Тьма внутри: закрой

Мои колени дрожали — я не шла, а почти летела, срываясь на бег, пока не ворвалась в свою комнату. Губы всё ещё пылали, храня на себе вкус его поцелуя, будто этот миг намертво впечатался в кожу. Плотно затворила дверь и, наконец обессилев, прижалась к ней затылком, прикрыв глаза. Вдох. Выдох. Сердце пускалось вскачь, отдаваясь гулким стуком где-то в горле. Дрожащей рукой коснулась губ, словно пыталась удержать ускользающее ощущение. — Савьер… — имя сорвалось с губ хриплым полувыдохом, почти шёпотом, в котором смешались восторг и испуг. Даже сквозь прохладу вечера, тянувшуюся с открытого балкона лёгкой дымкой, я чувствовала, как тело не просто горит — оно будто плавилось изнутри, а по венам вместо крови бежало что-то горячее, острое, нетерпеливое. Такого со мной ещё не бывало. Стоило мелькнуть в мыслях образу Нибраса — как внутри тут же набухал тяжёлый, колючий ком, давил под рёбрами, впивался в горло, словно туда и правда вогнали ржавый лом. Потому что с ним всё было иначе: даже когда мы лежали обнажённые в постели, когда его руки скользили по моей коже, я не испытывала этого безумия. Я не хотела его так — не до дрожи, не до темноты перед глазами. А сейчас… Каждая клеточка кричала об одном. Я хотела Савьера. Всего, без остатка. Хотела вдыхать запах его кожи, белёсых, точно снежный шёлк волос, ловить губами каждую родинку, каждую неровность, будто так могла запомнить его навсегда. Хотела чувствовать его руки на своей шее — и не как угрозу, а как обещание, как якорь в этом шторме, что разрывал меня изнутри. Я медленно подошла к зеркалу, смахнула чуть запотевшей ладонью лёгкую пыль с верхней кромки стекла и всмотрелась в своё отражение, будто видела в нём кого-то чужого, до неузнаваемости переменившегося. Волосы давно выбились из причёски: вьющиеся белесые локоны беспорядочно разметались по лицу, плечам и спине, словно их трепал незримый ветер. Глаза горели странным, почти диким светом, а щёки обжигали, стоило лишь коснуться их кончиками пальцев. Я смотрела на себя и думала: да, я точно превратилась в дракониху, что вот-вот извергнет живой огонь, и этот огонь уже не потушить ни дождём, ни временем. Дрожащими пальцами я распустила оставшиеся пряди, позволив им упасть тяжёлой волной. Потом потянула вниз лямки лилового платья — они легко соскользнули с плеч, а само платье, будто не желая задерживаться, бесшумно скользнуло по спине и упало к ногам лёгкой, невесомой вуалью. Передо мной в зеркале стояла молодая дева с мраморной кожей, почти прозрачная в полумраке комнаты, в одном лишь нижнем белье — хрупкая и в то же время пугающе живая, будто сама страсть обрела форму и теперь смотрела на меня из глубины стекла. Я скользнула ладонью по груди, но тут же опустила руку, будто испугавшись собственной смелости. Прикусила губу — до той самой горькой солёности, которая отрезвляла и одновременно напоминала: я живая, я сгораю от нетерпения. В зеркале отражалась не просто девушка в полумраке. Там стояла женщина, впервые позволившая себе признать: она жаждет не просто тепла — она жаждет бури. И имя этой бури — Савьер. Я обернулась к окну, будто ждала, что он появится там, в темноте сада, выйдет из тени деревьев и пойдёт прямо к моему балкону. Но там никого не было. Только лунный свет, ложившийся на пол серебряными ступенями, и тишина, которая вдруг стала казаться насмешливой. Я обхватила себя, будто могла удержать в себе этот жар. Пальцы скользнули по плечам — там, где, казалось, ещё жили его прикосновения. Или это была лишь моя выдумка? Эта мысль обожгла сильнее любого касания: а вдруг я сама придумала его взгляд, его голос, его близость, потому что больше не могла выносить собственное одиночество? Но я тут же яростно оттолкнула эту мысль. Нет. То, что вспыхнуло между нами, было настоящим. Я подошла к балкону и оперлась о перила. Холодный металл неприятно кольнул кожу, и это было хорошо — этот холод напоминал, что я всё ещё здесь. Внизу сад лежал, укутанный ночной тьмой, и в этой тьме пряталось столько обещаний и столько опасностей, что становилось страшно. Но не от страха хотелось убежать — а от того, что я вдруг поняла: если он не придёт сегодня, я уже никогда не смогу стать