“Ты моя до самой могилы.”
6 июля 2026 г., 17:25
«Ты прячешься здесь, в полумраке технического коридора, подальше от ревущего солнца стадиона. Твои пальцы судорожно сжимают ремешок сумки, а на бледной шее блестит капля пота. Бетонные стены давят, воздух пахнет пылью и раскаленным пластиком, но ты стоишь, прижавшись спиной к холодной стене, словно пытаешься в ней раствориться. Бедная моя девочка. Тебе ведь так плохо. Почему никто вокруг не замечает, что ты едва держишься на ногах? Но не волнуйся. Я замечу».
В подтрибунных помещениях Сеульского стадиона дышать было практически нечем. Июльская жара превратила узкие бетонные коридоры в душный капкан. Снаружи, на огромном поле, бесновались тысячи болельщиков, ожидая начала футбольного матча и обещанного выступления новичков из нашей компании, но здесь, за кулисами, царил свой, суматошный ад.
Я стояла у металлического стеллажа с резервной звуковой аппаратурой, чувствуя, как мир вокруг неприятно плывет. Голову напекло еще на трибунах, когда я проверяла датчики. Теперь к горлу подступала глухая тошнота, а в ушах стоял странный, звенящий гул. Чтобы хоть как-то прийти в себя, я сняла бейсболку, наспех вытерла тыльной стороной ладони лоб и снова натянула кепку пониже, почти закрывая глаза козырьком.
«Просто стой здесь и следи за кабелями», — крутилась в голове инструкция дяди. Он устроил меня в компанию меньше месяца назад, и это было мое первое крупное мероприятие. Я не должна была накосячить. Даже если казалось, что я прямо сейчас упаду в обморок.
— До выхода три минуты! Группа, на позиции! Быстрее, быстрее! — прокричал где-то в начале коридора менеджер, и мимо меня эхом разнеслись шаги.
Мимо стремительно потянулся персонал: стилисты на ходу поправляли парням костюмы, звукачи проверяли крепления микрофонов. Сами айдолы - группа новичков, дебютировавшая меньше десяти месяцев назад, - собранно и быстро шли цепочкой вперед, к яркому свету на выходе к полю. Они выглядели безупречно, несмотря на духоту. Они были идеальным продуктом этой индустрии.
Я затылком прижалась к шершавому бетону стены, прикрыв глаза и молясь, чтобы эта кавалькада поскорее прошла.
Шум шагов начал стихать. Я медленно открыла глаза, возвращая взгляд на проход.
И мир вокруг окончательно оглох.
Прямо напротив меня, посреди пустого коридора, замер человек. Джеймс вроде. Он шел замыкающим в группе, но вместо того чтобы бежать за остальными на поле, он остановился. В одном шаге от меня.
Из-за низкого козырька кепки я видела его пугающе близко. Высокий, с точеными, почти кукольными чертами лица и идеально уложенными русыми волосами. На нем был легкий сценический костюм, но он, казалось, вообще не замечал удушающей жары. Его лицо было абсолютно холодным и спокойным.
Но самым страшным были его глаза. Два темных, гипнотических омута смотрели на меня сверху вниз. Не с экрана, не со сцены. Он смотрел в упор на мое бледное лицо, на то, как я судорожно вцепилась пальцами в ткань своих джинсов. В его взгляде не было и капли той вежливости, которой айдолов учат на тренингах. Это было тяжелое, давящее и пугающе интимное любопытство. Будто он подошел к клетке с редким животным и теперь изучал его повадки.
Время растянулось, превращаясь в густую смолу. Где-то впереди режиссер уже объявлял их выход, стадион взрывался криком, а Джеймс продолжал молча стоять напротив меня, впитывая каждую деталь моей слабости.
«Твои губы слегка дрожат. Ты боишься меня? Или тебе просто нужно, чтобы кто-то помог тебе сделать вдох? Какой хрупкий, ломающийся силуэт в этом сером коридоре. Твой дядя думает, что ты здесь в безопасности. Но он ошибается. Ты на виду, моя хорошая. Теперь ты полностью на виду».
— Джеймс, твою мать, на поле! — из-за угла выскочил разъяренный координатор, хватая парня за плечо и буквально толкая вперед.
Джеймс даже не вздрогнул. Он плавно развернулся, подчиняясь чужой руке, но его голова оставалась повернутой в мою сторону. Его глаза держали меня на прицеле до тех пор, пока он не скрылся в слепящем свете дверного проема.
Я шумно, со свистом выдохнула воздух, который, оказывается, все это время держала в легких. Ноги окончательно подогнулись, и я едва не сползла по стене на холодный пол. Жару я больше не чувствовала. Меня пробила крупная, ледяная дрожь паранойи.
«Сцена - это просто иллюзия, фасад. Пять минут вспышек и криков, которые ничего не значат. Пока я двигался под этим палящим солнцем, пока толпа выкрикивала моё имя, я думал о том, как ты там, в темноте под трибунами. Сползла ли ты на пол? Помог ли тебе кто-нибудь? Вряд ли. В этой индустрии все слишком заняты собой. Тебе нужна правильная забота. И я обещаю, что стану тем, кто тебе её даст».
Гул стадиона за стеной то нарастал, то затихал, но для меня он превратился в сплошной белый шум. Кое-как справившись с дрожью в коленях, я заставила себя выпрямиться. Нужно было дойти до женской комнаты, умыться ледяной водой и прийти в чувство, пока дядя не вернулся проверять работу.
Коридор после ухода группы казался вымершим. Я медленно поплелась вдоль серого бетона, придерживаясь рукой за стену. Голова всё ещё горела, а перед глазами то и дело вспыхивали темные точки. Но самым невыносимым было ощущение чужого присутствия, которое буквально выжгло клеймо на моей коже. Тот взгляд этого Джеймса… он не был случайным удивлением артиста, который увидел бледного стаффа. В нём было что-то глубоко личное. Слишком осознанное.
Я толкнула тяжелую пластиковую дверь туалета. Изнутри пахнуло прохладой кондиционера и дешевым жидким мылом. Никого.
Я подошла к раковине, оперлась о влажный мрамор и подняла глаза на зеркало. Из-под козырька черной кепки на меня смотрело бледное лицо с залегшими тенями под глазами и покусанными губами.
«Просто перегрев», — упрямо повторила я про себя, включая кран. — «У тебя просто помутилось в голове из-за солнца, а этот айдол… айдолы часто смотрят в никуда перед выходом, чтобы настроиться».
Я набрала в пригоршни ледяную воду и плеснула в лицо. Раз, еще раз. Вода стекала по шее, приятно охлаждая кожу и заставляя мысли немного протрезветь. Потребовалось минут десять, чтобы тошнота наконец отступила, оставив после себя лишь дикую усталость.
Когда я вышла обратно в технический коридор, выступление новичков уже подходило к концу. Из прохода на поле доносились финальные аккорды их трека, а затем стадион буквально взорвался оглушительным ревом тысяч голосов.
Я поняла, что нужно уходить. Прямо сейчас, пока они не вернулись обратно тем же путем. Мне совершенно не хотелось снова сталкиваться с Джеймсом в этом узком пространстве.
Поправив кепку, я быстрым шагом направилась к лифтам для персонала, которые вели на подземную парковку, откуда можно было незаметно уехать.
Но судьба - или тот, кто срежиссировал мой день, - решила иначе.
Возле дверей лифта стоял мой дядя. Он яростно листал что-то в своем планшете, нахмурив густые брови. Заметив меня, он тут же вскинул руку:
— О, Эмма, ты здесь! Отлично. Мне нужно, чтобы ты срочно отнесла это в гримерную парней из Cortis, — он сунул мне в руки небольшую пластиковую коробку с какими-то запасными микрофонными петличками. — Звукач говорит, у них на эфире полетела база. Я должен бежать к руководству, выручай.
У меня внутри всё похолодело.
— Дядя, может, кто-то другой? Мне… мне не очень хорошо, голова раскалывается.
— Там сейчас никого из посторонних не пускают, только по пропускам HYBE, а у тебя он есть. Пожалуйста, это буквально пять минут. Занесешь, оставишь на столике у входа и свободна.
Он ободряюще похлопал меня по плечу и, не дожидаясь ответа, быстрым шагом скрылся за поворотом.
Я осталась стоять перед закрытыми дверями лифта, сжимая в руках проклятую коробку. Мой внутренний голос кричал, что нужно бросить её прямо здесь и сбежать. Но подвести дядю в первый же месяц работы означало разрушить его доверие.
«Ладно»,— выдохнула я, нажимая кнопку вызова. — «Они только что закончили выступление. Пока они дойдут до гримерки, пока менеджеры соберут их… я успею зайти, оставить коробку и выйти. Мы даже не пересечемся».
Лифт открыл двери. Я шагнула внутрь и нажала кнопку 4 этажа.
«Я знал, что твой дядя попросит тебя о помощи. Он так предсказуем в своей суете. Я специально оставил одну из петличек на стойке, сказав персоналу, что она фонит. Я знал, что они отправят кого-то из новичков-стаффов исправить это. То есть тебя. Шаг за шагом, моя хорошая. Ты сама идешь ко мне, даже не догадываясь, как идеально работает этот план».
Четвертый уровень подтрибунного комплекса встретил меня мертвой, почти стерильной тишиной, которая резко контрастировала с сумасшествием верхних этажей. Здесь располагались VIP-гримерные. Длинный коридор с ковровым покрытием глушил звуки моих шагов. Вдоль стен тянулись одинаковые матовые двери с электронными замками.
Я шла, прижимая коробку к груди, как щит. Голова уже не так кружилась благодаря кондиционерам, но липкое чувство тревоги только усиливалось.
«Гримерная номер четыре. Номер четыре», — мысленно повторяла я, высматривая нужную табличку.
Вот она. На цифровом табло горел мягкий зеленый свет, означающий, что замок разблокирован для персонала. Я глубоко вздохнула, стараясь придать лицу максимально деловое и равнодушное выражение, и аккуратно толкнула тяжелую дверь.
Внутри было пусто.
Огромное помещение, залитое ярким белым светом от ламп вокруг зеркал, выглядело так, будто здесь только что пронесся ураган. Повсюду лежали элементы сценических костюмов, стояли недопитые бутылки с водой, на столах сиротливо ютились спонжи для макияжа и лаки для волос. Но главное здесь не было людей.
Группа, видимо, задержалась на экспресс-интервью у кромки поля или на фотосессии.
Облегчение, хлынувшее волной, было настолько сильным, что я едва не рассмеялась от собственной глупости.
«Испугалась призрака», — отчитала я себя, проходя вглубь комнаты.
Я подошла к центральному столу, заваленному проводами, и аккуратно поставила пластиковую коробку на свободный край. Вытащила телефон, чтобы сделать быстрый снимок - отчет для дяди, что задание выполнено, - и уже развернулась, чтобы уйти.
Звук закрывшейся двери заставил меня вздрогнуть. Я резко вскинула голову.
У входа, прислонившись спиной к закрытому дверному полотну, стоял Джеймс.
Он всё ещё был в том самом сценическом костюме — черной ветровке от найк с тонкими серебряными цепями, которые тихо звякнули, когда он скрестил руки на груди. Его дыхание было чуть сбитым после выступления, на шее поблескивали капли пота, но взгляд… взгляд был абсолютно сфокусированным. Он не выглядел удивленным. Он смотрел на меня так, словно вошла его давняя знакомая, которую он ждал здесь последние полчаса.
Я инстинктивно сделала шаг назад, упираясь поясницей в край гримерного стола. Козырек моей кепки снова стал ненадежным укрытием.Джеймс был слишком близко, чтобы я могла спрятаться.
— Извините, — мой голос прозвучал тише и сиплее, чем хотелось бы. Я попыталась откашляться. — Я… я от дяди. То есть от звукоинженеров HYBE. Принесла базы для петличек. Я уже ухожу.
Я сделала несмелый шаг в сторону двери, надеясь обойти его по дуге.
Джеймс не шелохнулся. Он лишь медленно опустил руки и чуть наклонил голову набок, не сводя с меня глаз. На его губах появилась едва заметная, мягкая, почти вежливая улыбка. Но эта улыбка не грела - от неё веяло холодом операционной.
— Ты бледная, — негромко произнес он. Его голос оказался неожиданно низким, с бархатистой хрипотцой. Он говорил чисто, без намека на иностранный акцент. — На стадионе было слишком жарко. Тебе нужно выпить воды.
Он сделал один плавный шаг вперед. Всего один, но из-за его высокого роста расстояние между нами сократилось вдвое.
— Нет, спасибо, мне пора, — я попыталась сделать голос тверже, но предательский шаг назад выдал мой страх.
