Романовы. Первая царица

Зима 1625 года выдалась на Руси суровой и величественной, словно сама природа готовилась к чему-то важному. Снег выпал рано — уже в конце октября завалили поля и леса, укрыли деревни и сёла белым пушистым одеялом, а к декабрю морозы сковали реки и озёра толстым, звонким льдом. Крестьяне в избах топили печи по-чёрному, дым вился над заснеженными крышами, смешиваясь с морозным воздухом, и в этой дымке Москва-река казалась застывшей серебряной лентой, опоясывающей белокаменный Кремль. Дни стояли короткие, солнечные, когда иней искрился на ветвях берёз и сосен, словно рассыпанные алмазы, а ночи были долгими, звёздными, и луна заливала снега холодным голубоватым светом. В боярских теремах готовились к Рождеству: в горницах зажигали свечи, сушили травы, пекли пироги и пряники, а в церквях шли долгие службы, и колокольный звон разносился над Москвой, созывая православных на праздник. Народ верил, что Рождество — время чудес, время, когда небеса открываются и судьба шепчет свои тайны. И среди этих снегов, среди этих морозов, в одном из не самых знатных, но уютных боярских домов жила девушка, которой судьба уготовила особую жизнь. Звали её Настасьей. Она была дочерью боярина не знатного, но добродушного и честного. Девушке только исполнилось восемнадцать лет, а она уже славилась своей красотой из-за чего многие соседские парни желали взять её в жёны. Внешность её была прекрасна: волнистые тёмно–русые волосы, спадающие на плечи мягкими локонами, карие, глубокие глаза, в которых отражались и тихая доброта, и твёрдая честность, и лёгкая грусть, свойственная тем, кто слишком много думает о жизни. Она была мила, умна и в её душе жила та внутренняя чистота, которая притягивала людей, как свет притягивает мотыльков. Она любила вышивать — долгими зимними вечерами её пальцы выводили затейливые узоры на льне и шёлке, и в этом занятии она находила покой и умиротворение. Но за этой внешней тихостью скрывалась сильная воля и принципиальность: она не умела лгать, не терпела несправедливости и всегда поступала по совести, даже если это было неудобно. Была у неё лучшая подруга, Василиса — дочь более знатного боярина. Весёлая, добродушная, но упрямая и затейливая красавица. Василиса была полной противоположностью Насти: русоволосая, с голубыми глазами, которые всегда искрились озорством, она была душой любой компании, любила приключения и тайны, и редко сидела на месте. Её смех звенел по горницам, а её фантазия не знала границ. Но за этой внешней лёгкостью скрывалась такая же глубокая и верная душа — она обожала Настю и готова была ради неё на всё. Девушки дружили с детства, и их дружба была той редкой, которую не могли разрушить ни сословные различия, ни сплетни, ни время. Подруги любили проводить вечера вместе. Они делились секретами, тихо шептались о боярских сыновьях, мечтали о будущем. Частенько помогали родителям, играли с младшими детьми, находя для них подходящие забавы. И всегда в их домах звучал смех и в каждом мгновение чувовалось неподдельное счастье. ****** В ту рождественскую ночь девушки засиделись за делами: Настя вышивала, иногда поглядывая на улицу, где лунный свет отражался в снегу, создавая необыкновенной красоты картину и ощущение будто снег покрыт бриллиантами. Девушка любила зиму. Ей казалось, что в ней таиться какая-то загадка, которую непременно следует разгадать. Особым временем для неё было Рождество. Таинство этих ночей манили её и наполняли жизнь красками. А в этот вечер её душа была наполнена смутным предчувствием чего-то нового, ранее не изведанного, того, что точно изменит её жизнь. За широким дубовым столом сидела Василиса. Она нашла у отца старую книгу в толстом переплёте и вот уже который вечер не