Burgeon

Малая властительница Кусанали единственная, кто может понять, что с ним происходит. Возможно, ему повезло, что он все еще исполняющий обязаности великого мудреца: добиться аудиенции было проще, чем если бы на его месте был кто-то другой. — Последний случай, зафиксированный в Ирминсуле, произошел тысячи лет назад, — говорит она, сложив руки и задумчиво подперев подбородок ладонью. — И? Что это было? — В Сумеру у него нет общепринятого названия. Последней жертвой этой болезни стал сам Дешрет. Он любил Богиню Цветов и, полагая, что она не ответит ему взаимностью, медленно угасал в том, что она олицетворяла. Его легкие цвели, также как твои. Цветок, похоже, действительно как-то связан с объектом привязанности, так что, полагаю, ваша любовь похожа. Аль-Хайтам скрещивает руки на груди, силясь не закатить глаза перед своим Архонтом. — Но король Дешрет пережил Богиню Цветов на несколько веков, — замечает он. —Именно. Когда объект его привязанности скончался... Столпы тоже увяли и умерли, сохранив его жизнь, — серьезно говорит она. — Он скорбел по ней, пока это не убило его самого. Аль-Хайтам усмехается: — Что ж, я не стану убивать человека только ради того, чтобы это прекратилось. — Конечно нет. Если ты не возражаешь, могу я спросить: ты уверен, что этот человек не отвечает тебе взаимностью? — Абсолютно уверен, — отвечает он отстраненно. — Тогда я могу спросить, кто это? На этом вопросе он колеблется. Совсем чуть-чуть. — Это Кавех, — сдается. Лицо Малой властительницы Кусанали слегка темнеет. — Кавех... Это неожиданно. Он сильный мальчик. Блестящий художник, — говорит она, словно о ребенке. И хотя умом аль-Хайтам понимает, что она — бог, которому уже 500 лет, немного странно слышать, как визуально молодая девушка так говорит о мужчине за тридцать. — Но... я не могу поверить... — признает она. — Я столько для него делал, а он так и не понял, — разумно соглашается аль-Хайтам. Малая властительница Кусанали смотрит на него с жалостью и колеблется. — Значит, я умру, — продолжает он, пусть это и вопрос, он произносит его как утверждение. — Есть... другой способ, если ты готов, — предлагает. Он наклоняет голову и поднимает бровь. — Цветок можно удалить вручную, — говорит она. — Среди живых нет хирургов, которые сохранили бы знания об этой операции, но я могу извлечь эту информацию из Ирминсуля и поместить ее в капсулу знаний. Хирургу по твоему выбору можно предоставить временный доступ к Акаше, чтобы он мог воспользоваться знаниями и провести операцию. Аль-Хайтам хмурится: — Наверняка все не так просто. Ты говоришь слишком осторожно, чтобы это был весь способ, — говорит он, не задумываясь, к кому обращается. Она морщится: — Нет, — соглашается. — Если удалить цветок вручную, учитывая необычную природу болезни... Что ж, можно сказать, что это скорее проклятие, и, как и с остальными проклятиями с разрушительной силой, будут побочные эффекты. — Выкладывай. Не ходи вокруг да около. Она кивает: — Хорошо. Если удалить цветок хирургическим путем, ты потеряешь все чувства к человеку, что стал его причиной. Ты также можешь потерять воспоминания, связанные с этим человеком. Остальные детали по этой теме неясны, но... ты можешь просто забыть, что любишь его, или потерять все воспоминания, за что ты его любил, сохранив при этом все остальное, или вообще забыть, кто он такой. Я не могу быть уверена. Прошу прощения. — говорит она. Аль-Хайтам отшатывается. — Об этом не может идти и речи, — тут же заявляет он. Если ему суждено умереть, он умрет со своими воспоминаниями, потому что лучше умереть собой, чем кем-то другим.

*

По возвращении домой его никто не встречает. Так было всегда. — Кавех, ты дома? — спрашивает с надеждой, что получит ответ, ведь он еще никогда так не делал. Возможно, у Кавеха хватит ума понять, что это важно. — Да...? — отзывается Кавех, явно не ожидавший вопроса. Мгновение спустя он выходит из своей комнаты и выглядит скорее растерянным, чем раздраженным. — Что такое? Аль-Хайтам прокашливается. — Я просто хочу сказать, что снял с себя полномочия в Академии. У нас по-прежнему будет более чем достаточно моры, чтобы жить, — Малая властительница Кусанали позаботилась об этом, — но с этого дня я не буду работать. — он не станет тратить те драгоценные несколько недель, что у него остались, на бюрократическую должность, на которой он никогда не хотел засиживаться. В отличие от короля Дешрета, у него нет бессмертия, которое позволило бы ему отсрочить смерть на несколько лет. Кавех застывает в изумлении: — Пенсия? Навсегда, что-ли? — Обычно это слово подразумевает именно это, да. — С чего это ты уходишь на пенсию? Тебе едва за тридцать. — Такие обстоятельства, — сказал аль-Хайтам. — Я хочу привести свои дела в порядок. — Твои дела? О чем ты... — Я болен, Кавех. Разве ты не заметил? — Кашель. Конечно, — Кавех сглатывает, а потом продолжает говорить так, будто только что не выдал себя. — Итак, ты болен. Разве это повод кардинально менять жизнь? Я понимаю, что тебе нужно время, чтобы поправиться, но... — Мне не станет лучше. Мне станет только хуже и я умру. — прямо отвечает аль-Хайтам. Кавех смотрит на него с искренним ужасом. Он открывает и закрывает рот. — Ты уверен, что решения нет? — спрашивает он и его голос звучит немного странно. — Сама Богиня Мудрости сказала мне это, так что да, я бы сказал, решения нет, — говорит он и проталкивается мимо Кавеха в свой кабинет. — Не сбегай вот так! Аль-Хайтам, ты же несерьёзно, — кричит Кавех, топая за ним. — Стал бы я шутить об этом? Да и вообще, стал бы я когда-нибудь шутить? — Нет! Поэтому я и спрашиваю, — выпаливает Кавех. — Ты не можешь просто... ты... — Если тебе не трудно, — перебивает аль-Хайтам, — я бы хотел, чтобы ты стал исполнителем моего завещания. — в любом случае, Кавех получит почти все имущество аль-Хайтама. — Аль-Хайтам, ты не можешь просто взять и умереть, — заканчивает Кавех, как всегда, нелогично. Аль-Хайтам поднимает бровь: — Думаю, могу, — говорит он. — Думаешь, я делаю это назло? Я не хочу умирать, Кавех. Кавех на мгновение теряется, съеживается, будто вот-вот заплачет: — Я тоже не хочу, чтобы ты умирал, — признается он. Аль-Хайтам щелкает языком. — Что ж, нет смысла волноваться о том, что неподвластно, так что нам обоим придется просто смириться с этим, да? — Фу, ты такой... фу, — и Кавех выбегает из кабинета, оставляя аль-Хайтама разбираться с делами в одиночку.

