком оконце покрытом узорами изморози уже разгорелись яркие звезды северного полюса.       Недко, её соседка, на выходные поехала к своим родителям в отдаленную деревню, и они были в комнате одни.       Друг напротив друга, за низеньким шатким столиком, слишком маленьким чтобы сидеть друг от друга далеко.       Собирались пить чай который он привез.       Живот слегка подводило от волнения.       Хотелось ерзать на месте.       Недосказанность и неловкость висели и потрескивали в воздухе.       — Ты… Пока не закипело ты можешь вдохнуть аромат чая. Если тебе не понравится Дань Цун мы заварим другой.       — Твой дядя очень добр что послал мне это. Я обязательно напишу ему, чтобы поблагодарить — Катара принюхивалась к свертку, едва не рассыпав его и неловко подхватывая бумагу, не давая сбежать сухим чаинкам.       Чай пах медом, луговыми травами, гречихой, то ли как цветущая тундра, то ли как весенние степи царства земли.       Зуко принес не только чай, но и утварь, резонно предположив, что у нее есть лишь жаровня и закопченный чайник для кирпичного чая, и теперь на ее грубом видавшем виды столике с пятнами чернил теснился драгоценный расписной фарфор, прозрачный как нефрит, легкий как перышко, и мягко сверкающий, полный темного душистого улуна.       Катара, сидя на коленях сдерживала дыхание, чтобы не поддаться панике, чувствуя, как копится напряжение сводящее низ живота, как мелкая дрожь волнения расходится по телу.       Она нервно, быстро облизнула губы, глядя на Зуко.       — Боюсь я совсем не умею его заваривать правильно, как делают в царстве земли и стране огня и не смогу его по достоинству оценить. Я даже не понимаю, зачем вся эта посуда.       — О, на самом деле это всё совсем не так уж трудно. Я покажу тебе как правильно. Я ведь когда-то работал в чайной. — Ответил Зуко. Он тоже был слегка неловко неестественно напряжен, а может ей это лишь казалось.       — Для меня трудно. — она умоляюще подняла брови — На полюсах варят чай в большом котле пока он не почернеет, он пахнет совсем иначе, сыростью и горелым деревом.       — Я сам раньше не заметил бы разницу. Странно, что из всего в чем я повинен перед дядей, он лишь этого не может мне простить и позабыть. — Зуко слегка нервно рассмеялся пожав плечами — Смотри… Это называется гайвань, а это чахэ, а это чахай…       — Я уже запуталась. — призналась Катара поднимая на него смущенный взгляд.       — Главное помни, что это твоя пиала из которой ты будешь пить. Остальное я сейчас сделаю сам, тебе не нужно переживать.       Она не знала куда деть руки. То складывала их на край столика, то чертила пальцем узоры на войлочной кошме, то сжимала на коленях… ей хотелось обхватить себя руками под мягким взглядом, который Зуко украдкой бросал на неё, когда не священнодействовал над чайной посудой.       Они то и дело нервно слегка улыбались друг другу.       — Когда закипает чайник, сначала нужно ошпарить гайвань, чтобы она напиталась теплом воды, которое затем даст раскрыться аромату чая.       Катара лишь кивала, не в силах вылавить ни звука, когда он обьяснял что делает.       — Затем нужно осторожно отмерить чай, и накрыв крышкой слегка встряхнуть гайвань.       Раздался тихий шорох листочков.       У неё ком в горле встал, и всё тело задеревенело, когда Зуко протянул ей гайваньку с ошпаренными листьями, чтобы она могла насладится ароматом. Так близко были его руки. Она едва заставила себя вдохнуть, резко втянув воздух, и яркий цветочный аромат разнотравия ударил в нос, такой чужой и далекий среди полярных льдов.       Паузы и тишина сводили с ума. Она кусала губы, не находя слов чтобы связать беседу.       Лишь смотрела любуясь на его руки, осторожно, но ловко управляющиеся со всеми этими странными скляночками. Если бы только эти руки коснулись её…       Невыносимо! Ну почему она так трусит, что теряет голос! Она не испугалась Азулу, не испугалась армии царства огня, не убоялась выступить против хозяина огня Озая, она много раз била самого Зуко, но теперь когда он сидел так близко, ей отчего-то кажется, что нечем дышать, а по телу бегут искры, то ли страха, то ли желания.       Катара ощущала, как неизбежно намокает на ней бельё, и запоздало корила себя за то что не выбрала что-то понаряднее. Но может сегодня они и не станут…       Нельзя же просто так взять и начать заниматься любовью, если вы не виделись пол года, и встретились два часа назад. Если вы оба при этом ещё и девственники.       