прежней. Я закрыла глаза и вдохнула ночной воздух, пытаясь поймать хоть намёк на его запах среди ароматов влажной травы и остывающих камней. Ничего. Только пустота. — Савьер… — прошептала я в тишину. И сразу, без передышки, в сознание ворвалось безжалостное: «Ровенна. Савьер всё ещё женат на ней». Горькое осознание превратилось в ледяной осколок и резануло по рёбрам. Я невольно приложила туда ладонь, будто могла удержать эту боль. Перед глазами вспыхнула картина: они идут вместе, за руку. Она касается его руки, прижимается к нему, чувствует тепло, которое по закону принадлежит только ей. Меня обуяла такая жгучая ревность, что хотелось кричать. Хотелось разорвать эту тишину, разбить зеркало, стереть собственное отражение, в котором ещё минуту назад я видела себя сильной, желанной. А теперь я была просто чужой женщиной, которая позволила себе поверить в то, чего не может быть. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и прошептала себе, чтобы запомнить и не забыть: — Не твоя. Он не твой. Но сердце, упрямое и глупое, всё ещё шептало в ответ: «А если?..» И тут на меня накатил стыд — тяжёлый и липкий, как сырой туман. «Что со мной не так? — пронеслось в голове. — Почему мне так нужно его внимание, будто без него я перестану существовать? Разве я забыла, кто я? Разве все эти годы я училась стоять на своих ногах только для того, чтобы сейчас рассыпаться от одного его взгляда?» Я задержала дыхание. Луна всё так же лежала серебряной дорожкой, ветер всё так же шевелил листья, и тишина теперь звенела, натянутая, как струна перед тем, как лопнуть. А потом мир качнулся. Не сразу, будто сама тьма подбиралась крадучись. По коже побежали мурашки — не от холода, а от чего-то чужеродного, липкого, въедающегося под кожу. И вдруг — провал. Я не поняла, как это случилось. Секунду назад я стояла на балконе, сжимая холодный металл, чувствуя под ногами каменный пол. А в следующее мгновение звуки стали глухими, будто я нырнула под воду, ноги подкосились, и сознание поплыло, размывая границы между реальностью и чем-то тёмным, тягучим. Очнулась я уже в воде. Надо мной был потолок, но видела я его сквозь толщу воды: мутный, размытый, будто сотканный из серых нитей. Лёгкие горели, требуя воздуха. Я рванулась вверх, но не сдвинулась ни на сантиметр. Пальцы скользнули по мокрым, склизким стенкам купели, цепляясь за малейшие неровности, но тут же срывались — словно кто-то сверху придавливал меня невидимой, тяжёлой ладонью. В разум ворвался голос. Он звучал не извне — он шёл из меня самой, но был чужим, тяжёлым, как свинец. Он дробил кости, пробирался под кожу, царапал нервы. «Ты такая жалкая, — прошелестело внутри. — Дрожишь от одного его взгляда. Готова рассыпаться, потому что он посмотрел в твою сторону». — Ах… — вырвалось у меня хрипло, почти беззвучно, и вода тут же хлынула в рот. Я захлебнулась, закашлялась, но кашель не приносил облегчения — только боль, раздирающую горло. «Кто ты?..» — мысленно крикнула я, понимая, что голос меня слышит. Тишина. Пауза повисла в воздухе, густая, тягучая, словно сама тьма набирала силу, чтобы заговорить вновь. «Скоро узнаешь, — прозвучало наконец. Голос теперь был не внутри, а где-то рядом, низкий, обволакивающий, будто из самой темноты. — А пока я помогу тебе». «Поможешь… в чём?» — прошептала я, и тут же почувствовала на языке странный, слоистый привкус — медь, соль и что-то едкое, чужое. Коснулась носа — пальцы стали влажными и липкими. Кровь шла тонкой струйкой, тёплая, вязкая, стекая к верхней губе. Я слизнула её, и этот вкус будто закрепил реальность: это не сон. «Ты хочешь его, — голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — Ты хочешь, чтобы он смотрел только на тебя. Чтобы забыл о ней. Чтобы ночами приходил к тебе, а не возвращался в её постель». Я зажмурилась, пытаясь заткнуть уши, но голос звучал прямо в голове, и от него нельзя было спрятаться. «Я могу это устроить. Ты убьёшь Ровенну. И тогда он будет твоим. Весь. Без остатка. Никакой жены, никаких преград. Только ты и он». Слова ударили точно и холодно, как лезвие, но в них было нечто такое, от чего внутри всё сжалось — не от ужаса, а от запретного, жгучего соблазна. Я представила: она исчезает, и