*

Они целую неделю избегали этой темы, пока Кавех, как и ожидалось, не начал проявлять излишнее любопытство. Однажды вечером за ужином аль-Хайтам начинает кашлять в салфетку, и между ними что-то происходит. Кавех хлопает по столу: — Что с тобой в конце концов? Скажи мне. — Это респираторное, — спокойно отвечает аль-Хайтам, потому что за последние полтора месяца его кашель становился все сильнее и сильнее, и Кавех наверняка это заметил. После этого аль-Хайтам и отправился к Кусанали. — И? — И все. — Нет, не все. Ты о чем-то умалчиваешь, — настаивает Кавех. — С каких пор я обязан перед тобой отчитываться? — сухо спрашивает аль-Хайтам. Кввех вздыхает: — Просто... Как давно это началось? — В прошлом месяце, — пожимает плечами. — Это быстро прогрессирует, — смягчается он. — И... — Кавех колеблется. — И сколько тебе осталось...? — Не знаю. По крайней мере, несколько недель. Максимум пару месяцев, — голос его ровный. Губы Кавеха напряженно сжимаются. Он на мгновение задумывается, фыркнув: — Ты слишком беспечно к этому относишься. Разве ты не хочешь ничего сделать? Пойти в особенное место? — О чем ты? — аль-Хайтам поднимает бровь. — Ну... если ты уверен, что... ну, ты понимаешь. Мы должны найти время, чтобы сделать то, о чем ты мечтаешь. Мы могли бы пойти куда угодно, даже за пределы Сумеру. Куда угодно в Тейвате, — оптимизм в его голосе звучит натянуто. — И ты бы поехал со мной? — дергает головой. Кавех инстинктивно отводит взгляд. Затем, словно собравшись с духом, он смотрит почти вызывающе: — Конечно. Я... Разве я не всегда был с тобой? Так и есть, в этом отчасти проблема. — Ну, спасибо за предложение, но нет. Меня устраивает моя жизнь. У меня нет желаний. Мне нравится моя жизнь сейчас. Я не хочу уезжать. Я хочу просыпаться как обычно и пить тот же кофе, что и всегда. Я хочу прочитать книги, до которых так и не добрался. Я хочу закончить работу над своими небольшими научными проектами. Вот и все. Лицо Кавеха вытягивается. — Хорошо, конечно. Но... если ты передумаешь, пожалуйста, дай мне знать. Я не хочу, чтобы у тебя оставались какие-либо сожаления. Мы должны брать максимум из того времени, что у нас есть. Аль-Хайтам тихо смеется, а смех так же хрупок, как бумага, что сгорает в пепел. — Как предсказуемо сентиментально с твоей стороны. Каыех снова сжимает кулак на столе. — Я не понимаю, как ты можешь вести себя так, будто тебе все равно. Даже сейчас. — Ты думаешь, болезнь превратит меня в беспомощного котенка? — Нет, но... — Кавех вздыхает. — Забудь. Думаю, ты не поймешь, — говорит он и встает, чтобы уйти со своей тарелкой и доесть остатки ужина у себя в комнате. В его уходе не было ничего ничего нового, но сейчас все иначе. Он не столько ушел в гневе, сколько ускользнул. Убежал. Сдался. Он сам начинает большинство ссор, и все же сейчас... Аль-Хайтам хмурится. Аппетит пропал, поэтому он начинает убираться. Не из-за поведения Кавеха, а из-за цветов — убаждает он себя.

*

На второй неделе Кавех узнает правду. Это несправедливо по отношению к нему, правда. Аль-Хайтам кашляет, лежа на полу в ванной и он просит его не входить, но, конечно же, он не слушается, и вот они здесь: Кавех стоит над аль-Хайтамом с растерянным выражением лица. Кавех смотрит так, будто дракон провалился через крышу в их ванную. — У тебя ханахаки, — тихо выдыхает он. — Что...? — Ханахаки. Болезнь, когда рвет цветами. Ты знаешь. Ты ей болеешь, — говорит Кавех, внезапно возвращаясь к своему обычному состоянию, будто он объясняет ребенку. — Это... Это реально? — Меня не тошнит, — возражает аль-Хайтам, наполовину игнорируя Кавеха. — У меня кашель. Это не одно и то же. — Какая разница? Я не могу поверить, что спрашиваю тебя об этом, но ты ведь в кого-то влюблен, так? У аль-Хайтама внутри все сжимается. — Ты знаешь, что это такое? — Конечно! Ты что, никогда в жизни не читал фэнтези романы — ой, да кого я спрашиваю, конечно, не читал, — заявляет он, как будто аль-Хайтам действительно многое упускает. Учитывая обстоятельства, он сомневается. Это зрелище слишком жалкое, чтобы стать любовной историей. — Ты должен рассказать этому человеку, — говорит Кавех. Аль-Хайтам фыркает. — Тебя никто не спрашивает, аль-Хайтам. Ты сейчас же идёшь и все рассказываешь. — Ага, щас. Ты что, дурак? — Да иди ты. Если ты признаешься, а тебя отвергнут, ты что, умрешь на месте? — Конечно нет. Не говори ерунду. Просто несправедливо вешать это еще на кого-то. Никто такого не заслуживает. — Ну ты хотя бы мне скажешь, кто это? — спрашивает Кавех, нервно сжимая кулаки. — Чтобы ты мог притащить человека сюда и пытать? — стискивает зубы аль-Хайтам, чувствуя себя лжецом. Вот стоит объект его привязаннсти и спрашивает о себе. — Я никому не скажу. Я с самого начала пытался скрыть происходящее. Это только мое бремя. Это мое последнее слово по этому вопросу. — Но ведь это стало и моем бременем тоже, да? — бормочет Кавех. Он протягивает руку, чтобы пригладить волосы аль-Хайтама, и тот замирает. Ему остается только сидеть и позволять Кавеху суетиться вокруг него.