Джеймс остановился. Его взгляд плавно скользнул по моему лицу, задержался на эмблеме моей кепки, а затем снова вернулся к глазам. Он словно запоминал меня, сканировал каждую черточку, фиксировал, как бьется жилка на моей шее.
«Ты так отчаянно хочешь сбежать. Твои пальцы дрожат, ты сжимаешь ремешок своей сумки так сильно, что побелели костяшки. Ты боишься меня, потому что я единственный в этом здании, кто видит тебя. Не функцию, не стафф. Тебя. И этот страх… он делает тебя еще прекраснее. Но я не причиню тебе вреда. Пока нет. Я просто хочу, чтобы ты побыла со мной еще немного».
— В четвертом ящике стола справа есть виноградный сок, — так же тихо, почти интимно продолжил он, проигнорировав мой отказ. — Он холодный. Помогает при тепловом ударе. Менеджер всегда держит его для меня. Возьми.
Он не угрожал. Он не делал резких движений. Но то, как он контролировал пространство комнаты, не оставляло мне выбора. Он запер меня здесь своим присутствием.
«Ты замерла, как пойманная в ловушку птица. Твои мысли лихорадочно мечутся в поисках предлога, чтобы ускользнуть. Ты думаешь, что если откажешься, я разозлюсь. Но я не злюсь, моя хорошая. Я просто проявляю заботу, которую ты так отчаянно заслуживаешь. Посмотри на себя, ты едва стоишь на ногах. Позволь мне помочь тебе».
В тишине гримерной гул кондиционера казался оглушительным. Я смотрела на Джеймса, чувствуя, как внутри нарастает глухое, паническое бессилие. Он стоял между мной и единственным выходом, вежливый, безупречный, пугающе спокойный. Его предложение заглянуть в чужой ящик за соком звучало дико, но в то же время отказать в лицо этому парню, за спиной которого стояла вся мощь пиар-отдела HYBE, казалось опасным шагом.
— Мне правда нужно идти, — повторила я, стараясь, чтобы мой корейский звучал как можно более уверенно и отстраненно. — Работа не ждет. Спасибо за заботу.
Я сделала решительный шаг в сторону, намереваясь пройти мимо него, даже если придется коснуться плечом его плеча.
Джеймс не сделал попытки меня перехватить. Он лишь плавно повернулся вслед за моим движением, и когда я почти поравнялась с ним, его рука — длинные, изящные пальцы с аккуратными ногтями — взлетела вверх. Нет, он не схватил меня. Он просто уперся ладонью в косяк двери прямо перед моим носом, перекрывая мне путь.
От него пахло сценой: дорогим парфюмом с нотами сандала, сухим сценическим дымом и соленым потом после тяжелого танца. Этот запах мгновенно забил мне легкие.
— Ты не дойдешь до лифта, — тихо, почти доверительно произнес он, слегка наклоняясь ко мне. Из-под его челки на меня смотрели два обжигающе холодных глаза. — У тебя зрачки расширены, а губы совсем белые. Если ты упадешь в обморок в коридоре, у твоего дяди будут проблемы из-за того, что он заставил работать больного стаффа. Ты ведь этого не хочешь?
Он бил по больному месту так легко, словно всю жизнь только и делал, что изучал мои слабые стороны. Откуда он узнал про дядю? Ах да, я сама минуту назад сболтнула это от страха. «Дура», — мысленно выругала я себя.
Джеймс опустил руку с косяка, но не отошел. Вместо этого он сам сделал два шага к тому самому столу, открыл четвертый ящик справа и достал оттуда маленькую жестяную баночку с фиолетовым логотипом. Послышался резкий щелчок — он лично открыл банку, освобождая сладкий виноградный аромат.
Повернувшись, он протянул баночку мне. На металле мгновенно выступили мелкие капли конденсата.
— Пей, — мягко скомандовал он.
Я поняла, что если не возьму эту чертову банку, он не выпустит меня из комнаты. Мои пальцы, коснувшись его прохладной кожи, мелко задрожали. Я перехватила жестянку и сделала один быстрый, судорожный глоток. Ледяной, приторно-сладкий сок обжег горло, но, надо признать, мгновенно привел рецепторы в чувство. Темные точки перед глазами начали рассеиваться.
— Вот видишь, — Джеймс удовлетворенно прикрыл глаза, и на его лице снова появилась эта мягкая, безупречная улыбка айдола. — Так гораздо лучше. Как тебя зовут?
Он спросил это так обыденно, словно мы были старыми знакомыми в кафе. Но я видела, как его корпус слегка подался вперед, ловя каждое движение моих губ. Ему нужно было мое имя. Последний кусочек пазла для его зарождающейся фиксации.
«Да, пей, моя хорошая. Насыщай свои клетки сахаром. Почувствуй, как жизнь возвращается в твое тело благодаря мне. А теперь назови свое имя. Позволь мне попробовать его на вкус. Позволь мне узнать, под каким именем ты войдешь в мою жизнь. Ты ведь уже здесь. Навсегда».
В этот момент за дверью в коридоре послышался громкий, заливистый смех остальных мемберов группы и тяжелые шаги стаффа, возвращающегося со съемок.
Джеймс даже не повернул головы на этот шум. Он продолжал смотреть только на меня, ожидая ответа.
Шаги за дверью приближались с пугающей скоростью. Еще пара секунд, и ручка гримерной дернется, впуская внутрь ураган из менеджеров, стилистов и остальных парней из группы.
— Эмма, — выдохнула я, почти не разжимая губ, и тут же сделала шаг в сторону, разрывая тугую, невидимую нить, что тянулась между нами. — Меня зовут Эмма.
«Эмма. Какое короткое, хрупкое, мягкое имя. Оно так идеально подходит к твоему тихому голосу. Эм-ма. Потребуется всего две сотые секунды, чтобы произнести его, но мне этого хватит на всю оставшуюся жизнь. Слышишь, как за дверью кричат мои мемберы? Они глупые, они ничего не замечают. Они думают, что этот мир принадлежит им. Но они ошибаются. Этот мир принадлежит нам с тобой. Теперь, когда я знаю, кто ты».
Джеймс не шелохнулся. Он лишь слегка повторил мое имя одними губами, пробуя его на вкус, словно читал заголовок редкой, безумно дорогой книги, которую наконец-то заполучил в свою коллекцию. Его глаза на мгновение вспыхнули чем-то глубоким и темным, но уже в следующую секунду маска идеального айдола вернулась на его лицо так безупречно, будто её никогда и не снимали.
Дверь гримерной с грохотом распахнулась.
— Эй, Джеймс! Ты чего ушел один? Мы тебя на бэкстейдже обыскались, там просили общее фото! — в комнату, громко смеясь, ввалился один из мемберов, на ходу стягивая с шеи тяжелую цепь.
За ним тут же потянулась вереница стаффа. Пространство мгновенно заполнилось шумом, разговорами, шорохом пакетов с едой и запахом лака для волос. Наше уединение испарилось так стремительно, словно его никогда и не было.
Я инстинктивно вжала голову в плечи, сильнее потянув козырек кепки вниз. Жестяная баночка с виноградным соком, которую я всё еще сжимала в руке, казалась улика, которую нужно было немедленно спрятать.
— Да так, захотел пить, — спокойно, с легкой улыбкой ответил Джеймс, поворачиваясь к другу. Его голос снова стал обычным — вежливым, мягким, абсолютно безопасным. Таким, каким его знали миллионы. — На стадионе было невыносимо.
Координатор, вбежавший следом, тут же заметил меня. Он нахмурился, оценивая мой бейдж HYBE и коробку с аппаратурой на столе.
— Эй, ты из команды технической поддержки? Всё оставила? Тогда освобождай помещение, у парней сейчас закрытая смена костюмов.
— Да, конечно. Извините, — быстро пробормотала я.
Бросив баночку в пластиковый контейнер для мусора у выхода, я буквально вылетела в коридор, чувствуя, как бетонные стены больше не давят на меня, а наоборот - даруют долгожданную свободу. Я почти бежала по ковровой дорожке к лифтам, не оглядываясь назад. Мои пальцы всё еще помнили холод металла жестянки, а в горле оставался приторный, сладкий вкус винограда.
Я думала только об одном: уехать. Запереться в своей комнате, включить кондиционер на максимум и забыть этот душный, сумасшедший день как страшный сон. Джеймс — просто айдол. Красивый, избалованный вниманием парень, который решил поиграть перед новенькой сотрудницей. Завтра у него начнется промоушен, съемки, фансайны, и он даже не вспомнит, как выглядел стафф в черной кепке.
«Всё закончилось», — убеждала я себя, заходя в кабину лифта и нажимая кнопку подземной парковки. — «Это просто совпадение».
Если бы я только знала, насколько я ошибалась.
«Ты бежишь, Эмма. Твои быстрые шаги эхом отдаются в лифтовой шахте. Ты думаешь, что если выбросила сок и ушла, то всё вернулось на свои места. Какая ты наивная. Ты оставила коробку. На пластике остались микроскопические частички твоей кожи. Твой дядя… он ведь работает в третьем отделе координации, верно? Найти твой личный профиль в базе данных HYBE займет у меня ровно четыре минуты. Я узнаю твой адрес. Узнаю, какую музыку ты слушаешь, когда тебе грустно. Узнаю, почему ты избегаешь скопления людей. Мы только начали».
………………..
«Ты пытаешься заглушить свой страх рутиной, Эмма. Покупаешь один и тот же холодный латте у дома, проверяешь пропуска, сверяешь тайминги на экранах. Ты думаешь, что если ты заставишь свое тело функционировать как часы, то и разум успокоится. Но ты ведь чувствуешь это, правда? Чувствуешь, как ниточка на твоем запястье натягивается всё сильнее. Я не прихожу сам. Я заставляю твой собственный разум делать мою работу».
Первые три дня прошли в относительной тишине, если можно назвать тишиной постоянный, изнуряющий зуд где-то под коркой головного мозга.
Камбэк-неделя группы гремела из каждого утюга. Стоило мне зайти в главное здание, как со всех экранов в лобби на меня обрушивался идеальный, глянцевый лик Джеймса. Он улыбался на тизерах. Он технично читал рэп в наушниках проходящих мимо стажеров. Его заглавный трек стоял на повторе в кафетерии на шестнадцатом этаже.
Я пыталась не смотреть. Честно пыталась. Но у паранойи есть одна паршивая особенность: она заставляет тебя выискивать угрозу везде.
На четвертый день начались странности. Мелкие, едва заметные детали, которые заставляли меня подолгу стоять посреди комнаты, глупо моргая и пытаясь понять - это реальность или мой перегретый мозг окончательно сдает позиции.
Я пришла на рабочее место в технический отдел в девять утра. На моем столе, прямо поверх папки с отчетами, стояла жестяная баночка виноградного сока. Точно такая же. Фиолетовая. Ледяная, с крупными каплями конденсата, которые уже успели пропитать верхний лист бумаги.
У меня внутри всё перевернулось. Я испуганно огляделась по сторонам, но в кабинете сидели только сонные звукоинженеры, лениво перебирающие кабели.
— Хей,Лин, — позвала я коллегу, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Откуда это здесь? Кто-то заходил?
Парнишка, не отрываясь от монитора, зевнул:
— А? Да вроде клининг утром прибирался. Или твой дядя оставил. Какая разница, выпей, если хочешь, жара на улице дикая.
Я не выпила. Я завернула банку в три слоя бумажных полотенец и выбросила в самый низ мусорного ведра, чувствуя, как к горлу снова подступает тот самый тошнотворный вкус винограда.
«Это просто совпадение. Это популярный бренд сока. Его пьют миллионы людей», — повторяла я себе, как мантру, пока пальцы судорожно вбивали коды частот в базу данных.
Но на следующий день совпадения стали изощреннее.
Я возвращалась домой поздно, около одиннадцати вечера. Вагон метро был полупустым, тусклый свет неоновых ламп неприятно резал глаза. Я сидела, уставившись в пол, и баюкала свою непрекращающуюся мигрень. Напротив меня сидела школьница, уткнувшись в телефон. Полночь в Сеуле - время, когда город засыпает.
Вдруг на весь вагон из её динамика раздался чистый, бархатистый голос Джеймса. Она включила их новое видео со студии.
«...Эмма...» — отчетливо, с тихим придыханием сорвалось с экрана телефона девушки.
Я резко вскинула голову, сердце испуганно забилось о ребра. Школьница испуганно посмотрела на меня и быстро убавила звук. Внутри меня всё кричало. Я была готова поклясться, что он произнес мое имя.
Я судорожно вытащила свой телефон, зашла на официальный канал группы, нашла это видео, отмотала назад, приставив динамик прямо к уху. «...Eom-neun... (нас нет)» — пел Джеймс в микрофон. «Eom-neun (없는)». Обычное корейское слово. Не имя. Нас нет.