мир становится чистым. Только я и Савьер. Никакой Ровенны, никакого её взгляда, никакого права, которое она имела на него. — Нет… — я покачала головой, хватаясь за остатки рассудка. — Я не буду… Я не стану убивать! Тьма усмехнулась — не вслух, а где-то глубоко в груди, там, где теперь билось не моё сердце, а что-то иное. «Ты сделаешь это, — голос стал твёрже, в нём зазвенела сталь. — Потому что иначе ты так и останешься жалкой, одинокой, никому не нужной. Ты будешь смотреть, как она касается его, как она смеётся с ним, как она носит его ребёнка. А он будет смотреть на тебя и вспоминать, что ты — всего лишь та, кого он спас. Жалкая, дрожащая девчонка, которая не посмела взять то, что хотела». Я закричала — но звук утонул в воде, превратился в беззвучный пузырь, поднявшийся к поверхности и лопнувший там, недосягаемый. «Или ты станешь той, ради которой он бросит всё. Той, ради которой он разрушит свой брак, свою репутацию, свой мир. Но для этого нужна решимость. А у тебя её нет», — голос презрительно сплюнул последние слова. А потом грудь точно обожгло электрическим зарядом — будто по рёбрам полоснули раскалённой проволокой. Я хотела закричать, но нос, гортань и уши заложило так плотно, будто их залили густым воском. Тело одеревенело, каждая мышца застыла в судороге. Воздух не шёл в лёгкие; я хватала его ртом, но он не доходил, разбиваясь где-то в груди в колючую, рвущую боль. А над водяной пеленой проступил образ — мужское лицо, резкие черты, напряжённо сжатые скулы. Савьер. Он смотрел на меня так, будто пытался силой воли вытянуть меня оттуда, из этой глубины. — Фран! Фран! Фран!! — его голос донёсся сквозь толщу воды, глухой, искажённый, но всё равно узнаваемый. — Что ты делаешь? С ума сошла! Я попыталась крикнуть ему, что я не сама, что меня удерживает тьма, но из горла вырвался только беззвучный хрип, и новый поток воды хлынул в лёгкие. А потом что-то изменилось. Его рука прорвалась сквозь воду, схватила меня за запястье — крепко, до боли, но эта боль была настоящей, живой. Он дёрнул меня вверх, и я почувствовала, как вода сопротивляется, будто сама стала плотной, густой, почти твёрдой, словно пыталась удержать меня в себе. Сначала ему было тяжело. Я видела это по его лицу: жилы на шее вздулись, скулы окаменели, глаза потемнели так, что в них не осталось ничего, кроме чистой, отчаянной воли. Казалось, он борется не просто с водой — с той тёмной силой, что цеплялась за меня, тянула вниз, шептала: «Оставь её. Она моя». Но он не оставил. Он стиснул зубы, будто перекусывая этот шёпот, и рванул ещё раз — так, что у меня хрустнули плечи, но я вылетела из купели, как из ловушки. Воздух ударил в лицо ледяной пощёчиной. Я захлебнулась им, закашлялась, и вместе с кашлем из груди вырвался первый настоящий вдох — горький, режущий, но такой сладкий, что на секунду даже боль стала радостью. А потом я оказалась на каменном полу. Холод камня тут же впился в спину, но это был уже другой холод — не тот, что душил, а тот, что возвращал к жизни. Меня трясло от кашля — жёсткого, выворачивающего, будто тело хотело вытолкнуть из себя всю эту воду. Рядом был Савьер: он опустился на колени, всё ещё держа меня за плечо, будто боялся, что если отпустит — я снова уйду под воду. Его пальцы впивались в моё плечо — твёрдые, горячие, настоящие. Дыхание понемногу выравнивалось, дрожь становилась тише, и с каждым вдохом тьма отступала, оставляя после себя только усталость и странное, тихое облегчение — потому что он вытащил меня. Несмотря ни на что. Мне было ужасно холодно — тело сотрясало то ли от переизбытка адреналина, то ли от резкого контраста; зуб на зуб не попадал. Я так и осталась в нижнем белье, не понимая, как очутилась в этой ванной. Волосы неприятно прилипли к плечам и спине, тяжёлые, холодные, будто чужие, и каждый их волосок царапал кожу, напоминая о том, что всё это — настоящее. Сознание путалось, цеплялось за реальность, как за спасательный круг, но каждый раз соскальзывало, оставляя после себя только липкий страх. А надо мной возвышался Савьер. Он легонько тряхнул меня — и я вся сжалась под его пристальным, очень недовольным взглядом золотисто-ореховых глаз. Только сейчас, сквозь дрожь и туман