*

В тот вечер Кавех тихо стучит в дверь аль-Хайтама, и, когда тот одобрительно мычит, входит с опаской новорожденного олененка. — Тебе помогло бы чье-то присутствие? — спрашивает Кавех. Аль-Хайтам в непонимании наклоняет голову. Кавех откашливается. — Я знаю, что это не панацея, — говорит он, — но... если ты- если мы... ну — Что ты хочешь сказать? Ближе к делу. — Да. Я... я хочу спросить... Тебе бы стало легче, если бы мы переспали? Ну, в интимном смысле. Аль-Хайтам скептически откидывает его взглядом: — Ты думаешь, что должен мне? Нет, спасибо. — Не в этом дело. Я просто хочу это сделать. Ничего страшного, если ты не хочешь, — говорит Кавех, кусая губу. — Забудь. Аль-Хайтам колеблется. — Кавех... Захотел бы ты это сделать, даже если бы я не был болен? Кавех даже не задумывается: — Да. Тебе легче от этого? За эти годы я много раз думал на эту тему. Если мы оба не против, а время на исходе, то, почему бы и нет? — пока не стало слишком поздно, подразумевается. Кавех уже думал об этом. Много раз за эти годы. Взывание к рациональной стороне аль-Хайтама, надо признать, работает. Единственная проблема в том, о чем Кавех до сих пор не в курсе. Вряд ли это поможет, если подпитает чувство, что сидит в его сердце и корнями уходит в легкие. ... Он подумает об этом позже. Или, возможно, он будет мертв и не сможет думать. Невозможно отрицать заманчивость этого предложения. — Хорошо, — соглашается аль-Хайтам. — Иди сюда.

*

Аль-Хайтам задается вопросом, не ускоряет ли этот новых аспект их отношений приближение неизбежного. Прошло три недели с тех пор, как он видился с Кусанали. Сейчас он не может встать с постели. Такие состояния приходят и уходят, и пусть у него в запасе еще, возможно, несколько недель, сейчас ему кажется, будто он умирает. Кавех, конечно же, рядом. Он суетится все больше: готовит, приносит воду и заваривает чай, помогает дойти до ванной (аль-Хайтам не позволяет Кавеху идти за ним). Он не дает аль-Хайтаму ничего делать самому, не перестает гладить его по волосам, обнимать его лицо и руки, вздыхая про себя. Все это немного нервирует. К вечеру аль-Хайтам хотя бы перебрался на один из диванов в гостиной — смена обстановки может помочь, утверждает Кавех, как будто лежать в одной комнате, которую он видит каждый день, чем-то отличается от того, чтобы лежать в другой комнате, которую он видит каждый день. Надо признать, после целого дня, в течение которого он был вынужден терпеть пристальное внимание Кавеха, ему стало немного лучше. — У тебя жар? Дай я потрогаю лоб, — говорит Кавех. И вместо того, чтобы дотронуться рукой или, может быть, поискать градусник, он наклоняется и нежно прижимается губами ко лбу аль-Хайтама. Он задерживается на мгновение, прежде чем отстраниться. — Здесь все в порядке, — сообщает он. — Кажется, я неплохо справляюсь, да? Аль-Хайтам садится, насколько это возможно, а это совсем немного, и сдаётся: — Тебе обязательно было меня целовать? — жалуется он. Кавех отворачивается, чтобы аль-Хайтам не смог прочитать выражение его лица. — Губы — самая чувствительная к температуре часть тела, аль-Хайтам, — логично возражает он, как будто хоть раз в своей жизни ставил логику выше романтики. У аль-Хайтама нет сил обвинять Кавеха в том, что тот с ним заигрывает, но и выбросить этот момент из головы он тоже не в состоянии. Возможно, он прав и дело просто в смене ролей: раз уж аль-Хайтам поддался жестокости романтики, Кавех должен взять на себя роль борца с его глупостями с помощью логики.

*

Спустя четыре недели наступает разморенное утро: они проснулись вместе и долго лежали, наслаждаясь теплом и соприкасаясь обнаженными телами. Кавех вздыхает и довольно мычит, поворачиваясь, и укладывает голову на грудь аль-Хайтама, проводит пальцем по зеленому камню, что лежит меж его ключиц. — Хайтам, — бормочет он. — М? — Тебе нравится жить со мной? Аль-Хайтам зависает на мгновение. — Что ты имеешь в виду? — Все ведь не так плохо, — говорит Кавех. — Да? — Ты в моей постели. Думаешь, ты был бы здесь, если бы мне не нравилось? — отвечает он прямо, чувствуя глупую атмосферу проиходящего, но осознавая, что ответ мог его выдать. Кавех, похоже, не уловил. Он снова вздыхает, на этот раз не так довольно. — Я понимаю, — говорит и поднимается, чтобы одеться. Аль-Хайтам, хоть и сбитый с толку этим разговором, молча следует его примеру и достает из комода свою одежду. Одеваясь, они не смотрят друг на друга. Кавех прокашливается. — Ну, хорошо... — обычно в этот момент он уходит, если вообще остается на всю ночь. Но по какой-то причине он остается на месте. Аль-Хайтам ждет. Он не знал бы, что сказать, даже если бы захотел. — Аль-Хайтам... неужели с этим вообще ничего нельзя сделать? — он не уточняет, но в этом нет необходимости. — Ты видился с самой Богиней Мудрости, и она действительно не предложила никаких решений? Если с момента последнего зафиксированного случая прошли тысячи лет, то наверняка появились новые медицинские достижения в этой области. Аль-Хайтам колеблется, потому что не хочет говорить об этом Кавеху, но и не хочет лгать. — Нужна операция, — просто говорит он. Кавех чуть ли не сбивает его с ног, хватая за плечи: — Правда? Ты ведь пойдешь на операцию, да? Аль-Хайтам хмурится. — Нет. Стал бы я говорить, что умираю, если планировал выжить? Кавех недоверчиво усмехается: — Зачем в Тейвате выбирать смерть, если есть решение? — Ты не понимаешь, — говорит аль-Хайтам. — Побочные эффекты хуже смерти. Кавех отшатывается. — Ты же не имеешь в виду... потерю памяти? Потерю... любви? Аль-Хайтам вскидывает брови. — Если ты был в курсе, зачем вообще справшивал по операцию? Кавех слабо отталкивает его. — Я не знал, что это правда! Что за идиотизм, ты же главный приверженец бессердечным фактам и логике в Сумеру. С чего бы мне думать, что сюжет из какого-то там любовного романа реален, если ты на него не клюнул? — А с чего бы мне это делать? — Потому что это тебя убивает. Тот аль-Хайтам, которого я знаю, никогда бы не умер из-за любви, тем более из-за безнадежной любви. Я удивлен, что ты не сказал мне, что с тобой случилось уже после того, как ты оправился после операции. Аль-Хайтам кривит губы. — Что ж, этот аль-Хайтам, которого ты знаешь, так и поступает, так что, похоже, ты знаешь меня не так хорошо, как думаешь. Кавех застывает. — Я знаю тебя, — тихо. Аль-Хайтам может только смотреть на него. Кавех подходит ближе. — Я знаю тебя, — повторяет. — Я уверен, что знаешь, — уступает аль-Хайтам. — Знаешь. Но это другое. Кавех какое-то время молча раздумывает, на его лице сменяются страх, гнев, печаль и раскаяние, руки разжимаются и сжимаются в кулаки. — Значит, ты скорее умрешь, чем откажешься от чувств? — спрашивает с напряжением на лице. — Да, —твердо отвечает аль-Хайтам. — Так я бы и поступил. Кавех смотрит на него с неподдельным ужасом и, не в силах больше ничего сказать, сдается и уходит. Он как можно деликатнее закрывает дверь своей спальни. «Лучше бы он ее захлопнул», — думает аль-Хайтам.

