Сородичи

Дети вздрогнули, крупно задрожав — приближайющийся рёв тварей и тяжёлый ропот заставил налитые кровью сердца забиться в ускоренном темпе, словно в мучительном ожидании смерти. Теперь ветхий домик трещал отнюдь не от ветра, а и без того обострённые чувства воспринимали каждый шорох как оглушающий шум. Погреб, в который их в попыхах скинули вместе с лживым обещанием "Всё будет хорошо", больше не ощущался как личный безопасный мирок, как надёжный оплот. Нет, теперь это был угол, в который их загнали как дичь. В лунном свете, проступающем через щели люка, едва можно было рассмотреть наворачивающиеся слёзы на детских сморщенных лицах, которые заразно заставляли влагу скопиться в уголках глаз, и шепчущие рты молитвы, которые были заглушены приближающимися шагами смерти. — Ла Манча, — юноша вздрогнул от родного и нежного голоса за спиной, от которого ему хотелось услышать утешения и свернуться калачиком. Пальцы рук медленно приласкали жирные волосы, одним движением стряхивая лишний песок и, по ощущениям, въевшуюся грязь. Она аккуратно подхватила передние пряди, а затем нежно-нежно стала собирать их в знакомую маленькую косичку, которая будет подпрыгивать за ним при каждом неловком движении. Заколка задела скальп, вызывая табуны мурашек, пока поддевала волосы, а после его так горячо любимые руки вытянулись погладить ему макушку. За все это время он уже перерос её на голову. Щелчок — знакомое украшение двух полумесяцев свисало до середины шеи, закрепляя косичку и щекоча холодом кожу, пока на деле согревало метающийся в загнанном ужасе разум. — Матушка... — В полголоса просипел Ла Манча, привыкнув к звуку ломающегося скрипа из его горла, и повёл головой на мать. Он стыдливо опустил лицо, пряча покрытые влажной пеленой неневисти глаза за некогда криво постриженной чёлкой. Ногти больно вцепились в кожу ладони, унимая яростную дрожь, а кадык ходил ходунком, сглатывая комок в горле. Желчь раздирала гортань как яд. Настало то время, когда детский плач рождается не едким горем, а всепожирающей ненавистью, а молитвы возносятся не о здравие, а о погибели всех виновных. О бог, как он не хотел чтобы мама видела его слёзы. Только его истерики ей ещё не хватало, да и позорно было ронять "девичьи слёзы" — как любил выражаться отец. Нежные руки коснулись его лица размызывая пыльную грязь, которая стала ещё одним неотъемлемым слоем кожи, столько не из-за отсутствия воды для мытья, сколько из-за нужды скрыть запах любым способом. Если они не чувствовали друг друга, то незыблемые твари уж точно этого сделать не могли. Она повернула его лицо и невесомыми движениями промакнула влагу на длинных ресницах, ни разу не касаясь поверхности глаз. — Всё в порядке. Позволить себе плакать является невидамой силой. — Мама приблизилась обнять его, перемещая руки с лица за его худощавую, но жилисто сложенную спину и затылок, медленно поглаживая кожу ногтями. — И знаком, что ты ещё жив. Ла Манча почти с животной дикостью бросился в объятия, обмякая в них и роняя пару солёных слёз в сорочку матери, словно эта лживая родительская безопасность и вправду могла его спасти. Он с упоением чувствовал пальцы, выводящие круги на его спине. Журчащий гул в его груди был то ли от скребущий горечи, то ли от растущего комфорта. Но также быстро как он устроился в любящих руках — также он оторвался от них, боясь, что устроит истерику. Глаза приспособились к темноте и Ла Манча мог во всю разглядеть до боли ласковую улыбку мамы. — Я вернусь. Юноша кивает, наблюдая за тем, как каждая преодолеваемая женщиной проступь лестницы становится всё большей пропастью между ними. Погреб сверху закрылся, а самый близкий человек возможно ушёл навсегда. Нет! — рука с звонким шлепком провела по лицу. — Она дала молчаливую клятву, а мама