По ту сторону баррикад

— Ты можешь, наконец, перестать опаздывать? Мы из-за тебя выход отложили! — Да заткнись ты уже. Никто не умер, всё равно ждали бы ещё полчаса, пока народ соберётся — это же база. — А мне насрано, Майк! Заебал со своими систематическими опозданиями! Здесь бы удивительно хорошо подошла одна небезызвестная фраза: «Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Это уже обычай. Традиция. Я бы сказал — ритуал». Перебранка в коллективе перед самым началом концерта — это нечто само собой разумеющееся. Чаще всего недовольства вспыхивали из-за небрежности Майка по отношению ко времени и неумения его рассчитывать. Бывало так, что к спорам подключался уже Махитис, как лидер и главный вокалист этого обезьянника. Он любил чехвостить товарищей, особенно на репетициях, чему мало кто радовался, но всё же стоило отметить, что критика была всегда за дело. Сейчас они сидели в райдере очередной площадки для выступления — в клубе, — откатывая свой тур по городам. Хоть Майк и опоздал — как не один раз успел заметить Эвил, — их уже загримировали, и до выхода оставалось всего ничего. Грим — это, конечно, сильно сказано. Так, посильнее припудрили, чтобы парни с самого начала выступления не светили получше прожекторов. За неким исключением. Пока шли активные выяснения отношений, четвертый участник их скромного бойзбенда молча сидел в дальнем углу кожаного дивана, пялясь в телефон с чересчур серьёзным видом. Вот над ним-то гримёры постарались, и Махитис не знал, что испытывал по этому поводу. Диамон — самый молодой участник их группы. Он пришёл в съёмную квартиру, в которой уже жил Махитис — так они и познакомились. Тогда для Панфилова было огромной новостью, что существуют люди, не подчиняющиеся правилам общества и выбирающие исключительно собственный комфорт. И это помимо того факта, что свыкнуться с чем-то новым в устоявшейся рутине Махитису всегда тяжело. Он смотрел на боевой раскрас коллеги скрепя сердце, не понимая, как прекратить акцентировать на нём своё внимание. В их среде свободных взглядов и разгульной молодости панк-рока сложно чем-то удивить или отвратить. И Панфилов мог принять всё, за исключением геев. Каждый раз, смотря на Хадсона и улавливая в его поведении, действиях или словах что-то не то, Махитиса коробило. Как он узнал, что их гитарист не совсем традиционной ориентации? Достаточно просто. Диамон и не то чтобы скрывался, на самом деле. Однажды, на их же концерте, тот пьяно засосал какого-то особо удачливого фаната, а Панфилову не посчастливилось это увидеть. Как и десятку людей вокруг. С того момента отношения между ними стали более напряжёнными. Они и так не ладили — Хадсон угрюмый и заносчивый, когда не бесоёбит, а ещё невероятно душный, и спорить с ним бесполезно. Если бы не превосходная игра и заражающая энергетика на сцене, Махитис бы сто раз подумал, прежде чем брать этого человека в состав группы. Диамон, по сути, ничем не отличался от обычного мужика из рокерской среды обитания. Возможно, не все предпочитали густо подведенные чёрным карандашом глаза, на фоне которого жёлтая радужка выглядела ещё более завораживающей, словно потусторонний огонёк. И не все укладывали волосы в красный ирокез для выступления, чтобы буквально спустя несколько песен всё растрепалось. Иногда же он рисовал у себя на лице куда более эксцентричные вещи, а в остальном имел стандартный набор — татуировки, пирсинг в ушах, нашивки, кожаные вещи, рваные джинсы, цепи и гриндера. Так бы Махитис и не обратил на всё это внимания, но теперь не мог. Диамон не был жеманным парнишкой, как минимум по возрасту недогоняя Панфилова, но что-то не давало видеть в нём обычность — нормальность — и не приписывать самые разные «нетрадиционные» качества. Потому всё это вызывало отвращение. Диамон прекрасно видел косые взгляды на себя, но, что удивительно, исключительно со стороны Панфилова. Эвил и Майк, несомненно, плевать хотели на чужую ориентацию, даже если не приветствовали такое — Диамон не уверен, потому что не спрашивал. А вот их незыблемый лидер постоянно кривил губы в лёгком пренебрежении, когда Хадсон открывал рот. Да и когда просто существовал тоже. Этим-то Махитис ему и не понравился, как видно, взаимно. Диамон в целом тяжело сходился с людьми, всеми способами задавливая чужой маломальский авторитет или хоть какую-то значимость человека, а тут такой кадр. Своих предпочтений он не стыдился, будучи бисексуалом с перевесом в мужской пол, а открытых, причем ярых гомофобов считал латентными — как показывала статистика, для столь сильной ненависти нужен