*

На пятой неделе аль-Хайтам впервые выходит из дома, чтобы провести день в кафе «Пуспа». Вернее, аль-Хайтам и Кавех выходят из дома, чтобы провести день в кафе «Пуспа», учитывая, как мало личного пространства оставлял ему Кавех в последнее время. Это тяжело, но аль-Хайтам может только подыгрывать. С напитками в руках они оглядываются в поисках свободного места, и взгляд Кавеха останавливается на столике, за которым уже кто-то сидит. — О, смотри! Это Сайно! Подойдем поздороваемся? — он не ждет ответа, кладет руку на спину аль-Хайтама и ведет его к столику, где сидит генерал махаматра. Аль-Хайтам, честно говоря, чувствует себя ребенком. Прт виде них Сайно слегка приподнимается с удивленным выражением лица. — Давненько я вас не видел, — говорит он. И, обращаясь в частности к аль-Хайтаму, добавляет. — Аль-Хайтам. Я слышал, что ты внезапно уволился без предупреждения, а Малая властительница не называет причину тем, кто спрашивает. Не хочешь объясниться? — Сайно не из тех, кто намеренно сохраняет нейтральный тон, когда хочет что-то выяснить. Если у него с кем-то возникают проблемы, он говорит об этом прямо. Учитывая все это, аль-Хайтам понимает, что его мотивы — не более чем искреннее любопытство. Тем не менее, это не его дело. — Если Богиня Мудрости считает своим долгом не вмешиваться в мою личную жизнь, то и ты, как один из ее верных последователей, должен поступать так же. Кавех откашливается. — Аль-Хайтам, ничего плохого не случится, если ты расскажешь Сайно. Он хороший друг. Сайно бросает на аль-Хайтама оценивабщий взгляд. — Ты болеешь? Голос у тебя ужасный, — говорит он. — Да, — прямо отвечает аль-Хайтам и больше ничего не добавляет. Сайно пожимает плечами: — Я далек от того, чтобы расспрашивать о твоей личной жизни. Аль-Хайтам встает. — Кавех. Пойдем домой. Кавех озадаченно смотрит на него. — ...Домой? Мы только что пришли. — Мне вообще не стоило выходить из дома. Пойдем. — С тобой же сейчас все в порядке, да? — Нет. Ну же. — Ну... давай я договорю с Сайно? — спрашивает Кавех не так раздраженно, как ожидал аль-Хайтам. Аль-Хайтам вздыхает: — Хорошо. Я подожду тебя, — и уходит, чтобы дождаться у двери. Кавех, в общем то, действительно быстро договаривает, и аль-Хайтам делает вид, что не замечает, как они с Сайно то и дело поглядывают в его сторону. Вместо этого он осматривает интерьер кафе. Фонтан, его конструкция — математически точная имитация тех, что окружают Академию. Дозаторы с кофейными зернами в задней части — первый сорт предпочитает Кавех, а аль-Хайтам — третий. Витраж, отбрасывающий приглушенный рассеянный свет на интерьер, напоминает ему о витраже в его кабинете. Отчасти он скучает по работе. В конце концов, он начинает теребить драгоценные камни на своей одежде. Через некоторое время к нему подходит Кавех. — Ты ему рассказал, — тут же бросается обвинением аль-Хайтам. Кавех смотрит на него. — Я бы не стал ему рассказывать. — Нет? Тогда что ты ему сказал? Кавех вздывает. — Я сказал ему, что ты, эм. Ну. Умираешь. Но я бы не стал называть причину, — утверждает. Они бок о бок выходят из кафе и идут по улице в сторону дома. — Ты в курсе, что теперь эта информация распространится? Я бы предпочел, чтобы моя болезнь не стала темой для разговоров в Академии. — Ой, Хайтам, включи голову. Сайно действительно похож на любителя посплетничать? Любые слова, которые собирался сказать аль-Хайтам, застревают у него в горле, когда Кавех хватает его за руку и притягивает ближе. Он немного перебирает ногами прежде чем крепко соединить их руки. — Нет, — говорит просто чтобы прекратить спор. Некоторое время они идут молча, пока Кавех не прижимается, крепче скискивая руку аль-Хайтама. — Ты правда считаешь, что это и мой дом тоже? — Что? — Когда ты сказал, что хочешь уйти, ты подразумевал наш общий дом. — Думаю, так. — И в твоем представлении о доме есть я? — настаивает Кавех. Аль-Хайтам напрягается. — Что за вопросы? Я предложил тебе жить со мной, разве нет? — уходит он от ответа. — ...Хм, — неопрпделенно мычит Кавех, и это последнее, что от него слышно в ближайшие несколько часов.