их не нарушает. Она вернётся. Ла Манча утёр влагу с носа и глаз и повернулся к детскому шипящему хору из запинающихся молитв и шмыгающих соплей. Понимание, что он за старшего было настолько очевидно, что он даже об этом не задумывался. — Эй, — Ломающийся голос подводил его как никогда. Чёрт. Такими темпами ему не привлечь внимание. Он прокашлял мокроту, першащую в глубине его горла, чувствуя кислый вкус на корне языка. — Эй! — Чуть громче внешних звуков перекричал Ла Манча. Жёсткий тон голоса жутко напомнил то, как любили рявкать охотники. Дети вздрогнули и молча покосились на него. Хорошо, они по прежнему помнят, что нельзя издавать лишних звуков. Юноша неловко приподнял руки в подобии примерительного жеста, не обращая внимание на то, что с его лица не сбилась горечь. Если темнота больше не могла этого сделать, то нейтральное выражение лица вполне могло перекрыть красные глаза. Кашель бился в его горле. Он не может оставлять детей в подвешенном состоянии и себя в том числе. — Кх, вы же знаете, сколько мы так уже перебирались — В притворной манере, в которой он действительно бы себя повёл, будь они в повседневной, мирской ситуации, он покосился глазами на верх, якобы ведя счёт. — И как видите, все живы. Ла Манча присел на корточки, оказяваясь чуть ниже уровня глаз самого младшего ребёнка в их небольшой групке. Он поднял палец и прошёлся взглядом по каждому присутствующему. — Я понимаю, вы этого не хотите, я этого не хочу, но я дал обещание вашим родителям, что чему-нибудь да научу вас. Его встретили заинтересованные взгляды и пару возгласов от ребят, которые держались стойче, чем некоторые взрослые. Он даже уловил бубнящие отказы краем уха. На самом деле обещания не было. Родители были предлогом — мотивацией — для учёбы. После того, как их дом, их родную деревню безбожно порвали в кровавые щепки, они кочуют с места на место, прячась и при малейшей возможности убивая бродячих тварей. Довольно частенько взрослые собирались и выбирали день для охоты. Например, погреб, в котором они сидят, находится в заброшенной деревушке при соборе, в которой недавно перебили свору чудовищ. Здесь они узнали, что церковь оказалась главным рассдаником тварей. За всё их бродяжничество эта ситуация подвела их к главному выводу — все священные места являются маткой, в которой плодятся эти монстры. Жаль, что это открытие поставило их в роль добычи. Охота всегда была неотъемлемой частью их жизни, но в совокупности с постоянным дыханием смерти на затылке, которое заставляло тело биться в истерически животном страхе, отнимая время на любую возможную личную жизнь и запрягая поджилки судорожно трястись за себя и жизни младших, которые могли оборваться в любой момент — развитие было последним, о чём многие думали. Юноша был готов поспорить, некоторые знания могли бы пригодиться, когда эти дети повзрослеют. И по его мнению не дело это, сидеть неучем. Учёба — это не то, что стоит забрасывать, хоть и сам Ла Манча никогда не обладал достаточной усидчивостью, чтобы называться прилежным учеником. Он довольно часто засыпал на уроках, за что получал недовольные нагоняи от родителей, возникал в спорах с учителями... Да и учёба будет отличным отвлечением от происходящего, даже если это будет простое десткое преперательство в отказе слушать какие-либо уроки. Если уж говорить совсем обо всём откровенно — у Ла Манчи до сих пор стыдливо горят уши за устроенное им партизанское движение, вместо обещанной учёбы родителям: они с ребятами его возраста тайно прокладывались в ночи под светом луны на собственную охоту и медленно уничтожали тварь за тварью; возвращались они к убежищу или деревне в попыхах, пытаясь отстирать с одежды кровь и ошмётки, похожие на внутренние органы. Когда взрослые обо всём узнали, ругани было