Зуко было почти девятнадцать, и она поначалу не верила, что с Мэй он так и не перешел черты, ведь они так долго были вместе. Как знать, может он и лукавил говоря о своей неискушенности, и на самом деле он уже раньше миловал девушек, разве что не срывая с них цвет.       Она украдкой разглядывала Зуко, зачарованая красотой его глаз, взглядом лаская каждую черту лица.       Тихо лилась, источая пар, вода, они на миг замерли в ожидании пока чай завартися, их глаза встретились и они отвели взгляд, краснея, и сдерживая вздох. Зуко крутанул крыщку заставляя её проехаться по краю гайваньки, и встать на свое место. — Ого. У тебя ловко получются фокусы. — выдавила Катара. — Это ещё что, дядя делает намного ловчее. — он как-то неестественно, возможно слишком громко рассмеялся. — А покажи как? — Фокус в том чтобы сначала двигать её мизинцем, затем указательным, ну и немного потерпеть если ошпарит ладонь. — Кажется, я поняла. — Вот, пожалуйста угощайся. — сказал он закончив разливать из чахая по хрупким и изящным полукруглым пиалам       Они пили чай, зардевшись, и подолгу глядели друг на друга в мучительных паузах, пытаясь связать падающую беседу.       У неё мелькнула наверняка кощунственная мысль, что к этому сладкому мягкому вкусу чудесно подошла бы солененькая сушеная рыбка.       Катара поставила опустевшую пиалу на стол.       Снова лился кипяток, и вокруг плыл запах цветущего луга.       — Катара… — шепнул он её имя, так тихо и жарко, что сердце сладко сжалось. Она подняла глаза, но Зуко отвел взгляд, словно не выдержав. — Мы ведь можем поговорить не только о чае. Я так ждал дня когда увижу тебя.       — Я… Да, я тоже, я. — зачастила Катара задыхаясь от волнения. Её голос сел и совсем осип. Да где же её храбрость!       — Вот, выпей. Он теплый, голос вернётся. — он протянул ей пиалу.       — Да ты прав… Её рука дрогнула когда их пальцы соприкоснулись и чашка выпала со звоном из разом ослабевших пальцев, опрокидывая чайник с кипятком и тот пролился, ошпаривая его.       Катара ойкнула, а Зуко зашипел сквозь зубы.       — Прости! — она взяла его за руку, почти мгновенно излечивая ожог холодной водой — вот. Теперь не болит?       — Нет — отозвался он, почему то не отпуская её рук, и глядя прямо в глаза, не отводя взгляда — совсем не больно.       Он мягко погладил её кисть, переплетая их пальцы.       В груди зазвенело, заискрилось, серебряные звезды падали, догорая куда-то вниз живота. От его прикосновения шло живое тепло, такое мягкое, пробуждающее её душу и зовущее.       Её пиала лежала на столе, надколотая и опустевшая. Она испытала мучительный стыд, ну почему она такая неуклюжая!       — Зуко, я… прости. Я все испортила. Разбила и разлила.       — Всё хорошо. Я тоже бил посуду когда было слишком горячо.       — Я найду тебе новую. — Катара подозревала, что одна эта пиала может стоить как все имущество её семьи на южном полюсе, и вряд ли она найдет равноценную замену, но она должна была хотя бы попытаться.       — Ничего не нужно. — улыбнулся ей Зуко — это на счастье.       — Мне надо загладить вину!       — Да брось, правда.       — Нет, скажи что мне нужно сделать? — настаивала Катара — Что ты хочешь взамен? Я сделаю что попросишь.       — То, что я попрошу? — в его глазах мелькнула странная шальная искра.       — Да!       — Тогда поцелуй меня. — сказал он, отчаянно и прямо глядя на неё. Её сердце на миг замерло, а затем жарко-жарко быстро забилось.       — Конечно если захочешь… — смутился вдруг Зуко — Может я это зря…       Он не успел пойти на попятный. Катара не дав себе подумать, не позволив себе испугаться и отступить, очертя голову подалась вперед, протянула к нему руки, ощущая вибрирующее как натянутая струна напряжение, сумасшедшее притяжение, и прижалась к его губам в поцелуе.       Она перегнулась через стол, дымящий чайник, гайвань с чайными листьями и единственную уцелевшую пиалу.       Их губы встретились. В поцелуе нежном, крепком, долгожданном, таком, какой она представляла себе когда писала все те письма.       В чае не было сахара, почему же касаться его губ так сладко…       С каждым мгновением поцелуй был глубже, а его руки неловко легли ей на талию. Она не замечала как затекают колени и поясница, наслаждаясь теплом, которое они друг другу дарили.       