*

Кавех начинает оставаться в комнате аль-Хайтама каждую ночь, независимо от того, спят они вместе или нет. Впервые, когда это происходит, аль-Хайтам думает, что это все, чего Кавех хочет, когда забирается в постель, но он отталкивает его руки. — Не сегодня. Я просто... — он издает звук. Практически скулит. — Чувствуешь себя одиноко? — спрашивает аль-Хайтам, слегка подшучивая, и приподнимает одеяло, намекая, что Кавех может лечь с ним, как будто это он сейчас нуждается в заботе. Кавех лишь пожимает плечами и устраивается на ночь. Аль-Хайтам крепко обнимает его и прикрывает глаза.

*

Аль-Хайтам просыпается посреди ночи больше от ощущения чужого плача, чем от звуков. Он молчит, не нарушая тишину, но в ней снова раздаются прерывистые всхлипы. Аль-Хайтам не совсем понимает, как на это реагировать, поэтому просто следит за своим дыханием, чтобы Кавех не понял, что он вообще проснулся.

*

На шестой неделе у них гости. Судя по всему, в критических обстоятельствах Дендро Архонт принимает на дому. По мнению аль-Хайтама, это не более чем показушный осмотр. Он хотел бы, чтобы Кавеха здесь не было. Но он сидит рядом на кровати и держит аль-Хайтама за руку, пока Малая властительница сообщает о новостях. Она с любопытством смотрит на Кавеха. — Могу я спросить, почему ты здесь? Рука Кавех почти до боли сжимает руку аль-Хайтама. — Я хочу услышать вердикт целиком. Она колеблется: — И, аль-Хайтам, много ли он знает? — В общих чертах. — Понятно, — тихо произносит она. — Тогда ты знаешь, что станет причиной смерти? — Ханахаки, — твердо отвечает Кавех. Она подносит руку к подбородку. — Устаревший инадзумский термин, вновь обретший популярность благодаря романам, — задумчиво произносит она. — Да. Это верно. Тогда, может, ты знаешь, кто...? Хватка Кавеха на руке аль-Хайтама стала по-настоящему болезненной. — Он мне не скажет, — произносит сквозь стиснутые зубы. Кусанали закрывает глаза и выдыхает через нос. — Ты должен понимать, что ему нелегко. — Конечно понимаю! Я просто... — Кавех прерывается, прерывисто дыша. Аль-Хайтам задается вопросом, не расплачется ли он снова, но этого не происходит. — Что ж... Я не буду затягивать. Позвольте мне подойти ближе и все проверить, — говорит и подходит к кровати, протягивая руку прямо над грудью аль-Хайтама, но не касаясь его. Он может почувствовать исходящую от нее энергию, то, как она сливается с той, что растет в его легких. Обычно движения цветов приносят боль, но сейчас все иначе: это теплое, успокаивающее прикосновение, щекотка в худшем случае. — Они глубоко зашли, — просто говорит она, отступая назад. Кавех громко сглатывает, аль-Хайтам ничего не говорит. — Болезнь прогрессирует довольно медленно, — продолжает она. — Если бы ты был более беспечным, мог бы умереть несколько недель назад. Должно быть, ты все это время потакал свои эмоциям. Я уверена, это было неприятно, особенно для такого человека, как ты, но это спасло тебе жизнь, — уверяет она. — Тем не менее... Я не могу гарантировать тебе больше пары недель. Ситуация, надо признать, довольно серьезная. Кавех давится воздухом. — Потакал своим эмоциям? Вы имеете в виду общение с человеком, которого он любит? Этого не может быть. Он почти не выходил из дома. Единственный, с кем он разговаривал за последние полтора месяца — я, не считая того раза, когда мы выходили и... и встретили... мы встретили... — он с трудом выдавливает из себя слова. Малая властительница Кусанали грустно смотрит на него. — Кавех, я бы хотела поговорить с тобой наедине, если ты не против, — мягко говорит она. Кавех колеблется, его хватка на руке аль-Хайтама ослабевает. — Нахида, — предостерегающим тоном говорит аль-Хайтам, потому что если он и собирается спорить с Богом, то только в том случае, если они будут равны, поэтому он начинает с ее имени. — Я не скажу ему ничего, чего ты не хочешь. Я просто хочу задать ему несколько вопросов, вот и все, — уверяет. Кавех отстраняется и бросает на аль-Хайтама извиняющийся взгляд. Уходя за Кусанали, он в последний раз протягивает руку, чтобы погладить аль-Хайтама по плечу, и молча уходит.

*

Кусанали возвращается одна, с пустой вазой из кухни в руках. Она тяжело вздыхает, что совсем не вяжется с ее хрупким телосложением. — Я не могу многого для тебя сделать, — признается она. — Но я постараюсь, ведь ты очень помог с восстановлением Сумеру. Она ставит вазу на прикроватную тумбу, одну руку протягивая к ней, а другую — к груди аль-Хайтама. В вазе за считанные секунды прорастает ярко-фиолетовая падисара, что остается на месте, даже когда руки девушки опускаются. Она задумчиво смотрит на цветок. — Необычный оттенок, — признается. — Никогда не видила падисару такого яркого цвета. Но это не так важно. Этот цветок — зеркало для тех, что укореняются в тебе. Так ты сможешь с точностью отслеживать свое состояние. — Но нет способа остановить рост, — замечает он. Девушка качает гловой: — Пожалуйста, не теряй надежды, — Малая властительница Кусанали осторожно берет руку аль-Хайтама в свои. Ее руки такие маленькие, а пальцы холодят кожу. — Я больше не считаю хирургическое удаление лучшим вариантом для тебя, — говорит она. — Пожалуйста, тщательно обдумай свои действия в ближайшие дни. Я не хочу вмешиваться, но... ситуация критическая. У тебя осталось мало времени. Значит, даже она пророчет ему смерть? Он кивает, протягивает свободную руку и накрывает обе ее руки, лежащие на его коленях.