могла оторваться. Иногда она поглядывала на подругу и в глазах её плясали искорки озорства. Настя старательно делала вид, что ничего не замечает, не желая нарушать тихое спокойствие, образовавшееся между ними в этот прекрасный вечер. —Настя, — заговорчески протянула Василиса, откладывая книгу, которую последние двадцать минут читала только для вида. Все мысли её были заняты рассказом Машки из соседнего дома. — А пошли погадаем. Настя тяжело вздохнула и отложила ткань. —Боязно как-то, Вась. — призналась девушка. — Опасно ведь, мало ли что. Матушка сказывала, что нечесть в эти дни очень сильная. И батюшка твой, да и мой тоже, запрещают. Эти слова были для Василисы, словно красная тряпка для быка. Не любила она слушаться кого-то и всегда поступала, как знала сама, что порою выходило им обеим боком, ибо Настю тоже утягивали в это. —Ну что ты! — отмахнулась подруга. — Мы же не на нечесть гадать будем, а на суженного. Али страшишься жениха? Настя знала, что Василиса задирает её. Подруга всем своим видом показывала это, чего только стоила её хитрая ухмылка. И знала девушка, что нельзя поддаваться на эту провокацию, но оное было выше её сил. —Жениха не боюсь. — улыбнулась девица. — Боюсь нечесть увидеть, говорят худо опосля будет. Василиса, по натуре своей, пошла до конца. Она пересела на лавку и приобняла подругу за плечи. —Не трусь. — она мягко улыбнулась. — Всё у нас получится как надо. Увидишь жениха знатного, да такого, что всё девчонки обзавидуются! Ну же! Всё гадают и ничего худого не случилось ещё. Долго уговаривать не пришлось. Всё же любопытство взыграло в юной деве и победило страх, что сковывал её душу. Она согласно кивнула и принялась распускать косу. Василиса на радостях поцеловала подругу в щёку и, повторив её действия, побежала в спальню за зеркалами. Тёплый воздух дома сменился колючим морозом, когда они вышли в сени, а затем пересекли двор и очутились в сарае, где пахло сухим сеном и старым деревом. Найдя старые гвозди, что ранее предназначались для верёвок, коими привязывали лошадей, девушки повесили зеркала друг напротив друга так, чтобы образовался длинный коридор отражений. —Я первая. — решительно заявила Василиса. Настя согласно кивнула, понимая, что ей надобно собраться с мыслями и окончательно побороть страх. Подруги не было всего пару минут, а Настя за это время успела уже три раза усомниться в правильности данного решения. Когда Василиса наконец выглянула, глаза её блестели и были огромными, словно она увидела там чудище какое-то. —Ну что? — Настя схватила подругу за руки. — Кого видела? —Ой, Настя, какой красавец! — голос подруги наполнился восхищением. Рыжий, как огонь, а очи карие, тёплые. И одет по-служивому, при оружии. Видать, ратник, да не простой, наверняка при царе служит! Настя выдохнула с облегчением. Видать не всё так плохо, как матушка сказывала. Девушка тяжело вздохнула, но смело вошла в сарай, прихватив новые свечки. Она сделала всё, как сказала Вася: сняла крестик и пояс, зажгла две свечи и встала меж зеркал. Сначала она видела только своё собственное испуганное лицо, которое уходило в бесконечную череду отражений. Но потом, в самой глубине этой ледяной перспективы, что-то шевельнулось. Тени сгустились, вытянулись, и из них проступил силуэт. Человек. Он был невысок, плотен, с округлым лицом, на котором алел лёгкий румянец. Глаза — холодные, ясные, голубые, как зимнее небо. Волосы русые, чуть вьющиеся. На нём была тяжёлая, шитая золотом парча, на плечи наброшена бархатная шуба, соболья, а на голове — шапка, которую Настя видела лишь на иконах да на царских портретах. Царь. Тот самый, избранный народом, венчанный на царство в шестнадцать лет. У Насти подкосились ноги. Она нечаянно громко выкрикнула «Чур меня!», выбежала из сарая, сбив с ног Василису и вместе с ней повалилась в сугроб. —Ты чего? — Василиса не на шутку перепугалась, видя, как подруга вся трясётся, а лицо её бледнее полотна. — Кого увидала там? Чёрта какого? —Ц...