столько, что уши скручивались в трубочку, а раздражённый вой сам просился из груди. Рука потянулась потереть затылок, сбрасывая фантомное ощущение — юноша никогда не забудет отцовский подзатыльник, от которого он влетел головой в сгнившую деревянную крышу колодца. В тот день он поклялся, что подобного больше не будет. Жаль, что его стыд вызван не за устроенное им действие, а за факт того, что он его и не прекращал. Отвратительно липкое чувство гложило его, видя волнение на лице родителей за жизнь своего единственного сына. Он слышал и плачь матери и горькие слова отца — папы — что тот до сих пор видит перед собой не юношу, а маленького мальчика, которого боится потерять из виду. — Что думайте насчёт истории? — Ла Манча задумчиво перекатывался с пятки на носок на корточках, едва удерживая баланс. Он разделился со своей группой, а втягивать этих детишек в партизаны он явно не собирается: он за своих-то товарищей чувствует ответственность, а за этих малышей тем более. — Фу нет! — Чей-то мокрый нос презрительно сморщился, надувая пузырь из соплей. Девочка промакнула слёзки тонкой ручкой, задевая раздражённую кожу вокруг глаз от постоянного трения с особой опаской. — Я не хочу повторять старый материал, — надутые губки мешали внятной речи. — Ладно, что насчёт математики? — Позднюю историю он не знает, а про предания они пока даже слушать не будут, учитывая то, как их любят преподносить. Но эй, вообще-то он предания интересно рассказывает! Не его проблема, что старче развратили это до скучнейших ораторских лекций. Говорить красиво это одно, а увлекательно — другое. Тьфу, сколько раз он получал выговор за пронзённую язвительностью интонацию, произнося слово старче — не сосчитать. Ла Манча не мог не пропустить сдавленный смешок, улавливая недовольные стоны и возмущённые слова, которые балансировали на грани шёпота. — Иоанна, — упомянутая девочка покосилась на него из под копны густых чёрных волос, которые раздражительно лезли в мокрые глаза. — Иди сюда. Иоанна тихонько подошла к нему, ловко маневрируя между небольшой толпой. Он губами молча произнёс просьбу развернуться, что девочка и сделала. Острые колени коснулись грязной земли, проскакивающей между стыках брусчатки, вызывая облегчение в ноющих икрах, пока Ла Манча выпрямлялся туловищем. Чёрные волосы были аккуратно взяты в одну ладонь и подняты на верх, пропуская пару грязных прядей между пальцев. Рука с мозолями начала закручивать неуклюжую гульку на густой макушке — пучок был завершён просунутым под ним кончиком волос. Юноша легонько похлопал девочку по плечу и отпустил, возвращаясь на корточки, пока руки растирали больные колени, упёршиеся в выступающие стыки на земле. Иоанна кивнула и с особым усилием прикусила губу, стараясь остановить вновь накатывающие слёзы. Ненависть клокотала в их сердцах. Но прежде чем он успел что-то сказать, небольшая дощечка прилетела ему в горло откуда-то сбоку, нарушая и без того шаткий баланс. Ла Манча приземлился на копчик, едва не распластавшись по земле, от чего его спасли только собственные руки. — Марцифей, — этот мальчишка... — Бе, математика, — названный мальчик неопределённо пожал плечами. Маленький невоспитанный волчонок! Если бы эта шалость не вызвала скупые смешки у остальных детей — он бы напущенно надулся на Марцифея. Ла Манча нахмурился, разглядывая валяющуюся рядом деревяшку, а после перевёл взгляд на всех присутсвующих. — Значит будем заниматься физикой, — засохшее пятно крови маячило в ногах. — Возражения не принимаются.— он повёл носком ботинка по коричневому следу, втирая то грязь. И под возмущённые возгласы, Ла Манча поднял взгляд туда, где лунный свет брал начало в их небольшом помещении, который хоть и не грел, но приятно оседал. О. Луна полная. Лучшее время для охоты.