Когда они наконец-то оторвались друг от друга и взглянули в глаза так близко и так ясно, все стало вдруг понятно без слов.       Слов между ними и так было написано предостаточно.       Он вновь потянулся за поцелуем. И теперь его горячие губы требовали и жаждали. Зуко на секунду отстранился лишь чтобы стиснуть её в объятиях, отодвинувшись от стола, и вновь целовать. Она чувствовала как его руки крепко сжали её за талию, и у неё мелькнула мысль о том, какой же он сильный, о том, что он с легкостью мог бы её заломать. Её собственные руки словно сами гладили его по спине, по плечам, по волосам, и сколько бы она ни касалась, как бы крепко ни прижималась — ей было мало. В груди сладкая дрожь сбивала дыхание.       Словно с треском проломился под ней растопленный кипятком лед, и её захлестнуло волной которую она так отчаянно сдерживала. Вся любовь, вся нежность которую она прежде не могла сложить в конверт, чтобы отдать ему, теперь рвалась навстречу к нему в прикосновениях её рук, в объятиях, в поцелуях, в самом её дыхании, в том как сжималось и тяжело колотилось сердце. Зуко понемногу наклоняясь, все больше гнул её к полу, на ковер из шкуры. Наконец она оказалась совсем прижатой его телом, и они сжимали друг друга в объятиях, слушая лишь тяжелое дыхание друг друга. Он стискивал сквозь одежду её грудь, его руки скользили по её бедрам, лаская и разводя их в стороны. Её обдало жаром, она почувствовала себя открытой перед его пылким желанием.       Она вся горела под его руками с тихими стонами.       Наконец они вместе. Захваченные страстью, почти одержимые.       Внутри раскалялось, расцветая, такое требовательное желание принадлежать и отдаваться. Оно пекло, заставляя тело тяжелеть, гореть то что желало и жаждало. Ей хотелось чтобы он прикоснулся, хотелось об него тереться.       — Я люблю тебя Катара — выдыхал он ей на ухо — так люблю тебя… Ты будешь моей?       Она не отвечала ему, не в силах выжать из себя ни слова, от разрывающих сердце чувств. Его прикосновения были все смелее, тяжесть его тела давила мягким теплом. Он целовал её в мочки ушей, в шею, обжигая дыханием, в ключицы и яремную ямку, туда где всегда было ожерелье.       — Катара, ответь мне, пожалуйста, не молчи, скажи ты хочешь быть моей? — нежный жаркий просящий шепот обращенный к ней, искрился и ласкал. Он глядел прямо ей в глаза.       — Да! Да-да-да…. — выдохнула она наконец, освобождено, найдя свой голос в отчаянном огне стеснившем грудь. — Пожалуйста, будь со мной, я люблю тебя… я тебя люблю.       Он выдохнул с тихим смешком. И сжигая её требовательным поцелуем, вжал её в пол.       Катара чувствовала как его руки уже под её юбкой, скользят по голой разгоряченной коже её бёдер. Под его прикосновениями все пылало. Она хотела помочь ему развязать завязку на исподнем, но он нечаянно сорвал её, и безжалостно стянул с неё влажное белье. Она была как никогда мокрой и горячей, желая лишь ощутить его внутри себя, обмирая от любви, стремясь к нему всей душой, всем телом. Его пальцы коснулись её между ног, осторожно проводя, размазывая влагу. От его прикосновений внутри все до боли сладко сжималось. Зуко слегка приподнялся на локте, и она услышала как звякнула тихо пряжка его ремня, а затем он вновь прижался к ней, подхватывая её под коленом, целуя, и Катара ощутила как прижалась налитая твердостью, жаром и напряжением головка его члена у самого входа во влагалище.       Она прикусила губу и набрала в грудь воздуха, готовая стерпеть то, что сейчас произойдет, и вместе с тем пылко желая этого, до дрожи, до одури.       Говорят в первый раз бывает больно. Она слегка сжала бедра, чувствуя как всё внутри растягивается под его натиском. Катара дышала часто, стараясь выровнять дыхание, и снять болезненный спазм напряжения. Он не шевелился давая ей привыкнуть, и его дыхание было таким тяжелым, слегка хриплым. Зуко жаждал её любить но сдерживался, и она чувствуя как боль проходит слегка подавалась бедрами ему навстречу.       — Тебе больно? — спросил Зуко внимательно глядя на неё. Его глаза были так близко, и смотрели на неё как на тайное, дорогое сокровище.       — Нет… — Шепнула она, и с этим словом он мягко толкнулся в неё, вынуждая беззвучно застонать, и больше не останавливался.       Он вошел в неё вновь заполняя собой, заставляя её выгнуться от удовольствия. Ей хотелось лишь закрыть глаза и отдаваться, двигаясь с ним в одном ритме. С каждым толчком её разило в самое сердце любовью к нему.       