*

У Кавеха появляются вопросы о падисаре в вазе. Почему она такого яркого фиолетового цвета? Откуда она вообще взялась? Это дала Малая властительница? Для чего? Как она растет без воды? Аль-Хайтам не отвечает ни на один из вопросов. Той же ночью, в постели: — Это Сайно? — спрашивает Кавех. Аль-Хайтам резко садится. — Это Сайно? — возмущенно выдает он. — Малая властительница Кусанали предположила, что присутствие рядом любимого человека на какое-то время ослабило рост цветов. Кроме меня он единственный, с кем ты разговаривал. Когда мы его встретили, ты почти сразу настоял на том, чтобы уйти. Не прикидывайся, якобы это ничего не значит, — он решительно сыпит обвинениями. — Ты сошел с ума, — говорит аль-Хайтам. — Мы с Сайно даже не друзья. Мы работали вместе один раз во время узурпации власти предыдущими мудрецаии. Вот и все. — Не ври мне, — требовательно. Аль-Хайтам одной рукой берет Кавеха за подбородок, приближая их лица друг к другу. Он никогда раньше так не делал, поэтому Кавех сразу же замолкает. — Я не вру, — говорит аль-Хайтам. — Я не влюблен в Сайно. Ты делаешь глупые выводы. Кавех смотрит на него несколько секунд, его взгляд скользит от глаз аль-Хайтама к его губам. Он резко приходит в себя и отстраняется. — Мф, — выдыхает он. — В этом нет смысла. В тебе нет смысла. — Может, для тебя и нет, — соглашается он. — Но это не новость. Иди сюда, — он ложится и похлопывает рядом. Кавех возмущенно фыркает, но все равно без возражений ложится.

*

Седьмая неделя. Еще один плохой день, и, естественно, Кавех становится еще более заботливым. Наверное, это оправданно — аль-Хайтам теперь знает, что у него мало шансов пожить нормальной жизнью напоследок, и это, по сути, его предсмертная агония — но здесь, на полу в ванной, после того, как его вырвало после кашля, что-то в нем обрывается. — Зачем ты, блять, это делаешь? Просто уходи, — грубо бормочет он. — Я не хочу, чтобы ты был здесь. Кавех щелкает языком. — Я нужен тебе здесь, — уверенно говорит он. — Хватит. Перестань вести себя так, будто что-то поменялось из-за этого. Тебе не надоело со мной возиться? Дай хоть себе передышку. — Хватит ворчать. У тебя просто плохое настроение, потому что ты нормально не позавтракал. Я собираюсь помочь тебе, понятно? Все будет хорошо. Я постараюсь смягчить твою боль, обещаю, — говорит Кавех чуть дрожащим, но гордым голосом. — Ты можешь перестать? Мне не нужно, чтобы ты обращался со мной как с беспомощным ребенком, — рычит аль-Хайтам, на мгновение теряя самоконтроль. — Ты что, думаешь, я буду продолжать собачиться с тобой до смерти? Знаешь, у меня есть немного такта, — говорит Кавех, даже не пытаясь его отчитать. Аль-Хайтам напрягается и стонет сквозь стиснутые зубы, впервые не находясь с ответом. Кавех смотрит на него с жалостью, от которой у аль-Хайтама снова подступает к горлу. — Аль-Хайтам, дорогой, ты же понимаешь, что даже если ты... — от колеблется, — умрешь... я все равно буду жить? — он садится рядом и кладет руку ему на спину. Аль-Хайтам вздрагивает от касания, но не уклоняется. — Я не хочу, чтобы мои последние воспоминания о тебе были связаны с нашими ссорами и ужасными словами в адрес друг друга. Аль-Хайтам отстраняется, но не настолько, чтобы рука Кавеха соскользнула. — Конечно, я уверен, у тебя много приятных воспоминаний о том, как мы проводили время вместе. Почему это ты вспомнил о них только сейчас? — А почему нет? Ты настолько идиот, что ты... ты... Хватит это делать! Ты пытаешься снова устроить ссору! На этот раз я не буду тебе отвечать, аль-Хайтам, клянусь, с этого момента мы будем добры, или... Боже, дай мне сил, — стонет он. — Я о том, что... Ты всегда был важен для меня. Разве ты не понимаешь? Аль-Хайтам сглатывает. «Недостаточно важным», — думает он, хотя знает, что это несправедливо по отношению к ним обоим. — Ты был добр ко мне, — говорит Кавех. — Но я был слишком упрям, чтобы это оценить. Я бы всю жизнь сожалел, если бы не смог признать это до того, пока не стало слишком поздно. Аль-Хайтам смиренно закатывает глаза. — Ведь логично, — продолжает он, — что я должен заботиться о тебе в ответ, правда? — Нет. Я не веду учет подобных одолжений, — упрямо. — Тогда привыкай. Я просто так от тебя не отстану, — заявляет Кавех. Аль-Хайтам напрягается еще сильнее. Он тоже не лишен такта, поэтому не произносит: «Я бы хотел, чтобы ты так и сделал»

*

Они снова в постели, как часто делают в последнее время. В эти дни аль-Хайтам может умереть в любой момент, так что нет причин отказывать себе в удовольствии, если они вместе этого хотят. Он быстро понимает, что облажался. Вот он, Кавех, под ним — самое прекрасное, что он когда-либо видел, и от вида его, такого идеального, элегантно развратного, у него начинается, наверное, самый сильный приступ кашля в жизни. Он сгибается, изо всех сил стараясь не кашлять прямо на своего возлюбленного, но, буквально лежа на нем, понимает, что это невозможно. В конце концов ему приходится отстраниться, и он падает рядом с Кавехом, содрагаясь от боли в легких. Кавех все это время в панике. Он подносит салфетки, убирает падающие лепестки, успокаивает аль-Хайтама и гладит его по обнаженной коже. — Вот. Иди сюда. Успокойся, насколько сможешь, — бормочет он. Аль-Хайтам делает несколько хриплых вдохов, и цветы наконец перестают терзать горло. Он вздрагивает, сворачивается калачиком, и Кавех прижимает его к себе. — Останься со мной сейчас. Просто побудь со мной, хорошо? Не думай ни о чем, кроме меня, — он продолжает говорить, не останавливаясь, а его слова омывают аль-Хайтама и проникают в него, такие нежные и успокаивающие. А как иначе? Как он мог думать о чем-то, если в голове лишь одно имя: Кавех, Кавех, Кавех?