***

Лопнувшие мозоли жгли руки так, как никогда раньше, поддевая мерзкое чувство злобы, распространяющееся внутри. Найденный ржавый серп прилип к руке засохшей кровью — собственной и чудовищной, род-ной. Отсутствие натирающей спину тетивой лук и отягивающий пояс меч перестали шелестить разум, оставляя всё внимание на виновника трагедии, породившего корни ненависти. Лестница мелькала в кровавых лужах позади, когда двери церкви отворялись с каким-то особым упоением: он знал, что загнал пастора в угол, он слышал как тот боялся, как сердце билось в бешенном ритме, в котором, казалось, должны были стучать ноги. Увы, бежать некуда. Он об этом позаботился. Удивительно, как смертное тело под давлением мстливого пламени преодолело бессонные ночи, истончая тетиву лука до тех пор, пока та не лопнула, а на руках не образовались глубокие мозоли от стрельбы, и до тех пор, пока меч не остался забытым в одном из чудовищ снаружи. Подержанные временем скамьи и стулья разделяли его с жертвой своим безобразным расположением. Дерево мучительно хруснуло под его ботинком, объявляя громко: он здесь. — Дорогой брат... — Где дети? — Это раздалась не строгость в голосе — это было настоящее нечеловеческое рычание, вырванное из неспавшего и голодного горла, испещрённого переживаниями и желочной ненавистью, которая знакомо перешла в действия, в бурлящую охоту. Пастор нервничал, но едва повёл на него головой из-за кафедры, игнорируя тот факт, что мужчина его грубо перебил. — Дорогой брат, Ла Манча, — упомянутый остановился в трёх метрах от него, наблюдая совершенно дикими глазами за пастором из под длинных ресниц. Он не слушал, он выжидал момента вцепиться ему в горло, словно одичавший хищник. — Мариус, где дети? — Горло болезненно скребло от каждого слова. Ла Манча не собирался заводить светскую беседу с мужчиной напротив. — Послушай меня, брат, — пастор подошёл к кафедре, словно собирался читать очередную проповедь — Все мы рождены от одной плоти и греха. Мы являемся мимолётными творениями на один день для мира, созданные наслаждаться сущими благами. Все мы рождаемся с потребностями и проходим путь, испытывая их на каждом шагу. Я правда, правда, не хочу, чтобы наши браться и сёстры теряли эту милость... — Напряжение сковало тело Мариуса и не зря. Ещё секунду и Ла Манча будет готов наброситься и вцепиться в глотку мужчины преклонного возраста. —... Помнишь главные смысл- — Насыщать каждую потребность в меру, — застывшая кровь стянула кожу рук от напряжения, а продолжение писания "и не перекармливать нужды" было растворенно в воздухе. — Последний раз, где дети? Пастор медленно начал отходить к органу за ним, — Брат, единственное спасение для нас — уподобиться им. Понимаешь? Ла Манча оставался пугающе стоичным, не мигающим взглядом следя за каждым шорохом и действием Мариуса, точно ожидая момента порвать того. — Я должен признаться тебе, — старик стыдливо прикрыл глаза — должен был ещё раньше, зная твою сердобольную личность. Пастор коснулся виндлада органа. — Все приконченные тобой бедные души отнюдь не чудовища, порождённые так называемой "маткой тварей". Оно и правда мать, дающее новую жизнь нам, несчастным людям, но... Он положил руку на сердце. — ... это перерождение даруется в виде тех самых названных нами чудовищ. — Я знаю. — воспоминания вбились клином в уставший мозг: до боли знакомые глаза, с тем же блеском и взглядом; до жути напоминающие кого-то жесты и движения, при почти невероятных рефлексах... — Ты... — глаза священнослужителя округлились. "...