Метр за три

Парень поглядывает на могильные кресты вдалеке с небольшой завистью — огромные надгробия из гранита, с выгравированными на них именами, с нарисованными лицами. Белые статуи ангелов, плачущих над притопченной землёй. Стоило вырыть яму там — чтобы ангел охранял маленький крест из сплетенных воедино бичевкой палок с вырезанным именем. " Дрон" Кроме имени они ничего и не знали — да и то было придумано ими же, когда Дрон залез на дерево со словами, что умеет летать, и сейчас всем докажет. Как Андрея давали на самом деле — бог его знает. Его мать они в глаза не видели никогда. Знали только, что она жила под теплотрубами и родила Дрея прямо на улице. Отца мальчик и вовсе не знал — рассказывал, что это кто-то из очень богатых людей, как ему сказала мать. Потому что если у человека есть деньги, чтобы напиться до такого состояния, чтобы засмотреться на спящую в переулке у мусорки бомжиху, — значит жизнь у него явно хорошая. Андрея они впервые увидели лет в пять — тогда ещё гуляли с мамами на площадке, и те строго настрого запретили им приближаться к белобрысому, обозвав его блохастым и лишайным. Что значит слово лишайный Федя не знал, но очень хотел узнать, поэтому чуть ли не с криком вырвавшись из рук родительницы подбежал и громко сказал " привет, а ты правда лишайный?? " — не так, конечно, он в то время ещё не выговаривал ни "л" ни "р", и звучало больше похоже на "пивет, а ты павда ишайный? ". Андрей в это время гонялся за голубем с палкой, крича что-то про то, что он его сейчас на вертель посадит и запечет, обильно прибавляя мата через слово и через мат в том числе. Голубь тогда улетел, и Андрей отмудохал Федю этой же палкой, окугув её перед этим в лужу на асфальте. Было больно, но смешно. А ещё немного стыдно — совсем малость — потому что Федя расплакался и побежал жаловаться маме. Общаться они начали уже год спустя. Федя и его компания шестилетних гангстеров "крышевала" район и вымогала фишки со Шреком за нахождение на их площадках — оказалось, у Андрея банда была круче. Несколько алкашей и два старых бомжа, которых ребята один раз видели дерущимися за двадцать рублей и газету, и остерегались как огня. Андрей поставил всех по струнке, расхаживая взад-вперёд в замызганной старой футболки с ярко розовым медведем на жёлтом фоне, и рваных, закатанных на манер шорт штанах — Симкарта тогда Феде сказал на ухо, что это его. Мама недавно на мусорку выкинула, потому что совсем уже порвались. Потом Дрон собрал с них дань — по бутерброду с колбасой с каждого. В сумме должно было выйти четыре бутерброда, но у Игнатьева дома колбаса закончилась, поэтому он вынес батон, пачку масла и пакетик с солью. Поели по итогу все, но пришлось снова бегать за бутылкой воды — помыть Дрею руки и морду, а то совсем на заморыша похож был. Да и грязными руками есть — это у них они были просто в пыли и немного земле, а Андрюха черным был почти весь. Спина, руки до локтей, живот, ноги, морда и сальные волосы — но потом от него почти не пахло. То ли не потел, то ли кое-как кое-где, но все же мылся. Андрей потом повёл их за дома, через "речку", которую формально звали водохранилищем "Запрудка", а неформально — лягушатником и рассадником столбняка. Мостик, через который грибники раньше ходили собирать всякую вкусность и гадость, корачась с ножиком над каким нибудь опенком, давно разломали, а новый так никто и не поставил — вроде собирался мужик из их подъезда, да только всего через пару дней носом в вышедшей наружу водке захлебнулся. Жаль его, хороший был мужик. Каток на футбольном поле каждую зиму заливал, шины закопал и разукрасил, чтобы хоть как-то срам прикрыть — площадку то всю разломали. Говорили, что уничтожают старое и скоро будет в два, а то и три раза лучше — а по итогу что? Все, что было в площадке деревянного вскоре увидели в мусорных баках у домов. Железо сперли, ямы от вырванных качель и горок домовцы засыпали сами, а "новая детская площадка" досталась детям только на словах. Дрон повёл их вдоль