Thoughtful coffee

Чифую вовлеченно наблюдает за ароматной кофейной пеной, поднимающейся на поверхность. В его небольшой кухне из источников света включена лишь полоса яркой светодиодной гирлянды. Его квартира претерпела заметные изменения с возвращением в нее Казуторы. Чифую помнит, как вернулся ночью домой после очередной попойки с Такемичи. Помнит его слова о какой-то там излишней привязанности, верности и прочей чепухе, но, кроме этого, больше ничего из фраз, сказанных другом, в голове не осталось. Взгляд стеклянных потухших глаз и глухой стук захлопнувшейся двери едва не вывели его из равновесия. А после с ног его сшибла пустота, зияющая сквозной дырой в груди. Казутора нашел квартиру под съем по оптимальной для него цене и недалеко от работы. И съехал он тогда всего за каких-то пару дней. Чифую не считал, сколько вновь жил один, пытался выбросить этот эпизод из своей головы. Но по-прежнему помнит, как пусто и одиноко стало без разложенного дивана в гостиной, одеяло с которого вечно валялось на полу, грязной обуви, хозяин которой не удосуживался мыть ее чаще, чем раз в месяц, и лишних пары чашек в раковине. Он скучал. Кофе почти готов. Купить электрическую турку было одним из лучших решений, принятых ими за последнее время. Наравне с новым кухонным столом и напольным светильником. Казутора, к слову, кофе не любит. Он не пьет крепкие напитки: алкоголь, кофе и даже чай. Но сегодня согласился попробовать. А еще он ненавидит табачный запах. По-правде говоря, Чифую казалось, что от стресса или чего-либо еще, Ханемия будет дымить, как не в себя. Оказалось совершенно наоборот. Зависимость Чифую от сигарет начала прогрессировать примерно за месяц до их встречи. Он ждал этого около года, с момента, когда мысль о скором выходе Казуторы спьяну возникла в его голове. И он начал готовиться, планировать. Знал, что заберет к себе. Эта мысль держала его на плаву и не давала упасть на протяжении долгих месяцев, она вдохновляла его, но вместе с тем и тревожила, вызывая бесконечный круг сомнений. Его руки по локоть запятнаны прошлым, а это — шанс искупления. Когда до дня, ярко выведенного красным в его голове, оставалось каких-то четыре с небольшим недели, он стал все чаще кормить свою зависимость. Вначале он прокуривал квартиру, но после стал замечать, как до побеления сжимаются чужие кулаки и нервно смыкаются губы. Он начал выходить за пределы их скромной обители, а на работе стал курить реже. Его зависимость начала отступать в угоду крепким дружеским чувствам. И внутреннему спокойствию, дарованному присутствием Казуторы рядом с ним. Ханемия тогда уверял его, что все в порядке, не нужно ничего менять, но забота о его комфорте для Чифую стояла выше. Казутору тогда успокаивал запах лаванды. И, несмотря на то, что Чифую едва ли мог отнести его к приятным, он был готов мириться с ним. В квартире с тех пор пахнет лавандой. От одежды тоже. Чифую помнит, как один единственный раз видел его в таком состоянии. Сжавшегося, дрожащего, беззащитного. Он стоял напротив зеркала в ванной, трясся всем телом, говорил бессвязно, но что-то, что смогло заставить сердце и душу Чифую дрожать. Казутора плакал надрывно, задыхаясь, стискивал пальцы в районе груди, прикладываясь головой о раковину и оседая на пол. Тогда Чифую обнял его впервые, осторожно, боязливо, уместив ладонь на солнечном сплетении. Тогда Чифую помог ему открыться, показать себя таким. Тогда они стали дышать в унисон. Потом его состояние удавалось более-менее стабилизировать. Не без помощи Чифую. У Казуторы не было никого, ни друзей, ни семьи. Но был Чифую, что ежедневно помогал с адаптацией в изменившемся за годы заключения мире. Вечно курящий и ворчащий Чифую в своих деловых рубашках и с мерзким двойным эспрессо в руках. Вечно уступчивый и любезный, он помогал и направлял Казутору, как ребенка, обучая едва ли не простейшим вещам. В особенности коммуникации. Тогда Чифую впервые понял, что все его действия не были способом искупления. Они были привязанностью. Первые разногласия, ссоры. Путь от сдавленных всхлипов в ванной, заглушенных удачно подвернувшимся полотенцем, до боли зажатым в зубах, до открытых уязвимых рыданий. Прямых взглядов сквозь