*

Следующий день встречает рассветом восьмой недели. Еще одно утро, полное лепестков и крови. Он сидит без сил у изножья кровати, пол украшен в равной степени природной красотой и кровью. Кавех, давно проснувшийся от его кашля, сидит перед ним, нежно поглаживая его спину, и успокаивает, как ребенка. Аль-Хайтаму стыдно признать, что он вот-вот расплачется, и никто не сможет определить: причина в физическом или психологическом состоянии. — Тебе нужно сделать операцию, — с несчастным видом протягивает Кавех — это первый раз, когда он сам начинает разговор на эту тему спустя столько времени. Он медленно встает, протягивает руку аль-Хайтаму и осторожно поднимает его. Аль-Хайтам стонет и мотает головой. — Я серьёзно. Ты последний, от кого я ожидал бы подобного отказа. Что с тобой случилось? — Кавех качает головой. Аль-Хайтам морщится: — Я не могу. Это буду не я. Я такой, какой есть, только потому что... — он прирывается, хрипло выдыхая, не в силах заставить себя произнести это: если бы он не любил Кавеха, он не был бы аль-Хайтамом. — В этом ведь нет смысла, — настаивает Кавех. — Обычно ты у нас мистер Логика-Важнее-Эмоций. Ты сам признал, что эта любовь ни к чему не приведет, но все равно не хочешь от нее отказываться, и ради чего? Где логика в том, чтобы позволять себе умирать? — Никакой, — признает аль-Хайтам. — Я тоже не без греха. Я думал, такой романтик, как ты, должен был бы по достоинству оценить столь благородную жертву, — говорит он, скрещивая руки на груди и поднимая взгляд. — Благородную? Ты придурок! Это так... так недальновидно, аж смешно! Неужели это новообретенное чувство влюбленности с концами тебя ослепило и ты не видишь ничего вокруг? Разве ты не видишь, что есть и другие люди, которым ты нужен? — кричит Кавех. — Что, типа тебя? — усмехается аль-Хайтам. — Да, аль-Хайтам! Типа меня! Думаешь, я хочу твоей смерти? — О, я уверен, что нет. Рад, что тебя больше всего волнует вопрос жилья, — аль-Хайтам берет с тумбочки салфетки и наклоняется, чтобы убрать беспорядок, который его сердце учинило на полу. — Ты будешь рад узнать, что я оставил тебе дом по завещанию. И все остальное тоже. Он идет через всю комнату к мусорному ведру, игнорируя тираду Кавеха. — Идиот! Я вообще не это имел в виду, и ты прекрасно это знаешь! А теперь, может, пораскинешь мозгами? Где тот раздражающий флегматичный секретарь, которого я знаю? Заканчивай строить из себя непонятно кого и сходи уже на эту ебаную операцию! — Никуда я не пойду, — стойко отвечает аль-Хайтам. Кавех сжимает кулаки, подается вперед и стискивает зубы. — Возможно мне следовало ожидать от тебя именно этого. Ты такой эгоист- — Я эгоист? — перебивает аль-Хайтам, не веря своим ушам, едва сдерживая ярость. — Эгоист. Эгоист, Кавех? Это насколько нужно быть идиотом? Ты совсем рехнулся? Я позволял тебе жить в своем доме годами, не требуя ни моры за аренду. Я готовлю для тебя. Я убираю за тобой. Я без лишних слов оплачивал каждый съеденный тобой обед, каждую безделушку, что ты покупал, каждый предмет одежды, что у тебя был, каждую вещь, что ты тащил в наш дом. Я делал это все и не ждал ничего взамен. Я работал для тебя, покрывал твои расходы, выплачивал твои долги, договаривался о дополнительных выплатах в Академии, покрывал расходы на стройке, когда ты выходил за рамки бюджета. Я отдал тебе себя и свою постель, хотя мы оба знаем, что это опасная ошибка. Я никогда, ни разу не руководствовался никаким логическим смыслом, когда дело касалось тебя, и я все равно делаю и буду продолжать делать это до тех пор, пока могу, и я сделаю все возможное, чтобы о тебе заботились, даже когда я не смогу. Я жил ради тебя, Кавех. Теперь позволь мне ради тебя умереть. Выражение лица Кавеха становится сложным: глаза широко раскрыты, губы подрагивают, и до него начинает доходить смысл того, что только что сказал аль-Хайтам: — Ты... Ты... — пытается выдавить Кавех, но обрывает себя на полуслове, а его рука, сжатая в кулак, прикрывает рот. Аль-Хайтам сглатывает, морщась от сожаления. Он почти протягивает руку к Кавеху, но останавливается на полпути. — Я... Кавех, я не это имел в виду... — Нет, это. Ты именно это и имел в виду. Аль-Хайтам закрывает глаза. — Прости, это не твоя ответственность. Я вообще не собирался тебе рассказывать, — бормочет он. Кавех закрывает глаза обеими руками. — О, Боже. Я сделал это с тобой. — Нет. Нет, нет. Да брось ты, — на этот раз аль-Хайтам не останавливается и кладет руки на плечи Кавеха. — Послушай, я не могу гарантировать, что после операции останусь прежним или буду помнить тебя, но... Я сделаю операцию. Я не позволю нести тебе это бремя в одиночку. Это не то, чего я хотел. — Подожди, подожди. Нет, я... ух, — говорит Кавех, и аль-Хайтам думает, что он не так сильно встревожен, как можно было ожидать. — Это... не самый лучший вариант. Ты же меня знаешь, я стремлюсь к совершенству, но все же это чрезвычайная ситуация... Ха... Э-э... Аль-Хайтам настолько сбит с толку происходящим, что даже не пытается что-то ответить. Он отпускает плечи Кавеха и делает шаг назад, не в силах ничего сделать, кроме как бросить аккуратный взгляд. Кавех морщится, словно... смущенный? Пристыженный? — Аль-Хайтам, мне правда жаль, — говорит он, и конечно. Конечно. Чего он еще ожидал. Кавех продолжает: — Если бы я понял... Возможно, мне стоило подумать об этом получше, оглядываясь назад, э-э... Ну, дело в том... Аль-Хайтам вздыхает. — Послушай, не чувствуй себя виноватым. Ты прав, я, как всегда, веду себя как упрямый баран. — Дело не в этом. Хотя да, тут не поспоришь, но... эй, послушай. Дай мне закончить. Я нервничаю. Я представлял себе все совсем иначе, — говорит Кавех. Аль-Хайтам наклоняет голову. — Иначе? А что ты представлял? Кавех пожимает плечами: — Ну, знаешь. Хороший ужин в каком-нибудь особенном месте. Изысканная кухня. Хорошее вино. Может быть, шоу. Прогулка наедине под лунным светом. Или, если уж на то пошло, я уверен, что поцелуй в уголке Дома Даэны во время ночной подготовки к экзамену был бы лучше, чем это. Боже, я все испортил. Аль-Хайтам с трудом подбирает слова: — Кавех, — это все, на что он способен. Кавех потирает глаза, морщась. — Я люблю тебя. У аль-Хайтама пересыхает во рту. — Прости. Правда. Я бы хотел, чтобы все сложилось иначе. Я... Мы ведь все еще можем сходить куда-нибудь поужинать, правда? Аль-Хайтам, я- Аль-Хайтам не может ответить ему словами. Он сокращает расстояние между ними, наконец обнимая Кавеха за талию и утыкаясь носом ему в шею. — О. Ох, дорогой. Здравствуй, — говорит Кавех, облегченно выдыхая, обнимая аль-Хайтама одной рукой за спину, а другой — поглаживая по волосам. — Спасибо, что рассказал мне. Аль-Хайтам прерывисто выдыхает: — Прости. Прости меня. Кавех осторожно проводит по его волосам. — За что? — Это несправедливо по отношению к тебе, — говорит он, вздрагивая. — Со мной все в порядке, Хайтам, — настаивает. — Подумай лучше о себе. Э-э, цветы... они... завянут? Аль-Хайтам поднимает взгляд на фиолетовую падисару. Она осталась нетронутой, такой же яркой и цветущей, как и прежде. — Нет, — предполагает он, — Думаю, какое-то время придется быть осторожным... А. Он отталкивает Кавеха, и в этот момент его настигает очередной кошмарный приступ кашля, самый сильный из всех, что были, и он падает на пол. И все же теперь, когда Кавех гладит его по спине, бормоча слова утешения, которые он не может сейчас услышать, боль ощущается не как открытая рана, а скорее как прижигание. Он может почувствовать, как хватка корней ослабевает, ослабевает, отпускает. Физически и морально он избавился от них. В последнем, ужасном кровавом месиве из лепестков и стеблей, цветы оказываются полностью извлечены раз и навсегда, он свободен. Конечно, он теряет сознание от перенапряжения.