Она горела и пылала в его руках, а он всё продолжал вминать её собой в подстилку, входя и входя, давая волю желанию, отдаваясь обладанию. Зуко шептал её имя, пока она почти беззвучно стонала между поцелуями, не зная куда деться от этой сладости, от упоения, от того, как он её трахал, от того как полно и нежно он брал её, каждым движением толкая к краю, за которым захлестывало волной наслаждения. Она почти кричала, вцепляясь ногтями в его ворот и рукава, обхватывая его ногами. Он тяжело дышал, и то стискивал ее, пока она полуприкрыв глаза, едва видела за плечом тусклый потолок, то целовал, пока она таяла закрыв глаза. Сладостное счастье охватывало её, все чувства были обострены до предела. Любовь мурашками звенящими расцветала, разливалась по всему телу. Напряжение сжимавшееся, внутри неё, как скрученый, раскаленный солнечный огонь, наконец тысячей искр вспыхнуло, ярким восторгом наполняя всё её существо.       Она почувствовала как ещё через несколько толчков, он горячо изливается в неё, крепко, почти до боли стиснув в объятиях.       Они освобожденно дышали, и в его глазах она читала всё.       С какой любовью они смотрели друг на друга.       Зуко нежно, почти невинно поцеловал её в лоб, легонько стиснув в последний раз и устало скатился с неё, приводя в порядок одежду. Катара смущенно прикрылась юбкой, пытаясь незаметно стянуть с себя разорванное белье, зацепившееся за лодыжку. Зуко нежно обнял её, притягивая к себе, глядя в глаза. Она больше не прятала взгляд.       — Ты наконец-то моя… Я так мечтал о тебе. — он нежно заправил за ухо выбившуюся прядь её распущеных волос. — Весь год я засыпал и просыпался думая о тебе, последние дни я весь извелся от страха, что ты меня отвергнешь, когда я буду здесь.       — Я ведь обещала. И ты сам клялся мне на крови что я буду твоей.       — Я клялся, что я буду твоим. Всегда твоим, стоит тебе лишь пожелать.       Она вновь его поцеловала, легко и нежно.       Он некоторое время гладил её по волосам. Она чувствовала, как сердце начинает биться ровнее, а нестерпимый жар стал согревающим теплом.       — Катара… У нас осталось лишь десять минут. — вздохнул Зуко, не торопясь впрочем её отпустить.       Катара и сама знала, что скоро придётся вырвать себя из сладостной неги его обьятий, и попыталась встать. Ноги почему-то держали плохо, а тело казалось легким, как пушинка, которую может унести ветерок. Она оперлась спиной о столбик, державший кровать и тихонько рассмеялась тому, что оступилась.       Зуко встал рядом, наблюдая за ней с любопытством и легким непониманием, слегка придерживая её за талию.       Она хихикнула, цыкнув языком и искоса поглядела на него покачивая головой.       — Говоришь, что ты скромно и покорно препоручаешь себя в мои руки, но… Да ты разложил меня через два часа после приезда.       — Через три. — отозвался он, слегка отстраненно, усмехаясь уголком губ, пряча глаза за темными ресницами, затягивая туже ремень и одергивая темный китель.       — О да, это конечно всё меняет. — фыркнула со смешком Катара нежно ему улыбаясь, и он улыбнулся в ответ.       — Меняет! Я едва не умер от тоски в ожидании за этот час.       — Зато ты получил сразу и всё что хотел — хихикнула она, томно выгнувшись. Остатки жара ещё грели её внутри сладким ощущением тепла и неги.       — Я получил то, о чем не смел мечтать.       — Мою девственность?       — Твою любовь.       Они мгновение смотрела на него       — Ты рано оделся — шепнула она вновь устремляясь к нему за поцелуем.       Что то звякнуло задетое ей нечаянно.       — Ничего, я сейчас выброшу. — сказал Зуко беря осколок фарфоровой расписной пиалы перекатившийся на задетом ею столике.       — Не надо. Я оставлю это на память. — шепнула Катара, отнимая разбитую чашу и вновь целуя его. В сладкой неге они снова повалились на пол, чтобы остаток времени обниматься, целоваться, ласкать друг друга и говорить о любви, пока рядом тихонько остывал чайник. Затем такой краткий перерыв в переговорах закончился, и ему пора было уходить.       После его ухода Катара неспешно допивала оставленный на столе чай прямо из гайваньки, задумчиво и нежно катая и баюкая в руках разбитую пиалу.       Любовь расцветала в её душе охватывая всё существо, с неизведанной раньше силой, согревая всю её своим счастливым теплым светом.