в голове, я отметила, какие они тёплые и проницательные. Демонические, опасные, но такие человечные, красивые — будто в них одновременно жили и ярость, и бесконечная усталость, и отчаянное желание удержать меня здесь. — Решила снова покончить с собой? Что это было, Фран? — голос его звучал жёстко, но в нём дрожала та самая нотка, которую не спрячешь: страх, который он пытался выдать за злость. — Я не… — запнулась, зашлась в сухом кашле, пытаясь проглотить вязкий ком. — Не помню… Я стояла на балконе… А потом… — Что значит «не помню»? — он рубанул фразу коротко, без лишних слов, и в этом резком тоне слышалось не раздражение, а паника, которую он изо всех сил пытался задавить. — Я не знаю… Что-то было… Голос… — я замолчала, не зная, как объяснить то, что сама едва понимала. Решила не говорить о Ровенне и убийстве — слова застряли в горле, отравленные стыдом. Если он узнает, что я хотя бы на миг представила её мёртвой… Он возненавидит меня. Я сильнее задрожала и в порыве прижалась к нему, пытаясь утонуть в тепле его тела, в ощущении его кожи, его рук. Хотелось просто перестать чувствовать этот холод, стереть из памяти эти секунды, когда я была где-то между жизнью и тьмой. — Фран, ты действительно не помнишь, как очутилась тут? — он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось: не гнев, а боль, будто он сам только что пережил что-то невыносимое. Я отрицательно покачала головой, чувствуя, как предательская слеза катится по щеке, оставляя за собой горячую дорожку на ледяной коже. — Чокнутая, — он снова тряхнул меня, но не со злостью, а скорее с отчаянием, будто хотел встряхнуть не только моё тело, но и сознание, вернуть меня к себе. А потом, убирая пальцами мокрые пряди с моего лица, вдруг наклонился и поцеловал меня в висок — так мягко, так осторожно, что от этого жеста слёзы потекли ещё сильнее. — Ну не плачь, — выдохнул он, прижимая меня к себе чуть крепче, и я почувствовала, как его сердце колотится где-то у моего виска, быстро, отчаянно, будто оно тоже только что бежало от чего-то страшного. — Я уже рядом. Буду спасать тебя столько раз, сколько захочешь. Даже если ты каждый день будешь бросаться в эту чёртову воду — я каждый раз буду вытаскивать. Просто… не делай так больше. Ладно? Я ничего не могла ответить, тем более объяснить, что происходит со мной, поэтому просто кивнула. — Ты вся дрожишь. Лучше отнесу тебя в постель. Обвей мою шею сильнее, — я послушалась. Честно говоря, я готова была слушаться его всегда и во всём, даже понимая, что это до добра не доведёт. Савьер уложил меня на мягкие простыни, накрыв тут же одеялом. — Распоряжусь, чтобы твоя служанка принесла тебе чай. Он уже направился к двери, но у порога задержался. Обернулся. Взгляд его был тяжёлым, внимательным — он изучал меня, будто пытался прочитать что-то на моём лице. — Фран, — тихо сказал он. — Ты уверена, что не помнишь? Я замерла под его взглядом. Каждая клеточка тела кричала: скажи правду. Расскажи о голосе, о воде, о том, что кто-то приказывал мне убить его жену. Но слова не шли. Они застревали где-то в горле, сплетаясь с ужасом — а вдруг он подумает, что я сошла с ума? Или, что хуже, поверит и возненавидит меня за эти мысли. — Не помню, — прошептала я, отводя глаза. Он помолчал, и в этой тишине я слышала, как громко стучит моё сердце — предательски, виновато. Потом он кивнул, коротко, и вышел, прикрыв за собой дверь. А я осталась лежать, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри, глубоко-глубоко, там, куда не доставал свет, шевелилась тьма. Она ждала. Она знала, что я солгала. И она была терпеливой. Но дверь, которую он прикрыл, не хлопнула. Вместо этого она скрипнула снова — и я услышала шаги. Он вернулся. Я не поднимала глаз, просто лежала, укутанная в одеяло, мокрая и дрожащая, чувствуя, как под веками всё ещё стоит солёная влага. А потом кровать прогнулась под его весом, и я ощутила тепло — такое живое, настоящее, что слёзы снова защипали в горле, но на этот раз — от облегчения. — Ты же не думала, что я оставлю тебя вот так? — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, в котором не было прежней жёсткости. Только усталая нежность. Я повернула голову. Он сидел на краю