*

Он просыпается медленно, постепенно, словно выныривая из воды, когда неумолимая сила выталкивает на поверхность. Сначала он чувствует сухость во рту, затем слышит достаточно, чтобы понять, что с него сняли наушники, потом ощущает аромат целебных трав, чувствует... тепло тела и... Он открывает глаза. Он в Бимарстане, в одной из отдельных палат внутри больницы. И, несмотря на то, что в Бимарстане есть только одноместные кровати, Кавех спит почти на нем. И даже храпит. Аль-Хайтам пытается сесть и растормошить его, и Кавех стонет, его лицо дергается. Затем, словно понимание того, где он находится и с кем, обрушивается ему на голову, он резко просыпается. — Хайтам! Ты проснулся, — выдыхает он. Аль-Хайтам ворчит и ложится обратно, от резкого звука у него болят легкие. — Слишком громко. Кавех смотрит на него. — Эй. Я очень за тебя переживал, — говорит он. Аль-Хайтам поворачивается к нему и улыбается, обхватывает его лицо ладонями и оставляет поцелуй на лбу. — Конечно. А теперь помолчи. Кавех вздыхает, подчиняясь. Какое-то время они сидят в тишине, Кавех берет руку аль-Хайтама и перебирает его пальцы. В конце концов приходит врач, чтобы осмотреть аль-Хайтама. Кавеху удается убедить их снова позволить аль-Хайтаму надеть наушники, а тот, в свою очередь, убеждает Кавеха пока пойти домой, пообещав, что он будет первым человеком, кого аль-Хайтам увидит, когда выйдет отсюда. В тот же день к нему заходит Малая властительница Кусанали. Аль-Хайтам не до конца уверен, знает ли персонал больницы о ее присутствии. — Я рада, что ты во всем разобрался. Приношу свои извинения, если мои первоначальные комментарии о маловероятной взаимности как-то повлияли, но... Что ж, я не всеведуща, — признается она. Он пожимает плечами, считая бессмысленным что-либо объяснять Богине Мудрости. — В тот раз, когда я приходила проведать тебя, я спросила Кавеха, что он сам думает по этому поводу. Он признался мне, что влюблен в тебя, но... с моей стороны было бы неправильно вмешиваться в столь личные дела и я была полностью уверена, что вы сами найдете решение. Надеюсь, ты сможешь меня за это простить. — Я понимаю, Нахида, — вздыхает он. — Тебе не нужно это объяснять. Она кивает: — Хорошо. Я позабочусь о том, чтобы тебя выписали как минимум завтра, — говорит и протягивает руку, чтобы в последний раз проверить его легкие. На этот раз, когда она убирает руку, он чувствует, что дышать становится легче. — Я уверена, Кавех будет вне себя, если я этого не сделаю, — хихикает она. — Часы посещений заканчиваются в 20:00, но вчера вечером персонал не смог уговорить его пойти домой.

*

На следующий день аль-Хайтам возвращается домой ближе к вечеру и понимает, что дом пуст. Он проверяет свою комнату, затем комнату Кавеха, потом кабинет и, наконец, выглядывает в заднее окно... И вот он, склонившись над цветочным горшком во внутреннем дворике, разравнивает кучу земли. — Кавех, — зовет, открывая дверь и выходя на свет. Кавех удивленно поднимает глаза и улыбается, счастье, как рассвет, озаряет его лицо. — Хайтам, — нежно произносит он, подходит ближе, чтобы поцеловать, и разводит руки в стороны, дабы не испачкать. Аль-Хайтам закрывает глаза и подается навстречу, но Кавех отстраняется первым. — С возвращением, — говорит он, снова улыбаясь. Аль-Хайтам кивает. — Что ты делаешь? — Ну, падисара, которую тебе подарила Малая властительница, завяла, пока нас не было, — вздыхает он. — Жалко. Она была такой красивой. Я подумал, что должен попробовать вырастить такую же. Наверное, в память о нашем идиотизме, — усмехается он. Аль-Хайтам закрывает глаза, подставляет лицо солнцу и кладет руки на талию Кавеха. — Я уверен, что у тебя она получится еще более цветастой, чем у нее. Кавех выпутывается из объятий, на этот раз не заботясь о том, испачкает ли рубашку аль-Хайтама. — И с каких это пор ты такой льстец? Аль-Хайтам хочет спросить, не засмущался ли он, но решает не дразнить. — В любом случае, — продолжает Кавех, — кажется, ты обещал мне хороший ужин, когда мы оба будем дома? — Я такого не говорил. — Это подразумевалось. — Не думаю. — Аль-Хайтам... — Ну ладно, — легко соглашается он, снова притягивая Кавеха к себе, несмотря на его фальшивые протесты. — Куда бы ты хотел пойти?