охотник, перебивший всех родичей." — Ты же понимаешь, что ты натворил? Как... Как ты мог так запросто лишить наших братьев и сестёр... — Бездумная жизнь с целью бесконечного поробощения под чьей-то волей — это не жизнь. Он чувствовал инстинктивный страх, чувствовал скребущую боль в больше нечеловеческих сломанных телах родных, в которых заковали бьющийся до крови разум. Каждый раз его сердце готово пробиться через горло вместе с тошнотой, видя тех, кого раньше мог называть закадычными товарищами, семьёй и односельчанами. Но также он чувствовал абсолютную дикость и невменяемость в каждом даже не животном, а чудовищном рёве, в каждом клацанье монструозной пасти у его горла, готовое вырвать кадык и нацелиться на пульсирующую вену и в каждом безрассудном вынюхивании его по следам до самого конца. Это были его сородичи. И Ла Манча готов был выследить каждого, если это означало спасение живым и мёртвым. Мариус попятился назад. Он ударился в фанатичный бред, отрекаясь от своих собратьев и веры, на которую положил всю жизнь. Это было ясно наверняка. — Ты мне не ответишь. — Терпение лопнуло — мужчина с серпом быстро выдвинулся вперёд, наблюдая за тем, как подкашиваются от доведёного до коления страха колени пастора, в чересчур набожном смысле. Мариус уже сцепил худощавые руки в молитвенном жесте. Шаг за шагом... Кровь, подобно гуще, хлынула из-за рта тонкой струйкой, выкрашивая лицо и одежду священослужителя в болезненно тёмно-красный цвет, пока булькающие стоны боли и шока заполняли церковь эхом. Ржавый серп вонзился Мариусу в солнечное сплетение в тот самый момент, когда пастор начал падать в молитве на колени, усугубляя положение орудия, кончик которого царапнул внутреннюю часть грудины, пронзая гортань и выглядывая из середины горла. Рваные раны входа и выхода орудия раскрывались всё больше от дёрганых движений и судорожного кашля пастора. Ла Манча продолжал удерживать серп вместе с Мариусом, пока тот не расцепил руки и не потянулся к нему, цепляясь за изжитую накидку. Вместе с кашлем начала выходить кровавая рвота, мешая вишнёвую кровь с тёмно-бордовой. Мужчина отпустил орудие, хладнокровно наблюдая за бьющимся пастором в муках, которого больше не держали ноги. Стёртые мозоли разорвали кожу руки ещё сильнее, цепляясь засохшей кровью за серп. Нос мужчины сморщился, одновременно дёргаясь с шеей. Жизнь быстротечно начала покидать Мариуса, но Ла Манче было уже всё равно, он наконец-то учуял то, что так долго искал. Сердце забилось в болезненном предвкушении, разгоняя горячей кровью весь пришедший холод. Там, в ризнице. Тук-тук-тук-тук... Он слышит, слышит их. Ноги быстро, со всем изяществом охотника, тихо прибились к двери нужной комнаты, бестакно отворяя ту. Глаза защипало и лицо непроизвольно сморщилось, едва удерживая слёзы. Ла Манча пожирал глазами каждого из присутсвующих в небольшой комнатушке, пытаясь запечатлеть в памяти каждого человека, которого не видел лет... семь? Восемь? Он уже и не помнит. — Ла... Манча? — Девичий прорезавшийся голос звучал слишком оглушающе в пустоте церкви. Иоанна. Силы начали покидать слабеющие ноги. Он боялся, как же он боялся, что убитые им безсилуэтные твари снаружи церкви, окажутся теми самыми детьми, которых он искал. — Это правда ты? А пастор, он... Усталась начала давить на смертное тело, постепенно беря вверх. — Пастор был тем, кто отводил наших сородичей на смерть. — Рычание в горле пропало, остался лишь сдавленный, охрипший скулёж. — Так и знал, эта мразь! — раздался теперь уже юношеский, а не мальчишеский голос. Марцифей. Шокированные лица мешались с отчаянием и отражались в его глазах. Ла Манча вдруг понял, что его руки по плечи в крови и начал почти судорожно вытирать их об одежду, чувствуя как засохшая корка сыпется ему под ноги, а раны болезненно натираются. Он хотел обнять, хотел потрепать чужие волосы и похлопать по окрепчавшим спинам, но не мог в таком виде. Он боялся представить, как он выглядит. Кто-то врезался ему в живот, просовывая руки за спину. Его обняли. — Паула, — горло раздирало, но молчать он не мог. Ребёнок, который едва ли был выше его колена, теперь доставал ему макушкой до живота. — Это ведь правда ты, брат? — Слёзно прохрипела девочка, прижимаясь к его грязному, потному и окровавленному телу. Она не брезгуя жалась к нему лицом, размазывая по нему кровь. Он положил руки на её маленькие плечи и приобнял. Он не может здесь свалиться от усталости, просто не имеет права. Ему надо довести их до дома. — Да, это я. Пойдёмте домой? — Притихшие ребята — волчата — встрепенулись, заскрипя половицами и прибиваясь к нему с активными вопросами. Дома у них может больше и нет, но есть люди, с которыми смело можно сказать: "да, я дома."