Я закрыла лицо руками. Боже. Я схожу с ума. Мой мозг просто трансформирует созвучные корейские слова в мое собственное имя. Мне нужно поспать. Просто поспать.
Но финальный удар ждал меня дома.
Я заперла дверь на все три замка, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза, выдыхая. В моей крошечной съемной квартире пахло привычным кондиционером для белья и сухими цветами. Я прошла в комнату, на автомате включила свет и замерла, забыв, как дышать.
На кухонном столе, прямо по центру, лежала моя черная бейсболка. Та самая, в которой я была на стадионе.
Я отчетливо помнила, как два дня назад оставила её в шкафчике для персонала в офисе HYBE. Я физически не могла принести её домой — я не открывала тот шкафчик.
Она лежала здесь. Идеально чистая. А рядом с ней — маленькая, аккуратно оторванная записка от руки на плотной белой бумаге. На ней не было текста. Там был нарисовано сердце чёрной пастой.
Воздух в квартире стал густым, как цемент. Я медленно попятилась к выходу, натыкаясь спиной на закрытую дверь. В темноте коридора мне казалось, что из каждого угла на меня смотрят два темных, гипнотических глаза, которые видят меня насквозь.
«Тебе страшно, Эмма? Ты проверяешь замки, ты вслушиваешься в каждый шорох за окном. Ты думаешь, что твоя квартира - это твоя крепость. Но для меня здесь нет стен. Я вижу, как ты дрожишь, глядя на эту кепку. Я выстирал её для тебя. Избавил от запаха пыли этого ужасного стадиона. Теперь она пахнет мной — сандалом и легким дымом. Надень её, Эмма. Почувствуй мою заботу. Ты ведь так устала бороться».
Тишина в квартире была звенящей, острой, режущей слух. Я просидела на полу у самой входной двери до рассвета, подтянув колени к груди и не сводя глаз с кухонного стола, где лежала черная кепка.
Солнечные лучи медленно поползли по линолеуму, окрашивая комнату в блекло-желтые тона, но легче не становилось. Мой разум превратился в заклинивший механизм. Взломали? Но следов взлома на двери не было. Дядя? У него были запасные ключи от моей квартиры на крайний случай, но зачем ему приносить мою кепку из офиса и оставлять странные рисунки? Это бред.
«Это сделал он. Он был здесь. Он ходил по моей комнате. Смотрел на мои вещи. Касался моего стола».
От этой мысли по коже пробегала омерзительная, липкая волна жара.
В девять утра я уже была в офисе HYBE. Мне казалось, что если я останусь дома еще хоть на час, то стены просто раздавят меня. Я шла по бесконечным коридорам агентства, чувствуя себя обнаженной. Каждая камера под потолком теперь казалась его личным глазом. Каждый шорох за спиной заставлял меня резко оборачиваться, из-за чего коллеги уже начали коситься на меня с подозрением.
— Эмма, зайди к звукорежиссерам на третий этаж, забери тайминги для вечернего шоу, — бросил мне начальник отдела, даже не поднимая головы от монитора.
Я кивнула, на автомате забирая пропуск со стола. Третий этаж. Зона репетиционных залов и студий звукозаписи. Место, куда мне сейчас меньше всего хотелось идти.
Когда лифт открыл двери на третьем, меня встретил привычный полумрак и плотная звукоизоляция. В воздухе стоял глухой гул низких частот — за толстыми дверями студий шла работа. Я быстро пошла по длинному коридору, глядя исключительно себе под ноги.
Внезапно из студии в самом конце прохода вышел один из продюсеров KATSEYE, а следом за ним — он.
Джеймс.
На нем были свободные черные спортивные штаны и простая белая футболка. Никакого грима, волосы растрепаны, на шее болтались проводные наушники. Он выглядел уставшим, но когда его взгляд лениво скользнул по коридору и остановился на мне, его глаза мгновенно ожили. Тот самый пугающе сфокусированный, хищный блеск.
Я похолодела и инстинктивно прижалась к стене, надеясь пройти мимо, как безликая тень. Мы поравнялись. Джеймс шел медленно, его плечо едва не коснулось моего. Он не остановился, не заговорил, не выдал себя ни единым жестом перед продюсером.
Но в ту секунду, когда он проходил мимо, до моих ушей долетел его едва различимый, вкрадчивый шепот, прозвучавший прямо над ухом:
— Тебе идет запах сандала, Эмма.
Мир вокруг меня с грохотом рухнул. Меня словно окатили ледяной водой посреди раскаленной пустыни.
Я замерла посреди коридора, хватая ртом воздух, пока они уходили дальше к лифтам. Мои руки затряслись так, что папка с документами едва не выскользнула из пальцев.
Сандал. Это был запах того самого кондиционера для белья, которым я пользовалась дома, и которым теперь пахла моя постиранная кепка.
Он не просто вломился в мою квартиру. Он прямо сейчас, на глазах у всех, подтвердил это. И самое жуткое — никто вокруг ничего не заметил. Для всего мира он оставался безупречным, уставшим после ночной записи айдолом, а я… я медленно, шаг за шагом, сходила с ума.
«О, твой вдох. Такой глубокий, рваный, беззащитный. Ты едва не упала, правда? Мне пришлось приложить столько усилий, чтобы подобрать идеальную дозировку парфюма для твоей кепки, Эмма. Я хотел, чтобы наши запахи смешались. Чтобы ты, заходя в свою комнату, помнила: ты больше не одна. Никогда не будешь одна. Беги к своему дяде, беги к начальству, расскажи им. Ну же. Кто поверит маленькой, измотанной Эмме, которой везде мерещится главный артист компании?»
………………
Весь оставшийся день я провела как в лихорадочном бреду. Я не помнила, как забрала документы у звукорежиссеров, не помнила, что отвечала коллегам. В ушах плотным слоем засел белый шум, сквозь который набатом пробивался его вкрадчивый голос: «Тебе идет запах сандала, Эмма».
Он не просто играл со мной. Он выстраивал вокруг меня невидимую стеклянную клетку. Стены этой клетки были прозрачными для всех остальных, но для меня они были непреодолимыми. Напади на меня сталкер из подворотни, я бы закричала, позвала на помощь, побежала в полицию. Но как защищаться от того, кто является главным золотым активом многомиллиардной корпорации? От того, чье лицо - синоним идеальности?
Из офиса я уходила одной из последних, когда коридоры HYBE уже погрузились в вечерний полумрак.
Я заставила себя поехать не домой. Возвращаться в квартиру, где на кухонном столе до сих пор лежала моя выстиранная им кепка, было выше моих сил. Вместо этого я бесцельно бродила по переполненным улицам района Хондэ. Вокруг смеялись студенты, пахло уличной едой, музыканты пели каверы. Я искала толпу. Мне казалось, что среди тысяч незнакомых людей я смогу раствориться, стать невидимой для его всевидящих глаз.
Около одиннадцати вечера, когда ноги уже гудели от усталости, я зашла в круглосуточную кофейню. Зал был пуст, за стойкой скучал сонный бариста. Я взяла самый горячий американо, села у панорамного окна, выходящего на оживленный перекресток, и наконец-то достала телефон.
Мои пальцы судорожно открыли поисковик. Я сама не понимала, что ищу. «Джеймс из Кортис инциденты», «Чжао Юйфань слухи», «Кортис сталкеры». Экран выдавал миллионы фан-сайтов, разборы его идеального стиля, восхищенные статьи о его «невероятной эмпатии и заботе о стаффе».
«Он чистый», — шептал мой внутренний голос, пока я листала страницы. — «Или ты первая. Или все прошлые просто... замолчали».
Внезапно экран телефона моргнул. Прямо поверх открытой вкладки браузера всплыло уведомление от официального приложения HYBE для сотрудников. Система корпоративного чата, к которой имели доступ все, у кого был рабочий ID.
[Входящее сообщение от пользователя: ID_051014]
«Кофе на ночь вредит сну, Эмма. Тем более после такого тяжелого дня. И не читай глупости в сети. Обо мне пишут много неправды».
Я выронила телефон. Аппарат с глухим стуком ударился о деревянный стол, чудом не перевернув стакан с кофе.
Я в ужасе вскинула голову, оглядывая пустую кофейню. Бариста всё так же лениво листал что-то в своем планшете. За окном проносились машины. Никого. Ночные улицы жили своей жизнью.
Я дрожащими руками подобрала телефон. Экран всё еще светился. ID_051014.
Октябрь 2005. Его дата рождения. Он даже не скрывал свой корпоративный аккаунт. Ему было плевать. Он знал, что я никому не покажу это сообщение, ведь если я покажу, мне придется объяснить, почему звезда компании пишет техническому ассистенту.
Я медленно перевела взгляд на стекло панорамного окна. На противоположной стороне улицы, прямо под огромным, мигающим неоновым экраном, на котором крутился клип Кортис, стояла припаркованная черная машина с наглухо тонированными стеклами. Её габариты мягко мигнули два раза. Словно кивок. Словно приветствие.
«Ты смотришь прямо на меня, Эмма. Через стекло этой уютной кофейни. Твои пальцы дрожат, а в глазах застыл такой восхитительный, чистый ужас. Ты ведь теперь понимаешь, да? Город большой, в Сеуле живут десять миллионов человек. Но для нас двоих этот мир сжался до размеров этой улицы. Я знаю, о чем ты думаешь. Беги в свою квартиру, Эмма. Проверь свои три замка. Я подожду тебя там».
…………….
Я не помнила, как добежала до дома. Черная машина так и осталась стоять на той стороне улицы, но стоило мне выскочить из кофейни, как Сеул превратился в бесконечный, кошмарный лабиринт. Неоновые вывески расплывались перед глазами длинными кровавыми полосами. Каждый прохожий в черном капюшоне казался им. Каждые шаги за спиной заставляли меня срываться на бег.
Ворвавшись в квартиру, я с размаху захлопнула дверь и провернула все три замка. Пальцы соскальзывали с холодного металла. Руки тряслись так, что ключи с глухим звоном полетели на пол.
— Хватит. Хватит, прекрати, — вслух зашептала я, вцепляясь ногтями в собственные волосы. Стены прихожей будто медленно сдвигались, сжимая пространство до размеров гроба.
Я не включила свет. В темноте было безопаснее. Единственным источником освещения был тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, и непрекращающееся, зловещее мерцание экрана телефона на полу.
Корпоративный чат всё еще был открыт. Одно короткое сообщение, разрушившее остатки моей реальности.
Я медленно, на негнущихся ногах прошла в комнату. Черная кепка по-прежнему лежала на столе. В полумраке её силуэт напоминал притаившееся хищное животное. Запах сандала, казалось, въелся в обои, в обивку дивана, в мою собственную одежду. Он был везде. Джеймс заполнил собой всё моё личное пространство, не оставив мне ни единого чистого сантиметра для вдоха.
Я забилась в угол дивана, подтянув колени к подбородку. Часы на стене размеренно тикали. Время шло к двум часам ночи. Сон не шел, стоило мне на секунду прикрыть тяжелые, воспаленные веки, как перед глазами возникал его пронзительный, гипнотический взгляд из душного подтрибунного коридора.
Вдруг в тишине квартиры раздался короткий, вибрирующий звук.
Телефон на полу в прихожей звякнул. Экран загорелся, отбрасывая длинную прямоугольную тень на стену.
У меня перехватило дыхание. Каждая клеточка тела умоляла: не подходи, не смотри, разбей этот чертов пластик о стену. Но одержимость порождает ответную одержимость. Тебе жизненно необходимо знать, насколько близко он подобрался к тебе.
Я сползла с дивана, на коленях подобралась к аппарату и взяла его в руки.
Новое уведомление. Но на этот раз это был не корпоративный чат. Это было электронное письмо на мою личную, скрытую почту, которую я использовала только для официальных документов и аренды жилья. Почту, которую дядя точно не давал агентству.
От кого: Аноним
Спецификация звукового оборудования на 07.07
Текст письма:
Обещаю.
Гул стадиона пробивал даже толстые двойные стекла режиссерской кабины на пятом ярусе. Стадион напоминал гигантский футуристический корабль, пульсирующий фиолетовыми огнями. Семьдесят тысяч фанатов ревели так, что под ногами вибрировал бетон.
Я сидела в дальнем углу кабины, натянув на голову капюшон куртки. Рядом со мной американские и корейские операторы судорожно переключали картинки на огромном режиссерском пульте. На десятках мониторов транслировалось шоу Кортис: тонны пиротехники, идеальная хореография, летящие над сценой.
Я смотрела на центральный монитор, куда выводился крупный план Джеймса.
Он был безупречен. В черном кожаном костюме, мокрый от пота, с сияющими глазами, он пел свою финальную партию, заставляя стадион заходиться в экстазе. Я смотрела на него абсолютно отстраненно.