туманную поволоку на соленых глазах. Часы обсуждений, анализа, постепенного снятия ограничений. Тихие извинения после холодного душа и согревающие объятия перед открытым окном. Неловкие смешки в темноте и нежные прикосновения в конце тяжелого дня. Долгая работа не только друг над другом, но и над собой. Поиск общих увлечений, занятий, взглядов. Болезненные возвращения призраков прошлого. Отказ от вредных привычек, бег по утрам и шутки о кризисе среднего возраста. Тяжелые срывы. Многократные обсуждения того, что так сильно болело глубоко внутри, и осторожные, точно выверенные прикосновения. Все это ради того, что они имеют сейчас. Доверие. От робких касаний и мягких поцелуев, до пылких объятий одним июньским дождливым вечером. Вечером, когда границы рассыпались окончательно, развеянные пеплом по ветру. Чифую делает пробный глоток, остро ощущая раскаленную горечь на языке. Оглядываясь назад, он понимает, как легко мог перечеркнуть все это. Он заполняет горячим напитком вторую кружку, щедро добавляя в него сливки и молоко. Губы расплываются в мягкой улыбке. В их квартире точечное освещение, поставленное на самую минимальную яркость. А еще мягкие пушистые коврики, на неудобство ворса которых Мацуно регулярно сетует во время уборки. Дверь в их комнату открыта и Чифую не может не застыть в проеме, любовно оглядывая возлюбленного. Казутора в теплых красно-зеленых носках и светло-серых штанах. На них старые пятна и следы от многократных стирок, но именно такой Казутора, домашний, уютный, вызывает особый трепет в его сердце. С оголенным торсом, но укутанный в плед — первая вещь, приобретенная ими с момента начала отношений. Матрас тоже обновили. Потому что: "На нем же невозможно спать! У меня там и тот мягче был, чем это. Теперь я знаю, почему ты вечно такой недовольный". Казутора отвлекается от просмотра какого-то сериала на ноутбуке, отодвигаясь на другую половину кровати и освобождая место для Чифую. Нагретое место. Мацуно опускается рядом, протягивая кружку возлюбленному. Тот кивает ему, принимая посуду в руки с немой благодарностью во взгляде. Первое, на что посмотрел Чифую при их встрече — глаза, потускневшие, потерянные, с горечью, залегшей на самом их дне. Холодные пальцы передают всполохи жара по телу. Казутора делает глоток. Уголки его губ поднимаются, над верхней след от сливок остался отпечатком. Еще глоток. Понравилось. Чифую целует его первым, умещая ладони на щеках, а пальцы — на тонкой чувствительной коже за ушами. Кофейный привкус, сладкий, тягучий, остается на губах. Казутора прижимается своими к его подбородку, руками оглаживает широкую спину. Дыхание Чифую расплывается по лицу, пальцы пересчитывают ребра невесомыми касаниями. Ханемия целует его в лоб, сдувая челку с редкими высветленными прядями — Чифую первый решил "вернуться к истокам". Тот день был для них значимым. С фольгой на головах, перед запачканной раковиной, они целовались в первый раз под песни, некогда популярные тогда, в годы их юности. Чифую после сидел на кухне, потягивая пиво так, будто держал вместо мутного стекла тонкий бокал игристого. Пальцами свободной руки он перебирал свою челку с ныне светлыми прядями –спиваешься Казутора возник в помещении неожиданно резко. Ему идет — отметил про себя Мацуно, оглядывая его. Красивый. Его. Щеки, шея и обнаженные плечи предательски зарделись. Казутора перебирал пряди, проводил по ним пальцами и смотрел в свое отражение в экране телефона — купил еще на свою первую зарплату. Правда, вновь не без помощи Чифую. На его лице тогда застыла эмоция такого легкого смущенного восторга, домашнего, того, что напомнило Мацуно о чем-то старом, далеком и ныне забытом. Чифую оставляет последние поцелуи на щеке и переносице, поддаваясь рукам, заботливо кутающим его во все тот же плед. Казутора держит его за талию, аккуратно к себе прижимая, носом утыкается в макушку. Вторая рука мягко скользит по лицу и шее, очерчивает пальцами профиль. Чифую прижимается к его обнаженной груди, вдыхает запах корицы, вездесущей лаванды и сливок. Его глаза под трепещущими ресницами бегают. Он слушает пульс, отдается прикосновениям и забывает обо всем, что происходит вокруг, погружаясь в крепкий сон.