реки, в огромному дереву — оно было накренено к речке, и его огромные ветки касались земли с другой стороны. Они дружно перебрались, чуть не уронив свои кроссовки — бог знает как, честно, но Федя почему то был уверен, что если бы Люстра научился шнурки завязывать нормально, то не ныл бы потом, что чуть ногу не промочил, и ему трёт, и больно, и он больше никуда не пойдёт — Господи, пять лет человеку! Справедливости ради, Илюха был самым мелким из них, не считая Андрея — не потому что Андрей был младше, а потому что хрен его знает, сколько Андрею было лет. Вдруг Люстра на день раньше родился? В таком-то возрасте это имело принципиально важное значение! За рекой росла земляника, а ещё неподалёку были дикие яблони. Яблоки были мелкие, зелёные, на удивление сладкие — правда, когда бурят их куснул у него зуб шататься начал, но это мелочи. Почему бурят? Федя и сам не помнил, как так вышло. Просто два Фёдора быть не могло, а Игнатьев был сильнее. Лонгинов на тысячу процентов русский был, но все равно на азиата похож, а для Феди в шесть лет азиатами были Буряты и китайцы — но за китаца ему бы все же прилетело. Фёдору, правда, тоже потом кличку дали — сначала думали "бычара", но дружно, под недовольное мычание и сопение друга решили, что никакой он не бычара, а самый что ни на есть буренок. Наелись они в тот день вдоволь — потом, правда, оказалось, что Симка, дубина такой, втихоря ещё каких-то ягод нажрался, и ему стало очень плохо. Поэтому Дрон им на следующей же гулянке объяснил, что, как и с чем жрать, чтобы не умереть в своём же говне. А ещё посмеялся над тем, что они поверили в то, что у него в кентах бомжи и алкоголики сороколетние. Андрей, как выяснилось, не умел ни писать, ни читать почти. Мать с ним даже не говорила особо, так что и словарный запах у него был весьма скудный — зато маты все он с гордостью рассказал пацанам на выдохе, как скороговорку. Око за око — и вот Симкарта, как самый умный в их компании, уже учил Дрона писать, считать, а ещё пытался объяснить, как выговаривать некоторые звуки — с этим помог уже Федька, которого только-только записали к логопеду. Читать Андрею понравилось — и они всей оравой шарились по помойкам в поисках стеклянных бутылок, потом сдавали их, и на собранные деньги покупали разные журналы и газеты, тащили из дома комиксы и книжки. Помимо этого Дрон очень любил придумывать что-то свое — в основном это были страшные истории, связанные с какой нибудь городской тварью, лесными чудищами или самими людьми — последнего ребята боялись больше всего. Потому что убедить себя в том, что тварей не существует — сложно, но возможно. А убедить себя в том, что не существует монстров — все равно что идти в лес и повторять, что насекомых там точно нет. Самую страшную страшилку Дрей сочинил, когда Феде было девять. В том году умерла его мама — мальчик сказал об этом так легко, будто и вовсе не любил женщину — на самом деле может и любил, но так, как научился. Ребята хотели сходить с ним на могилу женщины, и он повёл их на кладбище — они искали глазами похожее на Андрея лицо, рассматривали кресты, ища новые могилы. Дрон все шёл впереди, шёл. Могилы становились все более старыми, заброшенными — на душе было неспокойно, но пути назад нет. Люстра сжимал небольшой букетик из неизвестных им лесных цветов, озираясь по сторонам. Андрей привёл их к траншеям. Не могилы, не общие ямы на несколько человек. Длинные ряды заполнялись постепенно, по мере поступления новых тел — каждое заворачивали в мешок для мусора и скидывали вниз без особой осторожности. Никакого уважения к телам — зачем? Это люди без документов, имени, возраста. У них нет родственников, за ними никто не пришёл в морг — кто возмутится? Фёдор посмотрел вниз — чёрные мешки был присыпаны землёй — некоторые хорошо, некоторые почти полностью видны. Серафима вырвало прямо в яму, и бурят держал его за шкирку, чтобы он не свалился вниз. Андрей забрал цветы и кинул в траншею, разбросав сразу на несколько тел. А ночью