«Это просто артист», — твердила я себе, как мантру. — «Красивый, недосягаемый парень из другой вселенной. Ты обычный техник, который переутомился. Всё хорошо».
Музыка стихла. Началась финальная часть концерта, когда мемберы группы общаются с фанатами, благодарят их и прощаются перед уходом за кулисы.
Мемберы Кортис шли по длинному подиуму, выходящему в самый центр стадиона. Они махали руками, ловили летящие из толпы плюшевые игрушки. Джеймс шел чуть позади остальных. На его плечах была свободная мерч-футболка тура.
Он улыбался своей теплой, знаменитой улыбкой, прижимая руку к сердцу.
Вдруг он остановился на самом краю центрального подиума. Прямо под гигантским подвесным круговым экраном.
— Спасибо, Лос-Анджелес! — громко произнес лидер группы в микрофон. Стадион взорвался криком.
Джеймс не смотрел на фан-зону. Он медленно, плавно поднял голову вверх. Его взгляд устремился не на трибуны, а еще выше — на самый верхний ярус, ровно туда, где за темным стеклом режиссерской рубки, скрытая от всего мира, сидела я.
Я замерла. Сердце пропустило удар, а в горле мгновенно пересохло.
«Нет, это совпадение», — судорожно зашептал мой разум. — «Он не может видеть меня оттуда через тонированное стекло. Расстояние слишком великое. Это просто сценический жест».
Оператор на пульте рядом со мной переключил камеру №4 на максимальный зум, выводя лицо Джеймса на главный монитор рубки во все тридцать два дюйма.
Джеймс смотрел прямо в объектив этой камеры. Спокойно. Неотрывно.
А затем, продолжая мягко улыбаться ревущему стадиону, он медленно поднял руку и засунул два пальца под воротник своей футболки. Он потянул за цепочку, вытаскивая её наружу на глазах у семидесятитысячной толпы, которая видела в этом лишь красивый жест.
На конце цепочки висел металлический предмет.
В свете фиолетовых прожекторов, увеличенная в сотни раз на гигантских экранах стадиона, тускло блеснула круглая металлическая бирка на фиолетовом ремешке. Та самая, с выгравированным именем «Луна». На ней всё еще отчетливо виднелись темные, засохшие пятна земли.
Но жестче было другое. Джеймс, не отрывая взгляда от камеры, медленно поднес испачканную в могильной грязи бирку к своим губам и демонстративно, слизывая остатки сухой земли, поцеловал её. На его белоснежном лице, прямо под безупречной улыбкой айдола, остался грязный, бурый след.
Он смотрел на меня через объектив с открытым, животным торжеством. Его губы шевельнулись, беззвучно, четко артикулируя прямо в экран:
«Т ы м о я д о с а м о й м о г и л ы».
Он отпустил ошейник, спрятав его обратно на груди, повернулся и легкой, пружинящей походкой побежал к остальной группе, скрывающейся в темноте под финальные, оглушительные залпы пиротехники. Стадион содрогнулся от крика фанатов, восхищенных жестом своего кумира. Они думали, это часть концепта.
В режиссерской кабине вспыхнул свет. Операторы начали громко переговариваться, смеяться и хлопать друг друга по плечам. Шоу было завершено.
Я медленно опустила капюшон. Вся химия, которой меня пичкали целую неделю, мгновенно выветрилась, оставив лишь дикий, звенящий ужас.
Я не была сумасшедшей.
Я была абсолютно, кристально здорова.
И этот монстр только что осквернил единственное, что мне было дорого, на глазах у семидесяти тысяч свидетелей, сделав их своими слепыми соучастниками.
«Ты всё видела правильно, Эмма. Каждая крупица земли на моих губах — это твой разрушенный мир. Ты хотела пожестче? Я дал тебе это. Я разорвал твою иллюзию безопасности прямо здесь, на вершине моего триумфа. Теперь ты знаешь, что я пойду до конца».
Гул стадиона стих, но в моих ушах всё ещё стоял оглушительный звон. Фиолетовые огни погасли, оставив после себя лишь тусклый дежурный свет в режиссерской кабине.
«Ты моя до самой могилы».
Его беззвучные губы, испачканные землей с ошейника Луны, стояли перед глазами. Я медленно поднялась со своего стула и направилась к служебному лифту.
«Он ждет меня там, внизу. И если я не приду, он придет сам».
Подземный уровень встретил меня запахом бетона, пыли и нагретого металла. Длинный коридор с тусклым освещением уходил вглубь.
Я нашла его гримерную. Дверь с табличкой «JAMES / CORTIS» была приоткрыта.
Я толкнула дверь.
Он стоял у зеркала, снимая с себя мокрую футболку. Обнаженная кожа блестела от пота, мышцы спины перекатывались под гладкой кожей.
Он не обернулся. Не удивился. Он знал, что я приду.
— Я знал, что ты увидишь, Эмма. Я рассчитывал на это, — его голос был низким, хрипловатым. — Я чувствовал твой взгляд на себе весь концерт.
Он медленно повернулся. Ошейник с биркой Луны всё еще висел у него на груди.
— Что ты хочешь от меня? — спросила я тихо. — Ты уничтожил всё. Что еще?
Он отбросил полотенце в сторону и сделал шаг ко мне. Я инстинктивно попятилась, но стена за моей спиной не дала уйти.
— Я хочу дать тебе всё, — сказал он мягко. — Ты просто не даешь мне шанса.
Его рука взметнулась, и прежде чем я успела среагировать, он схватил меня за горло — не сильно, но достаточно, чтобы я замерла. Его пальцы сжались на моей шее, прижимая меня к бетонной стене.
— Ты думаешь, я хочу причинить тебе боль? — прошептал он, приближая свое лицо. — Нет, моя хорошая. Но я сделаю это, если ты заставишь меня.
Я не могла дышать. Его пальцы сжимались, перекрывая доступ воздуха. Я вцепилась в его запястье, пытаясь ослабить хватку, но он был сильнее.
— Я ждал этого момента, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее. — С первой секунды, как увидел тебя там, в коридоре.
Его другая рука рванула вниз молнию на моих джинсах. Я дернулась, но его хватка на горле стала сильнее.
— Ты стояла у стены, бледная, дрожащая, — продолжил он, стягивая с меня джинсы вместе с трусами. — Твои пальцы сжимали ремешок сумки, ты пыталась спрятаться под этой уродливой кепкой. Ты не кричала, не пыталась привлечь внимание. Ты хотела исчезнуть. И это... это было самое прекрасное, что я когда-либо видел.
Он развернул меня к стене, прижимая лицом к холодному бетону. Я услышала звук расстегивающейся молнии его брюк.
— Ты не представляешь, сколько ночей я стоял под твоими окнами, Эмма, — прошептал он мне на ухо, его дыхание обжигало кожу. — Смотрел на твой силуэт в темноте. Представлял, как ты лежишь там, в своей кровати, такая беззащитная. Я хотел быть внутри тебя каждую секунду.
Он вошел в меня резко, одним толчком, без подготовки. Я вскрикнула от боли, но он зажал мне рот ладонью.
— Тихо, — прошептал он. — Ты не хочешь, чтобы кто-нибудь услышал, правда? Представь, что скажут твой дядя, твой Мин, все эти люди, если увидят, как участник Кортис трахает технического ассистента у стены в гримерной.
Он двигался внутри меня грубо, жестко, каждый толчок вбивал меня в стену. Бетон царапал кожу, боль смешивалась с унижением.
— Я взломал базу данных, — продолжал он, его голос был прерывистым, но в нем слышалась насмешка. — Три часа, чтобы найти твой личный файл. Твой адрес. Твой номер телефона. Историю болезней. Я знал о тебе всё еще до того, как ты узнала мое имя.
Его пальцы нашли мой клитор, и он начал надавливать на него в такт своим движениям. Я пыталась сопротивляться, но мое тело предавало меня, реагируя на его прикосновения.
— Я был в твоей квартире, Эмма, — прошептал он, ускоряясь. — Я стоял в твоей комнате, вдыхал запах твоего шампуня, трогал твои вещи. Я взял твою футболку и прижал ее к лицу. Я дышал тобой. Я хотел впитать тебя в себя.
Я застонала - не от боли, а от унизительного возбуждения, которое нарастало внутри меня вопреки всему.
— Я нашел ту самую кепку, — продолжил он, и его голос стал мечтательным. — Я спал с ней в обнимку целую неделю. Я стирал ее вручную, аккуратно, чтобы не повредить. Я хотел, чтобы она пахла мной. Так же, как я хочу, чтобы ты вся пахла мной.
Его движения стали быстрее, жестче. Я чувствовала, как оргазм нарастает внутри меня, неудержимый, как лавина.
— Я сам принес ту банку сока на твой стол, — прошептал он. — Я стоял в дверях твоего кабинета, пока ты пила кофе. Ты не видела меня. А я стоял и смотрел на тебя, и представлял, как обнимаю тебя со спины, как целую твою шею. Как я делаю это сейчас.
Его зубы впились в мою шею, оставляя след. Я вскрикнула, и оргазм накрыл меня волной такой силы, что я едва не упала. Я чувствовала, как он кончает следом - горячо, глубоко, оставляя свое семя внутри меня.
— Видишь? — прошептал он, не выходя из меня. Его рука скользнула к моей шее, пальцы нашли какой-то механизм. — Ты создана для меня. Твое тело знает это, даже если твой разум все еще сопротивляется.
Я почувствовала, как на моей шее застегивается что-то холодное. Металл обжег кожу. Ошейник. Он застегнул на мне ошейник.
— Это мой подарок тебе, — прошептал он, и в его голосе была нежность, которая пугала больше, чем его жестокость. — Чтобы ты никогда не забывала, кому принадлежишь.
Он медленно вышел из меня, и я сползла по стене на пол, чувствуя, как по ногам стекает горячая жидкость. Я не могла двигаться. Не могла дышать. Только сидеть на холодном бетоне, дрожа, и смотреть на него снизу вверх.
Он стоял надо мной, застегивая брюки. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. Он смотрел на меня с той же мягкой улыбкой, которую показывал миллионам фанатов.
— Ты боишься меня, Эмма, — сказал он. — И мне нравится твой страх. Он такой чистый. Такой настоящий. Люди вокруг меня лгут каждый день. А ты честная. Ты позволяешь мне видеть тебя настоящую.
Он опустился на корточки передо мной, его пальцы коснулись ошейника на моей шее.
— А что насчет Луны? — выдавила я, мой голос был хриплым. — Ты... ты действительно...
— Я не хотел причинять ей боль, Эмма, — сказал он, и в его голосе послышалось искреннее сожаление. — Но она была между нами. Ты любила ее больше, чем меня. А я не мог терпеть это.
Он провел пальцами по ошейнику, проверяя, на месте ли он.
— Я дал ей таблетки сам. Она была такой доверчивой. Подошла ко мне, когда я позвал. Я просто подержал ее на руках, пока она засыпала. Она не чувствовала боли. Она просто ушла. И ты была свободна.
Я смотрела на него, чувствуя, как слезы текут по моим щекам.
— Почему? — прошептала я. — Почему ты такой?
Он посмотрел на меня с удивлением, словно я спросила что-то очевидное.
— Потому что я люблю тебя, — ответил он просто. — Люблю так, как никто никогда не будет любить. Ты — моя. Ты — единственное, что имеет значение в этом мире. И я готов разрушить всё, чтобы ты это поняла.
Он поднялся, протянул мне руку, помогая встать. Мои ноги дрожали, я едва держалась.
— Теперь ты идешь домой, — сказал он спокойно. — В свой номер. И ждешь меня. Я приду, как только освобожусь.
Он наклонился и поцеловал меня в лоб.
— Спи спокойно, мой ангел.
Я шла по коридору к лифтам, чувствуя, как по ногам стекает его семя, смешиваясь с кровью от ссадин на коленях. Металл ошейника тяжело лежал на шее, пульсируя в такт сердцу.
«Я - его».
Эта мысль должна была ужасать меня. Вместо этого она приносила странное облегчение.
…………..
В номере я заперлась в ванной и посмотрела на себя в зеркало. Мои глаза были красными, губы разбиты, на щеке остались красные следы от бетонной стены. На шее блестел серебряный ошейник.
Я провела пальцами по его гладкой поверхности. На внутренней стороне была выгравирована надпись:
« Ты — моя вечность. J. ».
Я закрыла глаза и прижалась лбом к холодному зеркалу. Слезы текли по моим щекам, но я не пыталась их остановить.
«Завтра начинается новая жизнь».
И теперь я была готова принять ее. Какой бы безумной она ни была.