царя. — выдавила девушка. — Царя нашего видела. Василиса, уже почти выбравшаясь из сугроба, повалилась обратно, широко раскрыв рот. —Матерь Божия... — выдохнула девушка. — Так ты царицей будешь! —Я не хочу! — выкрикнула Настя, и по щекам её заструились слёзы. — Не хочу, Вась. Царица — что птица в золотой клетке. Ни счастья, ни покоя. А каков нрав у государя? Дорб он? Вдруг он злобен? Вдруг погубит меня? Я же простая, я не гожусь для этого. Я по-простому хочу, по-людски: чтобы муж любил, детки бегали, чтобы у очага сидеть вечерами, а не на престоле с боярами грызться. Василиса наконец выбралась и подругу рывком вытащила, крепко прижав к себе. —Тише, глупая. Всё, что Богом дано, не миновать. Может, он добрый, царь наш. Может, как раз ждёт он такую, как ты — чистую да честную. А ежели нет, то я тебя не брошу. Везде найду и плечо подставлю. А сейчас — бегом в горницу, а то замёрзла совсем, руки, как льдинки. Настя согласно закивала, позволяя Василисе увести себя от сюда. ****** Утро после Рождества выдалось морозным и ясным. Солнце, ещё низкое, золотило купола кремлёвских соборов и проникало в высокие слюдяные окна царского терема, разбиваясь на тысячи бликов в хрустальных подвесках светильников. В трапезной палате, обитой алым бархатом, было тепло и торжественно. На столе, накрытом белоснежной скатертью, дымились блины, стояли глиняные кувшины с медовым сбитнем, золотились свежие калачи, а в серебряных блюдах высились горы пряников и засахаренных фруктов. За столом восседало всё царское семейство. Во главе — сам государь Михаил Фёдорович, молодой, но уже с уставшим лицом и голубыми глазами, которые сегодня казались особенно задумчивыми. Он небрежно крутил в пальцах деревянную ложку, почти не прикасаясь к еде, и рассеянно смотрел на узор из инея на оконном стекле. его отец — великий государь-митрополит Филарет — чинно отламывал кусок рыбного пирога, а мать, инокиня Марфа, в тёмном одеянии с белым платом, грустно улыбалась, поглядывая на детей. Татьяна, юная царевна, сияла свежестью, как инеем припорошенная брусника. Она щебетала без умолку, но когда речь зашла о сне, воцарилась тишина. — …и вот, мы стоим в старой церкви, — продолжала Татьяна, едва не задыхаясь от переполняющего её восторга. — Фрески осыпаются, пахнет воском и ладаном, а рядом со мной парень… лица его я так и не разглядела, хоть убей. А напротив — девушка, и на ней царское одеяние, шитое золотом, с жемчугами, и она держит венец. Мы с тем парнем венчаемся, а она как свидетельница стоит. И когда мы уже обменялись кольцами, я обняла её и сказала: «Спасибо, сестрица». А потом проснулась. Последние слова заинтересовали даже Михаила, который до селе не принимал никакого участия в разговорах. Митрополит Филарет сдвинул седые брови к переносице и отложил пирог. —Нелепица какая-то. — вынес он свой вердик, подумал минуту–другую. — Одна у нас дочь. Боле не было и нет. Инокиня Марфа мягко улыбнулась дочери, с нежностью погладив по светлым волосам. —Это сон простой. Не думай об этом, мало ли что присниться может. Но Татьяна упрямо покачала головой и в её глазах мелькнула небывалая уверенность. —Я вам точно говорю! Сон вещий был! — горячо воскликнула она. — Мы когда в Ипатьевском монастыре были, я от старых монахинь слыхивала, что сны в рождественскую ночь всегда сбываются. Если придание, будто сам Господь позволяет на судьбу одним глазком взглянуть. — вдруг она перевела на брата хитрый взгляд. — А сестрицей я могла величать Мишину жену. Михаил, до того