собрал их на площадке и рассказал историю про то, что безымянные люди поднимаются из могил из-за голода и злобы, и что никакие собаки по городу не шастают и на людей не бросаются — это они, безымянные — бродят, ищут еду. И что спастись от них на самом деле легко — надо запомнить имя. Запомнить этого человека, рассказать о нем другим, и душа его уйдёт спокойно. Все же хотят, чтобы их запомнили. Зима этого года вышла очень тяжёлой — они понимали, что так будет. Ребята копили карманные деньги, Андрей сдавал бутылки, искал металл, чтобы сдать в ломбард. Федя продал одноклассникам все свои фишки и вкладыши. И к середине осени, когда начинало сильно холодать, они все же купили Андрею куртку, штаны и рубашку. Ботинки парень нашёл на помойке, и Симкарта дома драил их так долго, что, кажется, они изменили первоначальный цвет, и стали серенькими. Носки, перчатки, шапку - все это предоставил бурят, старательно "терявший" то одно, то другое. Андрей кочевал между друзьями, прикрываясь тем, что он их друг из параллели — иногда ночевал у Феди, иногда у Симы, Ильи, Другого Феди. Пару раз его отправляли к Славке — добрый дядька лет двадцати пяти из Фединого подъезда, который был единственным, знавшим Андрея ещё до ребятни. Так повторялось каждую зиму — из раза в раз летом они искали все, с чего можно заработать, а зимой пережидали холода. Федя мечтал, что он вырастет, станет умным, сильным и богатым, и Андрей будет жить у него, читая, иногда работая и придумывая свои сказки для детей. И все будет хорошо. Но мечты — это мечты. И не всегда им суждено сбыться. Андрей до Фединого взросления не дожил. Его труп они нашли не сразу — парень иногда пропадал на несколько дней, тем более летом. Шастал по заброшкам, искал что-то, что можно продать, или просто гулял по лесу. На одной из таких заброшек они его и нашли — уже немного подванивающего, холодного. Тело лежало в лестничной пролёте первого и второго этажа на спине — судя по всему Андрей сорвался вниз. А может и нет — Игнатьев не знал. Не хотел думать. Ни о том, как Андрей умер, ни о том, сколько он лежал и сколько умирал — был ли он жив ещё некоторое время после падения? Что если он умер от обезвоживания или слабости, а не от самого удара? Что, если лежал и ждал, что друзья придут и помогут? Фёдор винил себя. Все винили себя, но не друг друга. Дрон бы их за эти нюни не простил — он вообще не был фанат слез, если они были не от боли физической. "Ну умер и умер — не инвалидом же стал" — почему то смерть казалась ему более приятным вариантом, чем более тяжёлая жизнь. Хотя Игнатьев судить не мог — он каждый день просыпался в мягкой кровати, ел вкусный завтрак, получал деньги на развлечения и не думал даже о том, что у него что-то может быть иначе. Похоронить сразу они его не смогли — так и оставили на заброшке на пару дней, пока копали могилу. Бурят достал три лопаты, а Люстра пакеты — много пакетов. Они раскопали дай бог на метр вниз, и уже чуть ли не замеряя, чтобы Анлрея тютелька в тютельку положить. Потом тащили уже начинающий разлогаться труп окольными путями к кладбищу, хоронили. Могли бы бросить в траншею — хотя нет, не могли. Дрона в траншею нельзя — у него же имя есть, он же не один из той массы. За ним, можно сказать, пришли. Ребята ушли быстро — им не хотелось здесь находиться. Не хотелось смотреть на этот корявый крестик, на траншею, находящуюся чуть дальше. Они вышли на зад кладбища с детскими могилами — не со взрослыми же его хоронить. Федя остался. Не мог как-то... Так. Наспех прикопать, кинуть цветы и забыть как страшный сон — с животными даже прощались лучше. А Андрей не животное. Федя сел на землю, оперевшись руками на сырую траву. Прикрыл глаза. Он запомнит его как Андрея Игнатьева — пусть хоть так у него будет фамилия. Мальчика его возраста, с кучей мыслей и идей в голове, без понимания чувств людей, умеющего различать волчью ягоду и ещё бог знает какую. Он запомнит его как того, кто подарил ему детство. Кто дал ему возможность повзрослеть.