«Завтра на предзаписи шоу в студии SBS в 14:00 у третьей микрофонной стойки будет барахлить кабель заземления, Эмма. Пожалуйста, проверь его лично до начала съемок. Мне бы не хотелось, чтобы меня ударило током на глазах у фанатов. До завтра. Спи крепко».
Я выронила телефон из рук, и он упал экраном вниз. Он знал мое расписание на завтра. Он знал мои личные контакты. Он управлял моей работой, моей жизнью, моим телом на расстоянии. И самое страшное - он делал это с пугающей, извращенной заботой. Он создавал проблемы, чтобы я их решала. Чтобы я приходила к нему. Чтобы я была рядом. Я закрыла уши руками, раскачиваясь из стороны в сторону посреди темной прихожей, пока за окном Сеул медленно тонул в предрассветном белом шуме. Внутри меня что-то окончательно сломалось. Завтра в два часа дня я войду в студию SBS. И я своими руками проверю этот кабель. Потому что стеклянные стены его клетки захлопнулись, и выхода из нее больше не было. «Ты плачешь, Эмма? Твои плечи так мелко вздрагивают в темноте. Мне жаль, что приходится быть строгим, но ты должна понять: это для твоего же блага. Мир за пределами этой комнаты слишком хаотичен. Но завтра… завтра ты придешь на студию. Ты посмотришь на этот кабель, а потом поднимешь глаза и увидишь меня. И ты поймешь, что я - единственный в твоем сходящем с ума мире». …………… Студия звукозаписи SBS напоминала огромный, гудящий улей. До начала предзаписи музыкального шоу оставался ровно час. Вокруг меня носились операторы, техники монтировали тяжелые рельсы для камер, а в воздухе стоял стойкий запах лака, дешевого кофе из автоматов и паленой проводки. Я стояла на краю сцены, глядя на три микрофонные стойки, установленные по центру. Мой личный ад переместился из темной квартиры сюда, под безжалостные лучи софитов. Я не спала ни минуты. Лицо казалось чужим, маска, которую я натянула перед выходом из дома, неприятно липла к коже, а в висках пульсировала тупая, непрекращающаяся боль. «У третьей стойки будет барахлить кабель», — строчка из ночного письма выжглась на подкорке моего мозга. Медленно, стараясь не привлекать внимания старшего инженера, я подошла к подиуму. Ноги казались ватными. Наклонившись, я потянула за толстый черный шнур, ведущий к третьей стойке. Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва могла удерживать пластиковый разъем. Я проверила стык. Перевернула базу заземления. Изоляция на стыке кабеля была аккуратно, хирургически точно подрезана лезвием. Буквально на пару миллиметров. Если бы артист коснулся металлической части стойки, влажными после танца руками - его бы ощутимо ударило током. Не смертельно, но достаточно, чтобы сорвать запись и устроить скандал. Он не солгал. Он сам создал эту неисправность. — Эй, новенькая! Чего ты там копаешься? — крикнул режиссер площадки с режиссерского пульта. — Парни уже заходят в павильон! Живее, убирайся со сцены! Я судорожно выпрямилась, едва не выронив инструменты. Спрятав поврежденный кабель за тяжелый металлический блин стойки (исправить его времени уже не было, я просто изолировала оголенный участок куском монтажного серого скотча), я быстро спустилась по ступеням подиума и забилась в самую тень, за массивную тумбу первой операторской камеры. Двери павильона распахнулись. Они вошли под оглушительные крики фанатов, которых уже запустили в дальний сектор трибун. Весь состав группы выглядел безупречно. Яркие, агрессивные концептуальные костюмы в красно-черных тонах, идеальный макияж, отрепетированные улыбки. Они махали фан-зоне, и зал буквально взрывался от каждого их движения. Джеймс шел чуть позади лидера. На нем был кожаный жилет, открывающий плечи, и тонкие металлические цепи на шее. Его лицо было маской идеального, недосягаемого божества. Он поднялся на сцену, приветствуя стафф легкими поклонами. Но я видела - его расслабленность была фальшивкой. Движения его глаз были молниеносными. Он сканировал зал. Сканировал техническую зону. И, конечно же, он нашел меня. В темноте, за огромным объективом камеры, где я пыталась сжаться в точку. Джеймс остановился прямо у третьей стойки. Он опустил взгляд вниз, туда, где на кабеле теперь красовался кусок моего серого технического скотча. На его губах промелькнула едва заметная, мимолетная ухмылка. Он поднял голову и посмотрел прямо на меня сквозь полумрак павильона. Его глаза торжествовали. Он взял микрофон в руку. Его пальцы легли точно выше изолированного мной участка. «Ты защитила меня, Эмма. Перемотала провод своей послушной, дрожащей рукой. Ты ведь сделала это не ради компании, и не ради своего дяди. Ты сделала это для меня. Чтобы мне не было больно. Ты начинаешь заботиться обо мне в ответ, моя хорошая. Это так прекрасно. Послушай, как они кричат мое имя на трибунах. Им нужен образ. Но тебе… тебе нужен я. Настоящий. Смотри на меня, Эмма. Эта песня для тебя». Включился тяжелый, бьющий по басам трек. Джеймс резко развернулся к камере, его взгляд стал хищным, профессиональным, транслирующим чистую уверенность. Он начал петь, двигаясь в идеальном синхроне с группой. А я стояла в тени софитов, чувствуя, как по щеке скатывается холодная капля пота. Музыка оборвалась так же внезапно, как и началась. Режиссер скомандовал: «Снято! Всем спасибо, парни, это был идеальный дубль!», и павильон SBS снова утонул в суете. Фанаты на трибунах зашлись в прощальном экстазе, стафф бросился на сцену с полотенцами и минералкой. Я продолжала стоять за операторской тумбой, не в силах пошевелить даже пальцем. Внутри меня выжгло всё дотла. «Что я наделала?» — эта мысль пульсировала в голове в такт затихающему пульсу. — «Я должна была сказать старшему инженеру. Должна была сдать этот кабель. Теперь я покрываю его». Джеймс спускался со сцены. Менеджер на ходу набрасывал на его плечи легкую куртку, но парень мягко отстранил его руку. Он шёл не к выходу, не к VIP-зоне. Его маршрут пролегал ровно мимо моей тумбы. Моё сердце совершило кульбит и застряло где-то в горле. Я судорожно вжалась спиной в пластиковый корпус камеры, надеясь провалиться сквозь землю. Он поравнялся со мной. Из-за шума сворачиваемого оборудования никто вокруг не обращал на нас внимания. Джеймс на секунду замедлил шаг, почти останавливаясь. Он не повернул головы, его профиль оставался безупречно ровным, но из его полуоткрытых губ сорвался тихий, едва различимый смешок: — Спасибо за безопасность, Эмма. Из тебя вышел отличный техник. Через мгновение он уже скрылся в коридоре, оставив после себя шлейф из аромата сандала и удушающего, парализующего ужаса. Весь оставшийся день превратился в сплошную полосу тумана. Я кое-как доработала смену, сдала оборудование и ушла из студии, даже не попрощавшись с дядей. Мне казалось, что если он посмотрит мне в глаза, то сразу всё поймет. Поймет, что его племянница сошла с ума и помогает айдолу портить имущество телеканала. ………… Я практически вылетела из студии. В ушах всё ещё стоял его вкрадчивый шепот: «Из тебя вышел отличный техник». Меня душила собственная беспомощность — я только что скрыла саботаж, я стала соучастницей. Единственной мыслью, за которую цеплялся мой уплывающий разум, была моя квартира. Мой дом. Моя кошка Луна — единственное живое существо, которое ждало меня там и возвращало к реальности. Я просто хотела обнять её, закрыться в ванной и заставить себя поверить, что этот день закончился. Дрожащими пальцами я едва со второй попытки попала ключом в замочную скважину. Повернула замок три раза. Дверь поддалась. В прихожей было темно и непривычно тихо. Обычно Луна прибегала к дверям сразу, едва слышала шорох ключей, и начинала нетерпеливо тереться о мои щиколотки. — Луна? — тихо позвала я, переступая порог. Голос прозвучал сипло, чужой и испуганный. В ответ тишина. Кондиционер слабо гудел в глубине комнаты. Я сделала два шага по темному коридору и протянула руку к выключателю. Щелчок. Резкий верхний свет залил прихожую, и в ту же секунду у меня внутри всё оборвалось. Прямо посреди коридора, на коврике, на боку лежала Луна. Моя пушистая серая кошка. Её лапы были безжизненно вытянуты, а грудная клетка вздымалась едва заметно, рвано и тяжело. Она была в глубоком, неестественном забытьи, изо рта текла тонкая струйка слюны. — Нет, нет, нет… Господи, Луна! — я упала на колени перед ней, пол подкосил меня, как удар под дых. Руки судорожно коснулись её шерсти — тело было совсем обмякшим. И тут мой взгляд упал чуть правее. У самой стены валялся разорванный, разжеванный блистер от сильного снотворного. Того самого, которое я сама пила несколько месяцев назад от бессонницы. Рядом на линолеуме были разбросаны белые таблетки — пара штук были раздавлены в порошок, остальные раскатились по углам. У меня перехватило дыхание. Картинка в голове сложилась мгновенно, заставляя сердце бешено колотиться о ребра. «Я забыла закрыть тумбочку...» — пронеслось в паническом бреду. Я ведь помнила, что паранойя последних дней сделала меня совершенно рассеянной. Я перерывала вещи, искала пропуск, ключи, документы, переворачивала ящики. Должно быть, утром, в спешке и лихорадке, я оставила тумбочку приоткрытой или случайно выронила лекарства на пол, когда судорожно собирала сумку. А Луна… Луна всегда была любопытной. Она просто играла с блестящей фольгой. Грызла её. — Какая же я дура... Что я наделала, — всхлипнула я, прижимая к себе тяжелое, теплое тело кошки. Это была чистая, глупая, ужасная случайность. Моя собственная вина. Моя невнимательность, вызванная этим затянувшимся кошмаром на работе. Этот чертов айдол, этот душный стадион, этот страх — они настолько лишили меня разума, что я едва не убила собственное домашнее животное. Из-за выдуманных страхов я проглядела реальную угрозу под носом. Я судорожно схватила телефон, чтобы вызвать ветеринарную скорую, пальцы пачкались в кошачьей слюне, экран скользил. Но пока я ждала ответа оператора, глядя на пустую прихожую, по спине вдруг пробежал ледяной, парализующий трепет. Взгляд зацепился за разбросанные таблетки. Рассеянность? Да, конечно. Я сама виновата. Сама выронила. Но почему тогда в глубине души этот удушающий запах сандала в воздухе казался сейчас таким отчетливым? Я затрясла годовой, прогоняя наваждение. Нет. Это паранойя. Это просто несчастный случай. Я схожу с ума, мне везде мерещится он. «Ты винишь себя, Эмма. Твои слезы капают на её серую шерсть, ты кричишь в трубку, умоляя врача приехать быстрее. Ты думаешь, что это твоя оплошность. Что ты сама уронила этот блистер. Твой разум так отчаянно цепляется за слово "случайность", потому что поверить в него проще, чем признать правду. Защитный механизм израненной психики. Хрупкая, наивная Эмма. Беги, спасай свою кошку. Думай, что это совпадение. Мне так даже удобнее». ………….. Луна умерла без четверти пять утра, так и не придя в сознание. Ветеринар долго что-то объяснял, указывая на слабое сердце и критическую дозу, но его слова долетали до меня словно сквозь толщу воды. Внутри просто выключили звук. Я забрала её тело, завернутое в старый флисовый плед, и поехала на окраину города, туда, где за серыми спальными районами начинался пустырь. Сеул утопал в холодном, грязном предрассветном тумане. Я копала землю маленькой железной лопаткой, которую нашла у мусорных баков. Земля была твердой, сухой, она неохотно поддавалась, пачкала пальцы и забивалась под ногти, но я продолжала методично наносить удар за ударом, пока ладони не покрылись кровавыми мозолями. Мне нужна была эта тупая физическая боль, чтобы не сойти с ума от звенящей пустоты внутри. Я опустила сверток в небольшую яму, засыпала ее и привалила место тяжелым серым камнем. Когда я вернулась в квартиру, там по-прежнему стоял этот удушливый, едва уловимый запах сандала. Я просто закрыла дверь. Провернула все три замка. Вытащила сим-карту из телефона, бросила её в самый дальний угол шкафа и погрузилась во тьму. Я не ходила на работу неделю. Семь дней слились в один бесконечный, серый полусон. Время потеряло всякий смысл. Я не включала свет, не открывала шторы, позволяя квартире тонуть в душном сумраке. Вся моя жизнь сжалась до размеров дивана, с которого я почти не вставала. Без Луны квартира казалась мертвой, стерильной коробкой. Никакого нетерпеливого мяуканья у двери, никакого теплого комка шерсти в ногах. Только мерное, сводящее с ума гудение холодильника. Дядя несколько раз приходил и яростно стучал в дверь, его голос глухо доносился из подъезда: — Эмма! Открой! Что происходит? На работе скандал, тебя ищут! Эмма! Я сидела на полу в углу комнаты, зажав уши руками, и молилась только об одном — чтобы он ушел. Дядя думал, что я просто сорвалась из-за потери питомца, что у меня тяжелый депрессивный эпизод. Он не знал, что я сижу в эпицентре чужого, тщательно срежиссированного безумия. К концу недели голод и истощение заставили меня подняться. Мой разум, лишенный внешних стимулов, начал совершать странные круги. Паранойя никуда не исчезла, она просто трансформировалась. На пятый день мне стало казаться, что замок на входной двери тихо щелкает каждый раз, когда я засыпаю. На шестой день я поймала себя на том, что подолгу стою у окна, высматривая во дворе черную тонированную машину, хотя сквозь плотные шторы ничего не было видно. Он не присылал писем - мой телефон был мертв. Он не стучал в дверь. Но его отсутствие ощущалось кожей сильнее, чем если бы он стоял прямо передо мной. Джеймс взял паузу. Он дал мне время остаться наедине с потерей, прекрасно зная, что изоляция разрушит мою психику быстрее, чем любые прямые угрозы. На седьмой день, глядя на свое осунувшееся, бледное отражение в зеркале ванной, я поняла, что вечно прятаться в этой темной норе не получится. Заканчивались деньги, заканчивались силы, а тишина в квартире начала пугать меня сильнее, чем гул павильонов. Я медленно подошла к шкафу, достала сим-карту и вставила её обратно в телефон. Экран ожил, и на него тут же лавиной посыпались пропущенные звонки от дяди, уведомления от технического отдела и… одно-единственное личное письмо, пришедшее ровно три минуты назад. Словно он сидел и неотрывно смотрел на индикатор моей сети. От кого: Аноним«Семь дней вполне достаточный срок, чтобы оплакать прошлое, Эмма. Я проявил терпение и не тревожил тебя. Твой дядя едва удержал твое место, мне пришлось немного помочь ему через руководство. Твой пропуск у меня. Пора возвращаться. Я соскучился».
Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри зарождается странное, холодное и абсолютно ровное чувство. Страх перегорел, оставив после себя лишь сухой, серый пепел. Он ждал меня. «Ты вернулась, Эмма. Я наблюдаю за тобой через стекло операторской рубки. На тебе та же серая толстовка, волосы стянуты в небрежный хвост, на лице ни капли косметики. Ты двигаешься как заведенная кукла: подключаешь кабели, проверяешь частоты, выдаешь рации. Твой взгляд пуст, он направлен сквозь людей. Ты думаешь, что если превратишься в робота, я не смогу до тебя добраться? Но этот твой холод… он заводит меня еще сильнее». Понедельник встретил меня привычным, до тошноты знакомым гулом главного здания HYBE. Неделя отсутствия стерлась за секунду, стоило мне переступить порог технического отдела. Дядя встретил меня у входа, сунул в руку картонный стакан с остывшим кофе и тяжело вздохнул, заглядывая в мои пустые глаза: — Эмма… Ну слава богу. Начальство рвало и метало, но я сказал, что ты сильно отравилась. Выглядишь паршиво. Иди на съемочную площадку «B», там сегодня весь день пишут лайвы. Просто посиди на подстраховке у пультов. Справишься? Я молча кивнула. Буквы, звуки, сочувственные похлопывания коллег по плечу — всё это пролетало мимо, не задевая сознания. Я научилась коммуницировать на чистом автоматизме. — Привет, Эмма! Жаль твою кошку, инженер мне рассказал… — сочувственно протянула координатор грима, столкнувшись со мной в лифте. — Спасибо, всё в порядке, — ответила я. Голос прозвучал ровно, плоско, без единой интонации. На моем лице застыла вежливая, мертвая маска, которая удовлетворяла окружающих. Людям не нужна была моя настоящая глубина, им хватало коротких, стандартных фраз. В павильоне «B» вовсю шли съемки. Киловатты софитов заливали сцену, декорации сменяли друг друга, музыка била по барабанным перепонкам. Моя обязанность заключалась в том, чтобы сидеть на высоком стуле у дальней стены павильона, рядом с резервными стойками звукоусиления, и следить за индикаторами частот. И я сидела. Час за часом. Когда начиналась запись очередного дубля, я просто переводила взгляд с монитора на серую бетонную стену павильона. Шум стихал, врубался фонограммный бас, артисты прыгали на сцене, а я неподвижно смотрела в одну точку на штукатурке. Пятно отслоившейся краски над плинтусом интересовало меня больше, чем всё, что происходило вокруг. Мой разум отключался, проваливаясь в спасительный анабиоз. В этой пустоте не было мыслей, не было боли от потери Луны, не было страха. Был только мерный, глухой стук сценических сабвуферов, вибрирующий в полу. — Эй, Эмма, поднеси второму оператору запасной аккумулятор, у него камера садится, — окликнул меня старший техник в перерыве между дублями. Я поднялась, взяла тяжелый блок с зарядной станции и пошла через площадку. Вокруг суетились люди, кто-то громко смеялся, менеджеры перекрикивались по рациям. Я шла сквозь этот хаос, как призрак. — Привет, — дорогу мне преградил Мин, парень из моего отдела. Он протягивал мне запечатанную пачку сэндвичей. — Ты бледная, как смерть, поешь. Дядя твой переживает. — Спасибо, Мин, я поем позже, — я выдавила слабую, дежурную улыбку. Изнутри меня тошнило от этой фальши, но маска держалась крепко. Я передала аккумулятор оператору и уже собиралась вернуться на свой студийный пост к стене, как краем глаза заметила движение у главного входа в павильон. Менеджеры расступились, освобождая дорогу. В зал зашел очередной состав на запись — группа Кортис. Они были одеты в легкие, пастельные летние костюмы для съемки специального контента. Джеймс шел в центре. Его темные волосы были уложены назад, обнажая безупречный лоб, а на губах играла та самая мягкая, теплая улыбка, от которой сходили с ума миллионы фанаток по всему миру. Он что-то весело обсуждал с лидером группы, активно жестикулируя. Я замерла посреди павильона. Мой автоматизм дал сбой. Джеймс, не прерывая разговора и продолжая улыбаться своему мемберу, плавно перевел взгляд вглубь зала. Точно туда, где стояла я. Его глаза не выражали ни сочувствия, ни триумфа — это был холодный, оценивающий взгляд хозяина, проверяющего, как прижилась в клетке его новая певчая птица. Он слегка, едва заметно опустил взгляд на карман моей толстовки. Намек был понятен без слов: мой пропуск, который я сегодня утром чудом получила на временной стойке регистрации под честное слово дяди, всё еще находился у него. Я развернулась и медленно пошла обратно к своей стене. Села на стул, сложила руки на коленях и снова уставилась на пятно отслоившейся краски. Включился свет. Заиграла музыка. Начался новый дубль. Я смотрела в стену, чувствуя, как затылок обжигает его неотрывный, тяжелый взгляд со сцены. «Ты пытаешься игнорировать меня, Эмма. Смотришь в этот бетон, словно он может тебя спрятать. Ты общаешься со стаффом, ты берешь у него еду, ты строишь из себя нормальную. Но я вижу, как подрагивают твои ресницы. Я знаю, что за этой стеной из безразличия скрывается буря. Ты ждешь, когда этот съемочный день закончится. Ты ждешь, когда мы останемсь одни». Смена тянулась бесконечно. К шести часам вечера павильон «B» превратился в раскаленную духовку. Запах пота, дорогой косметики и нагретого пластика въелся в кожу. Я продолжала сидеть на своем стуле у бетонной стены, превратившись в деталь студийного интерьера. Кортис писали уже четвертый дубль подряд. Режиссер требовал идеальной синхронности, и парни, тяжело дыша, раз за разом возвращались на исходные позиции. Их пастельные костюмы местами потемнели от пота, но стоило включиться красной лампе «Прямой эфир», как они снова взлетали над сценой с безупречными улыбками. В перерыве между дублями к пульту подошел Мин. Он настраивал напольный монитор и, проходя мимо меня, негромко чертыхнулся: — С ума сойти можно с этим треком. У меня уже в ушах звенит. Эмма, ты как? Живая? Лица на тебе нет. Я медленно перевела на него взгляд. Штукатурка на стене всё еще стояла перед глазами блеклым пятном. — Нормально, — ответил мой автоответчик внутри головы. — Голова немного болит. — Еще бы. Слышала, что у Кортис после этого камбэка сразу мировой тур? Старший инженер говорил, наш отдел наполовину поедет с ними в Штаты и Европу. Дядя твой, скорее всего, тебя тоже в списки внесет, чтобы ты практику закрыла. Тур. Мировой тур. Закрытое пространство самолетов, отелей, чужих стадионов. Место, где сталкер и жертва заперты в одной бесконечной петле бэкстейджа. От этой мысли внутри меня что-то слабо, болезненно екнуло, разрушая спасительное оцепенение. Я инстинктивно повернула голову к сцене. Джеймс стоял у края подиума. Стаффы из команды стилистов облепили его, как муравьи: одна поправляла ему воротник, вторая судорожно припудривала блестящий от пота лоб, третий протягивал стакан с водой. Он покорно наклонял голову, вежливо улыбался им, что-то тихо шептал в ответ, заставляя девушку-стилиста смущенно краснеть. Он был идеальным айдолом. Заботливым, чутким мальчиком из телевизора. Но среди этой суеты его взгляд оставался холодным и свободным. Он смотрел прямо на меня через головы стаффа. Джеймс медленно поднял руку, якобы для того, чтобы поправить микрофон-петличку на лацкане своего пиджака. Его длинные пальцы скользнули по ткани, и между ними на секунду блеснул знакомый синий пластик. Мой рабочий пропуск. Он держал его двумя пальцами, мягко покачивая, словно маятником перед глазами гипнотизируемого. На его губах застыла едва заметная, сытая улыбка. Он не угрожал. Он просто констатировал факт: «Ты здесь, потому что я позволил тебе вернуться. И ты уйдешь отсюда только тогда, когда я этого захочу». — Внимание! Минутная готовность! — рявкнул режиссер в микрофон. — Мемберы, на исходные! Стафф, очистить площадку! Стилисты сдулись со сцены за секунду. Джеймс плавно повернулся спиной, занимая позицию в центре композиции группы. Музыка снова ударила по басам, заставляя вибрировать бетонную стену за моей спиной. Я закрыла глаза. Гул фонограммы слился с глухим стуком моего собственного сердца. Я поняла, что моя недельная изоляция была ошибкой. Я не отдохнула и не спряталась. Я просто позволила ему подготовить сцену для следующего акта. И теперь, сидя на этом стуле под прицелом его взгляда, я медленно, но верно ловила себя на ужасающей мысли: мне больше не хочется бежать. Ярость, которая горела во мне утром, превратилась в глухое, подчиненное смирение. Клетка была слишком удобной. «Да, Эмма. Закрой глаза. Почувствуй, как басы проникают в твое тело. Ты больше не борешься, я вижу это по твоим опущенным плечам. Твой Минхо говорит о туре? О, поверь, ты поедешь со мной. Я лично позаботился о том, чтобы твое имя стояло первым в списках технической поддержки. Мы объедем весь мир, Эмма. Только ты, я и тысячи чужих голосов, которые никогда не узнают, что происходит за кулисами. А сейчас… просто смотри на меня. Конец дубля уже скоро». ……………. — Всё, народ, сворачиваемся! — голос старшего инженера прозвучал как сигнал к эвакуации. Павильон «B» мгновенно заполнился грохотом сматываемых кабелей, лязгом металлических конструкций и шарканьем сотен ног. Уставшие сотрудники спешили уйти, пока на подземной парковке не образовалась пробка из минивэнов агентств. Я поднималась со своего стула медленно, словно мои движения сковывала невидимая толща воды.