кровати, сняв камзол, оставшись в одной белой рубашке, и смотрел на меня так, будто хотел убедиться, что я всё ещё здесь, что я дышу, что я не растаяла вместе с той водой. — Савьер… — Ш-ш, — он приложил палец к губам, и этот жест был таким родным, таким простым, что я невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Не говори ничего. Просто слушай. Он протянул руку и взял мою ладонь. Его пальцы были сухими и тёплыми — такими тёплыми, что я почти забыла о холоде, въевшемся в кости. Он переплёл наши пальцы, крепко, надёжно, словно говорил этим движением: я держу тебя, я не отпущу. — Я сказал тебе внизу, что буду спасать тебя столько раз, сколько понадобится. — Он усмехнулся, но в глазах блеснуло серьёзное, почти суровое обещание. — Но я не только про воду. Я про всё. Про эту темноту, что пытается тебя утащить. Про голоса, которые ты слышишь. Про то, что ты боишься мне рассказать. Я вздрогнула, но он лишь сильнее сжал мои пальцы. — Я не уйду, — сказал он просто, без пафоса, будто это было самой естественной вещью на свете. — Я останусь здесь, пока ты не уснёшь. А если ты проснёшься посреди ночи и испугаешься — я буду сидеть рядом. Можешь даже не звать — я почувствую, что тебе страшно. Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, чуть сбивчивое, живое. — Я не уйду, Фран, — повторил он уже совсем тихо, почти касаясь губами моего виска. — Слышишь? Я здесь. Я рядом. Я не оставлю тебя одну с этой тьмой. Мы справимся. Вместе. И он поцеловал меня в висок — долгим, мягким поцелуем, в котором было столько обещаний, что я наконец позволила себе закрыть глаза и просто дышать. Вдыхать его запах, чувствовать его руку в своей, слушать, как он шепчет что-то успокаивающее — уже неразборчиво, просто голосом, в котором текла жизнь. — А что, если она... — начала было я, но он мягко перебил: — Никаких «что если». Только то, что есть сейчас. Ты. Я. Твоя рука в моей. Твоё дыхание. Всё остальное — потом. Хорошо? Я кивнула, чувствуя, как тьма в груди сворачивается, уменьшается, сжимается в крошечный, почти неощутимый комочек, который уже не душит, а просто напоминает о себе — тихо, издалека. — Савьер, — прошептала я, уже почти проваливаясь в сон, но всё ещё цепляясь за эту ниточку реальности. — Почему ты не боишься моего проклятия? Ведь оно может коснуться и тебя. Он молчал так долго, что я решила — не ответит. Но потом его рука чуть сжала мою, и я услышала его голос — тихий, тёплый, без тени сомнения: — Потому что проклятие — это тоже ты, Фран. Твоя тёмная половина. Твоя боль. Твой страх. Всё, что пытается тебя сломать. И если я боюсь проклятия — я боюсь тебя. А я не боюсь. Мы справимся. Мы сможем. Мы найдём решение. Мой брат тоже поможет. Он знает о проклятиях больше, чем я. Мы не оставим тебя одну с этим. Я почувствовала, как он провёл большим пальцем по моим костяшкам. — Но как же Ровенна? — вырвалось у меня прежде, чем я успела остановиться. Он замер на мгновение, и я почувствовала, как его пальцы чуть дрогнули в моей руке. Потом он тихо вздохнул. — Ровенна... — он помолчал, подбирая слова. — Это сложно. Но я обещаю тебе: я разберусь. Я найду способ быть с тобой, не причиняя никому боли. Если это вообще возможно. А пока… Он приложил палец к моим губам. — Тихо. Ты должна спать. Мы поговорим утром. Хорошо? Я кивнула, чувствуя, как веки становятся тяжёлыми, а сознание плывёт. — Фран, — прошептал он. — Я буду держать тебя за руку, пока ты спишь. Даже если ты будешь пытаться отнять. — Не буду, — прошептала я, чувствуя, как сон окончательно забирает меня. — Не отниму. — Вот и славно, — он лёг рядом — поверх одеяла, но так близко, что я чувствовала его дыхание на своих волосах. Его рука снова нашла мою, и на этот раз он просто держал, не переплетая, а мягко накрывая мою ладонь своей — будто укрывая от всего мира. Я проваливалась в сон, и последнее, что я слышала сквозь завесу усталости, был его голос — тихий, спокойный: — Я рядом. Спи. Я не уйду. Лунный свет падал на пол серебряными ступенями, но теперь он не казался насмешливым. Он был просто светом. А рядом — рука, тепло, обещание. И я уснула — впервые за долгое время — с чувством, что утро принесёт не тьму, а только новый день. И он будет рядом.