вновь погрузившийся в себя, посмотрел на сестру. Его обычно спокойные глаза сверкнули любопытством. —Уверена в сём, сестрица? — уточнил он, более интересуясь приданием, нежели её подколками. — Сны сегодняшние — вещие? Таня, обрадованная, что хоть кто-то ей поверил, согласно закивала головой. —Ты же знаешь, — улыбнулась она. — Царское платье от простого я с лёгкостью отличу. Золото, жемчуг, бархат — всё, как сказывают в летописях. Да и венец у неё, как у царицы. И сестрицей назвать могу только жену твою. — после сих аргументов, вопросов поубавилось. Филарет и Марфа переглянулись с лёгкой снисходительностью. Не веровали они в подобные вещицы, но дети — они всегда дети, верят всяким небылицам. —А мне, знаешь, тоже сон приснился дивный. — начал Михаил, обратив всё внимание сестры на себя. — Иду я по лугу, усыпанному пожелтевшей листвой, и подхожу к пруду. А на берегу сидит девушка. — голос его слегка дрогнул, воспоминания минувшего сна встали перед глазами, вновь волнуя душу. — Красивая: волосы тёмно-русые, волнами спадали на плечи, лица я не видел, она что-то рисовала углём на бумаге, а затем обернулась, но солнце было таким ярким, что так и не смог я лица разглядеть. Видел только, что она улыбнулась и позвала меня по имени. —А затем? — не выдержала царевна, когда брат затянул с паузой. —Я проснулся. — Михаил откинулся на спинку стула, а Татьяна тяжело вздохнула. Но тут же она широко улыбнулась. —Значится так, надобно тебе, братец, кликнуть клич по всей Руси: всех темноволосых девиц собрать у дворца, и ты будешь ходить вдоль ряда и приглядываться, не та ли самая, что у пруда рисовала. Михаил фыркнул, но в глазах его мелькнула тёплая искорка. Он протянул руку через стол и щёлкнул сестру по носу, как делал в детстве. —Ах ты, затейница! — с притворной строгостью сказал он, но не сдержал улыбки. — Собрать всех девиц со всей Руси! Да у меня тогда двор в бабий терем превратится. На что мне такие хлопоты? —А ты не ворчи! — Татьяна рассмеялась, потирая нос, и её звонкий смех разлетелся по палате. — Коль судьба, так судьба. Не нами придумано, не нам и отменять. Филарет поднял руку, призывая к вниманию. —А ведь в словах дочери есть здравое зерно, — произнёс он весомо, и все повернули головы к нему. — Михаил, ты царь, тебе скоро двадцать восемь. Династии нужен наследник, государству — царица. Мысль о смотре невест не нова — наши предки так делали, и цари византийские. А мы чем хуже? Вместо того чтобы гадать по снам, устроим честный смотр. Съедутся боярские дочери со всех концов — и там, глядишь, угодницу Божию и отыщешь. Марфа согласно кивнула, сложив руки на груди. —Сынок, отец прав. Хватит тебе вдовствовать. Пора подумать о наследнике. А видения…Господь, может, и подаёт знаки, но их надобно проверять делом, а не снами. Михаил некоторое время молчал, опустив голову. В ушах ещё звенел её тонкий голосок, такой ласковый и любящий. Он не знал, кто она, но сердце сжалось какой-то сладкой тоской. —Хорошо, — наконец вымолвил он, поднимая взгляд на отца. — Пусть будет смотр. Соберите боярышень. Но я не обещаю, что выберу ту, которая угодна будет боярам. Сам выберу. Татьяна просияла и чуть не подпрыгнула на лавке. —Ура! Я помогу тебе, братец! Я их всех пересмотрю, каждую косу расплету, каждую душу наизнанку выверну, чтобы не было среди змей! —Только не переусердствуй, — вздохнул Михаил, но в голосе его прозвучало тепло. — А теперь давайте завтракать, а то блины стынут. Татьяна переглянулась с родителями и довольно улыбнулась. Ей казалось, что её собственный сон и братнин — две нити одной ткани, которую невидимая пряха уже начала ткать. Она не знала, кто та темноволосая девушка, но почему-то уже заранее любила её — ту, что в её сне назвалась сестрицей.