Мин уже убежал вперед, бросив на ходу: «Эмма, я закину рации на склад, догоняй!». Я осталась одна у своей бетонной стены. Посмотрела на пятно краски. Оно больше не казалось спасительным укрытием. Это была просто точка на стене в его клетке. Я натянула капюшон серой толстовки пониже, спрятав лицо в тени ткани, взяла свою сумку и побрела к выходу. Технический коридор третьего уровня встретил меня прохладой и глубокими тенями. Лампы дневного света здесь горели через одну, создавая на полу длинные, ломаные геометрические узоры. Шум павильона остался позади, сменившись звенящей, стерильной тишиной. Я шла, глядя исключительно на свои кроссовки, пачкающиеся в пыли бэкстейджа. Шаг. Еще шаг. Впереди, прямо у поворота к служебным лифтам, матовый пластик стены прерывался глубокой нитью технической ниши — места, где обычно хранили резервные пожарные гидранты. Там кто-то стоял. Я не подняла головы, но по запаху — резкому, отчетливому аромату сандала, смешанному со свежим студийным дымом — поняла всё за долю секунды. Сердце сделало один тяжелый, болезненный удар и, казалось, просто перестало биться. Мой хваленый автоматизм, моя маска безразличия, которую я выстраивала всю неделю в темноте квартиры, осыпались к моим ногам, как сухая штукатурка. Джеймс сделал один плавный шаг вперед, перекрывая мне путь к лифту. Он уже успел переодеться в свои привычные свободные черные вещи, но на шее всё еще поблескивали капли пота после финального дубля. В полумраке коридора его лицо казалось пугающе бледным, а глаза — огромными, темными, лишенными какого-либо человеческого тепла. Я остановилась в двух шагах от него. Сбежать было невозможно — сзади был пустой павильон, впереди — он. Джеймс молча протянул руку вперед, ладонью вверх. На его бледной коже, мягко поблескивая в тусклом свете лампы, лежал мой синий пластиковый пропуск с размашистой надписью «HYBE STAFF». Тот самый, который он забрал неделю назад. — Ты хорошо сегодня поработала, Эмма, — негромко произнес он. Его низкий, бархатистый голос эхом разнесся по пустому коридору, заставляя меня мелко вздрогнуть. — Ни разу не ошиблась в частотах. Чистая исполнительность. Я медленно подняла руку, намереваясь просто забрать пластик и уйти. Мои пальцы коснулись края пропуска. Джеймс не отпустил его. Он крепко перехватил синий прямоугольник двумя пальцами, заставляя меня остаться на месте. Расстояние между нами сократилось. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышал его ровное, абсолютно спокойное дыхание артиста, привыкшего к колоссальным нагрузкам. — Ты бледная, — тихо, почти интимно продолжил он, слегка наклоняя голову набок. Из-под темной челки на меня смотрели два гипнотических омута. — Всё еще грустишь о своей кошке? Мне правда жаль. Потери - это всегда больно. Но теперь тебе станет легче. Правда ведь? Он произнес это с такой искренней, чуткой интонацией, с какой айдолы утешают плачущих фанаток на фансайнах. И это было самым жутким. Он не скрывал, что это его рук дело, но заворачивал свой садизм в безупречную обертку заботы. Я посмотрела прямо в его глаза — впервые за этот долгий, кошмарный день. Внутри меня больше не было ярости. Не было страха. Была только бесконечная, ледяная пустыня. — Отпусти пропуск, Джеймс, — тихо сказала я. Голос прозвучал на удивление твердо, плоско. Без эмоций. Джеймс внимательно вглядывался в мое лицо, словно фиксируя эту перемену в моей психике. Мое подчинение, мое выжженное горе удовлетворяли его. На его губах появилась мягкая, почти любящая улыбка. Он разжал пальцы. Пластик остался в моей руке. Я быстро спрятала его в карман толстовки. — Увидимся завтра, Эмма, — прошептал он мне вслед, когда я, не оборачиваясь, сделала шаг в сторону и быстро пошла к лифту. — Списки на мировой тур уже утверждены. Мы улетаем через три недели. Не забудь собрать вещи. Двери лифта закрылись со звуком «пик», отсекая меня от него. Но зайдя в зеркальную кабину, я поняла, что этот лифт не увозит меня на свободу. Он просто везет меня на другой уровень его персонального ада. «Ты едешь вниз, Эмма. Сжимаешь в кармане свой синий пластик, чувствуя, как кровь приливает к твоим щекам. Ты злишься? Или тебе просто страшно признаться себе, что этот короткий разговор в коридоре — единственное, что заставило твое мертвое сердце забиться за всю эту неделю? Три недели, Эмма. Ровно двадцать один день до того, как мы покинем этот город. Привыкай к моему запаху. Скоро им будет пахнуть весь твой мир». ……………. Двадцать один день пролетел на том самом страшном, звенящем автоматизме, который стал моей новой нормой. Три недели я функционировала как идеально отлаженный студийный прибор. В офисе меня хвалили. Старший инженер ставил меня в пример новичкам: «Смотрите на Эмму, человек пережил личную драму, но вернулся и работает без единого сбоя!». Дядя успокоился, видя, что я больше не запираюсь в темноте и исправно сдаю отчеты. Я общалась с Мином, ходила обедать в корпоративный кафетерий, кивала в ответ на шутки коллег. Мой автоответчик в голове работал без перебоев, выдавая нужные социальные реакции. Никто. Ни одна живая душа в огромном медиа-холдинге не замечала, что за этой безупречной рабочей оберткой скрывается абсолютная, выжженная пустыня. Все эти три недели Джеймс держал дистанцию. Он больше не ловил меня в технических нишах, не присылал ночных писем, не оставлял знаков в моей квартире. Он вел себя как недосягаемый, профессиональный топ-артист. На репетициях он едва кивал нашей технической бригаде, его взгляд скользил по мне равнодушно и мимолетно, как по элементу осветительной стойки. И эта изоляция была изощреннее любых преследований. И вот этот день настал. Международный аэропорт Инчхон гудел, как потревоженное гнездо. Терминал был оцеплен охраной, у входов толпились сотни фанаток с огромными объективами камер и плакатами — Кортис улетали в свой первый масштабный мировой тур. Крик стоял такой, что закладывало уши, вспышки камер сливались в сплошную, слепящую стену света. Наша техническая команда проходила через отдельный дипломатический коридор для персонала и артистов первой категории. На мне была всё та же серая, привычная толстовка, за спиной — тяжелый рюкзак с рабочим ноутбуком. — Ну что, Эмма, готова покорять Америку? — Мин бодро толкнул меня плечом в очереди на рамку металлоискателя и досмотр ручной клади. В его глазах горел искренний азарт молодого специалиста. — Да, здорово, — я выдавила дежурную улыбку. Очередь двигалась медленно. Прямо передо мной у ленты интраскопа — рентгеновского аппарата для досмотра сумок — стоял Джеймс. На нем была объемная черная куртка и массивные наушники на шее. Он лениво опустил свой дорогой кожаный дорожный чемодан на движущуюся ленту и сделал шаг через рамку. Я положила свой рюкзак в пластиковый контейнер следующим. Мой взгляд абсолютно бездумно, по привычке зацепился за большой цветной монитор сотрудника службы безопасности, на котором проплывали внутренности сумок. Экран рентгена окрашивал металл в синий, ткани — в оранжевый, а плотный пластик — в зеленый. Вот поплыл чемодан Джеймса. Четкие контуры ноутбука, провода зарядных устройств, металлические пряжки ремней... И вдруг в самом углу его сумки, прямо поверх аккуратно сложенных футболок, на экране высветился характерный силуэт. У меня перехватило дыхание, а сердце, пропустив удар, бешено заколотилось в горле. Это были тонкие кружевные контуры. Моё нижнее белье. Черный кружевной лифчик, который пропал у меня из комода еще месяц назад, до того, как умерла Луна. Я тогда подумала, что просто потеряла его при переезде или засунула куда-то во время стирки. Но сейчас на мониторе рентгена, в чужом чемодане айдола, этот предмет светился ярким оранжевым пятном. Он лежал там небрежно, прямо среди его личных вещей, как трофей. Как часть его повседневного багажа, которую он брал с собой в мировой тур. Сотрудник аэропорта, не моргая, смотрел на экран, но для него это была лишь безликая «органика», не представляющая угрозы для полета. Он лениво перевел взгляд на следующий контейнер где лежал мой рюкзак. Я замерла, не в силах сделать вдох. Мой автоматизм рухнул, оставив меня абсолютно беззащитной посреди гулкого терминала. Джеймс уже стоял по ту сторону рамки, забирая свой чемодан с ленты. Он медленно застегнул молнию, а затем, словно почувствовав мой окаменевший взгляд, обернулся. Он не улыбался. Он просто посмотрел на меня в упор через стекло разграничительного барьера, слегка поправил лямку сумки на плече и едва заметно кивнул. В его глазах горело абсолютное, пугающее торжество. Он знал, что я это увидела. Он хотел, чтобы я это увидела именно здесь, где вокруг нас стоят десятки офицеров безопасности, и где я абсолютно, гарантированно не смогу устроить сцену. — Эй, Эмма, ты чего застряла? Проходи, — поторопил меня сзади Мин. Я не помнила, как выдернула свой рюкзак из пластикового контейнера. В ушах звенело так, словно прямо над головой запустили турбину Боинга. Лица пограничников, Мина, яркие вывески магазинов Duty Free, всё превратилось в бешено вращающийся, безумный калейдоскоп. Воздуха не было. Он застрял в горле колючим, ледяным комом. — Эмма, ты куда? Наш гейт в другой стороне! — донесся до меня глухой, далекий голос Мина, но я уже не оборачивалась. Я рванула вперед, расталкивая сонных пассажиров с дорожными сумками. Ноги подкашивались. В глазах темнело, а перед веками неотрывно горел этот проклятый экран рентгена с тонкими, ажурными контурами моего белья, лежащего среди его вещей. Это было слишком. Это было хуже, чем отравленная Луна, хуже, чем срезанный кабель. Он залез в мой комод. Он прикасался к тому, что касалось моего тела. Указатель с женским силуэтом мигнул впереди. Я с размаху толкнула тяжелую стеклянную дверь и ворвалась в туалетную комнату. Здесь было стерильно, пахло хлоркой и дешевым жидким мылом. К счастью, в этот предрассветный час в дальнем крыле терминала никого не было. Я добежала до дальней кабинки, захлопнула пластиковую дверь и с размаху опустила железную защелку. Пальцы сорвались. Я уперлась лбом в холодный, матовый пластик двери, и меня наконец-то прорвало. Грудь судорожно вздымалась. Меня вывернуло бы наизнанку, если бы я ела что-то за последние сутки. Вместо этого из горла вырвался хриплый, задушенный всхлип, переросший в беззвучный, сухой кашель. Я сползла по двери на холодный кафельный пол, обхватив колени руками, и затряслась в такой дикой, неуправляемой панике, которой не чувствовала никогда в жизни. — Прекрати… пожалуйста, прекрати, — зашептала я в темноту между коленями, впиваясь ногтями в собственную кожу сквозь джинсы. Весь мой трехнедельный автоматизм, вся моя хваленая маска «идеального сотрудника» разлетелись в пыль. Я сидела на полу в туалете международного аэропорта, испачканная, сломленная, и понимала, что лечу в Штаты не работать. Я лечу туда в качестве его личной, живой игрушки. Он везет с собой мою вещь и мою сломанную психику. Тишина кабинки казалась обманчивой. Мерный, капающий звук воды из неисправного крана у раковин бил по нервам, как метроном. Вдруг в этой тишине из моего рюкзака, оставленного на полу, раздался короткий, вибрирующий звук. Я замерла. Сердце, казалось, остановилось. Я медленно протянула дрожащую руку к карману рюкзака, достала телефон. Экран светился. Уведомление на личную почту. Пришло минуту назад.«У тебя есть ровно десять минут, Эмма. Умойся холодной водой. Твой друг уже волнуется и собирается искать тебя через охрану, а мне бы очень не хотелось, чтобы из-за твоего срыва задержали наш рейс. Тебе идет черный цвет, Эмма. Он очень красиво контрастирует с моими белыми рубашками. Жду тебя на посадке через восемь минут. Не заставляй меня идти за тобой».
Я выронила телефон. Он упал на кафель экраном вверх, продолжая светиться ровным, безжалостным светом. Я медленно поднялась с пола, держась за стены. В зеркале над раковиной на меня смотрело чучело: абсолютно белое лицо, расширенные до предела зрачки, искусанные в кровь губы. Я включила ледяную воду и полной пригоршней плеснула себе в лицо. Вода стекала по шее под воротник толстовки, отрезвляя. Страх никуда не ушел, но он снова начал превращаться в тот самый тяжелый, холодный свинец. Я вытерла лицо рукавом, подобрала телефон и рюкзак. Десять минут подходили к концу. Защелка кабинки поддалась с сухим звуком. Одиннадцать часов полета превратились в сплошной, изматывающий гул турбин. На посадке в Инчхоне мне чудом удалось поменяться местами с каким-то парнем из видеоотдела, сославшись на то, что мне нужно срочно обсудить с Мином спецификации звуковых зон. Джеймс видел это. Когда я проходила мимо его кресла в начало эконом-класса, он даже не повернулся. Он просто лениво перелистывал страницы какого-то глянцевого журнала, но я кожей чувствовала, как его безразличие вибрирует тяжелым, сытым торжеством. Весь полет Мин без умолку говорил. Огромный Лос-Анджелес, тонны оборудования, которые нам предстояло принять у американских подрядчиков. Я послушно кивала, вставляла дежурные реплики и смотрела в иллюминатор, где бесконечная чернота Тихого океана медленно сменялась рассветными лучами над калифорнийским побережьем. Аэропорт встретил нас удушливой жарой, шумом и пальмами за огромными стеклянными окнами. Другой мир. — Весь технический персонал, живее! Проходим к автобусу! — скомандовал старший инженер, когда мы наконец забрали тонны наших черных кофров с аппаратурой. На выходе из терминала нас уже ждал огромный кастомный автобус с тонированными стеклами, на борту которого красовался блеклый логотип тура. Артистов, разумеется, увезли раньше на отдельных представительских минивэнах под охраной. Автобус тронулся, плавно вливаясь в бесконечный поток машин на хайвее. Пассажирский салон был забит уставшими после перелета сотрудниками: стафф спал, запрокинув головы, кто-то тихо переговаривался по рациям, сверяя тайминги с американской стороной. Я сидела у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. За ним мелькали безумные развязки Лос-Анджелеса, билборды с рекламой, пальмы на фоне палящего солнца. — Ну и жара тут, конечно, — Минхо лениво обмахивался распечаткой плана стадиона. — Эмма, наш отель прямо рядом с концертной площадкой. Сегодня у нас свободный вечер, можем доползти до кроватей и выспаться. Ты как, немного пришла в себя? — Да, всё хорошо. Просто устала с непривычки, — ответил мой привычный внутренний автоответчик. Голос звучал глухо. Вода, которую я пила в самолете, казалась безвкусной. Автобус съехал с шоссе и затормозил перед массивным стеклянным зданием отеля в стиле модерн. Огромная вывеска, идеальный газон, секьюрити у входа. Мы гурьбой вывалились из кондиционированного салона в липкую калифорнийскую жару. Дядя уже стоял у стойки регистрации в лобби, держа в руках веер из пластиковых карт-ключей. — Так, технический блок, слушаем внимательно, — громко объявил он, сверяясь со списком. — Расселение строго по двое, как в Сеуле. Мин с Киёном. Эмма… — он на секунду запнулся, всматриваясь в бумаги, и на его лице отразилось искреннее недоумение. — Эмма, у тебя… одиночный номер на верхнем этаже. Категория «Executive». По лобби прошел легкий шепот. Одиночные люксы на верхних этажах полагались только топ-менеджменту и самим артистам Кортис. Стафф всегда селили по двое на средних уровнях. — Ого, ничего себе, — присвистнул Мин, глядя на меня с завистью. — Вот это тебе повезло. Видимо, из-за стажа твоего дяди выбили бонус. Я молча взяла из рук дяди тяжелый черный конверт с золотым тиснением. Номер 2402. Самый верхний жилой этаж. Мои пальцы заледенели, несмотря на душный воздух холла. Я не посмотрела на дядю, не ответила Мину. Я просто развернулась и пошла к панорамным лифтам, чувствуя, как внутри меня с новой силой начинает разрастаться тот самый знакомый, парализующий холод. Когда лифт с тихим шелестом поднял меня на двадцать четвертый этаж, коридор встретил меня абсолютной, дорогой тишиной и мягким ковровым компенсирующим покрытием, скрадывающим любые шаги. Я подошла к двери с цифрами 2402. Приложила карту. Замок пискнул, открывая доступ в огромный, залитый солнцем номер с панорамными окнами на весь Лос-Анджелес. Я сделала шаг внутрь, закрыла дверь и замерла. На огромной двуспальной кровати в центре комнаты, прямо на безупречно белом, накрахмаленном покрывале, лежал тонкий ошейник. Маленький ремешок с крошечным серебристым бубенчиком и круглой металлической биркой, на которой была выгравирована кличка: «Луна» У меня подкосились ноги, и я едва не упала, ухватившись рукой за дверной косяк. Мой разум отказывался принимать то, что видели глаза. На ремешке местами остались едва заметные, засохшие бурые следы подсохшей грязи. Этот ошейник я лично застегнула на шее Луны, перед тем как завернуть её в плед. Я опустила её в землю в том самом заброшенном парке на окраине Сеула. Я сама засыпала яму и привалила её тяжелым камнем. Меня накрыла такая мощная, леденящая волна ужаса, что в глазах поплыли черные круги. Рядом с ошейником на постели стояла минималистичная стеклянная ваза с живыми ветвями сандалового дерева. Их тяжелый, сладковато-древесный запах заполнял всё пространство люкса, намертво ассоциируясь теперь со смертью и могильной землей. Внутри меня что-то окончательно, с хрустом переломилось. Ледяной ступор, который сковывал меня последние три недели, мгновенно испарился, уступив место обтягивающей, безумной ярости. Образ разрытой могилы Луны стоял перед глазами, выжигая остатки разума. Я резко поднялась с пола. Схватила с кровати фиолетовый ошейник, сжав его в кулаке так сильно, что металлический бубенчик больно въелся в ладонь, и рванула дверь на себя. Коридор двадцать четвертого этажа был пуст. Я сделала три широких шага, пересекая ковровую дорожку, и остановилась напротив двери номера 2401. Я не стала стучать вежливо. Я принялась колотить в деревянную панель кулаком — яростно, громко, наплевав на то, что нас может услышать стафф, менеджеры или охрана отеля. — Открой! Джеймс, открой эту чертову дверь! — крикнула я, и мой собственный голос показался мне сорванным, чужим. Замок тихо пискнул. Дверь плавно отворилась внутрь. Джеймс стоял на пороге. Он уже успел снять черную дорожную куртку и остался в легкой белой шелковой рубашке. На его лице отразилось искреннее, неподдельное удивление, смешанное с легким замешательством. — Эмма? — он нахмурился, переводя взгляд с моего бледного лица на мой тяжело вздымающийся силуэт. — Что случилось? Почему ты кричишь? Я не стала слушать. Я ворвалась в его номер, как ураган, с размаху швырнув фиолетовый ошейник ему прямо в грудь. Металлическая бирка звякнула о пуговицу его рубашки и отлетела на паркет. — Ты псих! Ты конченый, больной псих! — закричала я ему прямо в лицо, задыхаясь от нахлынувших слез и ярости. Меня трясло крупной дрожью. — Зачем ты это сделал?! Зачем ты поехал туда?! Ты раскопал её… ты трогал её! Скажи мне, что ты за чудовище такое?! Зачем ты притащил её ошейник в мой номер?! Джеймс отступил на шаг назад, приподняв ладони в защитном, примирительном жесте. На его лице не было ни сытой улыбки, ни торжества — только растущее, искреннее недоумение и тревога. Он посмотрел на ошейник, лежащий на полу, потом снова на меня, словно видел перед собой сумасшедшую. — Эмма, подожди. О чем ты говоришь? — его голос прозвучал растерянно и громко. — Какой ошейник? Какая могила? Я только что зашел в номер, мне менеджеры принесли багаж... Успокойся, ты бредишь! — Не смей притворяться! — сорвалась я на визг, полностью теряя контроль над собой. Весь накопленный за месяц кошмар вырвался наружу. — Ты следил за мной! Ты прислал мне письмо! Ты украл мои вещи, ты убил Луну! Ты ворвался в мою жизнь и уничтожил её! Я пойду в полицию, слышишь?! Мне плевать на твою карьеру! Ты сядешь, ублюдок! — Эмма, прекрати! Я понятия не имею, о чем ты! — Джеймс повысил голос, его лицо побледнело от испуга, он сделал шаг назад, подальше от меня. — Ты не в себе! Из-за какой кошки?! Руководство переселило тебя сюда по просьбе твоего дяди, я вообще тут ни при чем! Громкое эхо моих криков и его оправданий раскатилось по безупречно тихому коридору отеля. Вдруг тяжелая дверь номера, которую я в спешке не закрыла до конца, резко распахнулась. — Что здесь происходит?! — в комнату ворвался старший менеджер тура, а за его спиной показалось испуганное, бледное лицо моего дяди и Мина, которые как раз поднимались на этаж с остальным персоналом. — Эмма! — дядя бросился ко мне, хватая меня за плечи и пытаясь оттащить назад. — Боже мой, Эмма, что ты творишь?! — Хён, она ворвалась сюда и кричит какие-то безумные вещи! — Джеймс быстро повернулся к менеджеру, его голос слегка подрагивал от шока. — Она обвиняет меня в убийстве какого-то животного, кидает в меня вещи… Она совершенно невменяема! — Эмма, тише, тише, посмотри на меня! — дядя судорожно прижал меня к себе, перекрывая мне обзор. — Простите, пожалуйста, простите его, Хённим! Джеймс, извините её, у неё… у неё тяжелый депрессивный психоз после потери питомца, она не спала три недели, я не должен был брать её в тур… Мин стоял у порога, потрясенно глядя на меня. В его глазах читался первобытный ужас и жалость. Для него, как и для всех присутствующих, я сейчас была лишь психически сломанной девушкой, которая окончательно потеряла рассудок из-за горя и набросилась на невиновную мировую звезду. Я смотрела через плечо дяди на Джеймса. Он стоял у окна, тяжело дыша, и приглаживал растрепавшиеся волосы. На его лице отражалось лишь глубокое, искреннее потрясение от чужого безумия. И в этот момент, сквозь пелену собственных слез, я поняла самое страшное. На его лице действительно не было маски. Он действительно не понимал. Это значило, что либо его актерская игра превосходила всё человеческое… либо я действительно сходила с ума, и вся эта неделя, письма, зажимы и ошейник были лишь изощренным, жестоким плодом моей разрушенной паранойей психики. …………….. Лос-Анджелес за окном палаты казался размытым, нереальным пятном. Меня не повезли в государственную больницу — компания оперативно замяла инцидент, оплатив мое недельное пребывание в частной закрытой клинике в пригороде. Официальный диагноз: острое реактивное психотическое состояние на фоне глубокого эмоционального истощения и тяжелой утраты. Первые три дня я помнила смутно. Постоянные капельницы, приглушенный свет и тихий, сочувствующий голос дяди, который сидел у моей кровати каждый вечер. — Прости меня, Эмма… — тихо говорил он, сжимая мою безжизненную руку. — Это я виноват. Навесил на тебя эту практику, потащил в тур. Твоя мама просила присмотреть за тобой, а я… Я ведь видел, что ты сама не своя после Луны. Ты бредила, Эмма. Тебе казалось, что этот мальчик, Джеймс… Господи, он так испугался. Менеджеры были в ярости, но он сам попросил руководство не увольнять меня и покрыть твои расходы на лечение. Он очень добрый парень. Я молча смотрела в потолок, глотая горькие слезы. Каждое слово дяди забивало последний гвоздь в гроб моего здравого смысла. «Я бредила», — повторяла я себе перед сном, когда седативные препараты медленно отключали мой мозг. — «Это была я. Мой разум просто не справился с ужасом той ночи. Я сама выронила тот зажим в прихожей. Я сама, в состоянии транса, засунула ошейник Луны в свой чемодан еще в Сеуле, а потом забыла об этом. Я сама придумала эти письма». Медицинские препараты делали свое дело - они выжигали паранойю, оставляя вместо нее тупую, покорную пустоту. Я начала верить врачам. Я приняла свое безумие как спасение. Быть больной было гораздо легче и безопаснее, чем жить в мире, где мировая звезда охотится за твоей душой. На седьмой день врач констатировал значительное улучшение. Дрожь прошла, взгляд стал ровным, маска автоматизма вернулась, но теперь она была одобрена медициной. Дядя привез мне мои вещи. — Завтра мы улетаем обратно в Сеул, Эмма, — сказал он, аккуратно складывая мои футболки в сумку. — Я взял отпуск. Поедем к маме в Пусан, отдохнешь у моря. А сегодня… сегодня финальный концерт Кортис на стадионе. Я должен поехать, сдать дела американской бригаде.Мин просил передать, что они все очень ждут твоего выздоровления. — Дядя… — я впервые за неделю заговорила сама. Голос был тихим, севшим. — Можно мне поехать с тобой? Просто посидеть в операторской рубке. Подальше от сцены. Дядя замер, испуганно глядя на меня. — Я в порядке, правда, — я выдавила самую мягкую и спокойную улыбку, на которую была способна. — Мне нужно увидеть это. Нужно посмотреть на стадион, на группу… посмотреть на него обычными глазами. Чтобы окончательно понять, что всё это было лишь в моей голове. Мне это нужно, чтобы вылечиться. Дядя долго сомневался, тер переносицу, но в конце концов тяжело вздохнул: — Хорошо. Но ты будешь сидеть на самом верхнем ярусе, в закрытой застекленной кабине звукорежиссеров. Туда никто из посторонних не зайдет. Обещаешь? —