повод, и чаще всего это было непринятие себя. Но Диамону всё равно на чужие дилеммы, даже если у их обладателя была симпатичная мордашка. А Панфилов сам по себе казался скорее раздражающим. — Ди, у тебя есть запасной медиатор? Я где-то свои проебал, — Эвил в их коллективе не занимал роль типичного басиста, хотя подобные шутки часто проскальзывали. Он был достаточно организованным и ответственным, за исключением некоторых форс-мажоров. — Да, глянь в сумке, — на секунду оторвавшись от экрана мобильника, Диамон кивнул в сторону стула в углу. Эвил подошёл ближе, расстёгивая молнию, сразу же запуская руки внутрь. Но в поиске нужной вещицы набрёл на совершенно неожиданный объект. — Ого! Вот это нихуя себе. Откуда у тебя женские трусики? Любовница? — мужчина определённо веселился, извлекая из сумки бордовое кружевное бельё, двумя пальцами выставив его на всеобщее обозрение. Диамон флегматично поднял взгляд на него, краем глаза зацепляя вытянувшееся лицо Махитиса. — Любовник. Один фанат оставил на память, пока я не видел, — он даже не повёл бровью, а вот Панфилову явно было что сказать. — Хреновая попытка скрыть, что они твои. — Не мой размерчик, у меня туда хуй не поместится. Хочешь, покажу? Наконец-то лицо Хадсона обрело хоть какую-то эмоцию, когда он, ухмыляясь, пытливо смотрел на вокалиста, ожидая очередной гневный бум. Махитису не улыбалось представлять Диамона в этих самых трусах, из которых его «невмещаемый» член выпадает, несдерживаемый жалким куском кружева. Но он представил, и, честно, на бельё ему было плевать. Живо одёрнув себя, Панфилов увидел, как насмешливо смотрели на него светлые глаза в угольной окантовке, отчего только сильнее разозлился на себя и на мужчину перед собой. Глупая провокация обернулась против него самого, мерзкими мыслями занимая голову. Махитис, вообще-то, нормальный, в отличие от некоторых. — Меня не интересуют твои извращения. Диалог закончен, Эвил под краткую перепалку давно нашёл медиатор, убрав бельё подальше, а каждый остался при своём, будучи разогретыми прямо перед концертом, на который их тут же позвали. Одна из сотрудниц клуба забежала в гримёрку, чтобы предупредить о полной готовности. Можно было выходить на сцену. Вероятно, самым основополагающим во всех препираниях было то, что творилось во время выступления, разрывая все шаблоны. Диамону смешно каждый раз, когда на кураже от исполнения особо любимой песни Махитис — помимо прыгания на сцене — неведомым образом оказывался рядом с ним, буквально повисая на гитаристе. Он жался ближе со всех сторон, но так, чтобы не мешать игре. Кайфовал на расстоянии нескольких сантиметров от него, пока Диамон отыгрывал своё соло, выгибаясь всем телом так, что чуть ли не вставал на колени с гитарой в руках. Панфилов ошивался всегда поблизости от Хадсона, за редким исключением взаимодействуя с Майком за барабанами или с Эвилом на своей басухе. Ему словно мёдом намазано давить своим присутствием на Диамона, периодически распуская руки: постоянно обнимал за шею, жался к нему грудью или боком и, конечно же, хватал за плечо — будь у самого Хадсона свободной хотя бы одна рука, он определённо отыгрался бы на Махитисе по-крупному. А тот, чувствуя свою вседозволенность, явно ни о чём больше не думал. И это вымораживало. Действия Панфилова даже на дружескую тактильность списать не выходило — они кто угодно, но точно не друзья. Зато после выступления его как отреза́ло. Словно ничего и не было, снова смотрел косо, с молчаливым осуждением. Толпа фанатов орала и скандировала название их группы, поднимая вверх «козу». Когда они начали играть первый трек, в середине танцпола уже зарождался слэм под надрывное звучание музыки. Басы били по барабанным перепонкам, Махитис отрывался на сцене, пропевая один из самых популярных куплетов в их дискографии. Кто-то срывал футболки и майки, швыряя их на сцену, обливался водой и снова вбегал в толпу. Фанаты вторили словам песни, активно двигаясь в ритм с музыкой. И вся эта вакханалия мерцала под сине-оранжевым светом стробоскопов, ослепляя зазевавшихся зрителей.

***

Концерт в Чикаго прошел отлично. Впереди их ждала Аляска с множеством городов, отчего передвигаться было решено на арендованном автобусе. Клуб был набит битком — почти неудивительно для Чикаго. Воздух вибрировал от энергии, и Махитис ловил самый настоящий кайф, всё как обычно. На сцене он забывал обо всём — о том, что они уже неделю в туре, и что завтра трястись в автобусе десять часов. Он был королем. В этот момент и в эту секунду. После выступления, когда адреналин схлынул, навалилась привычная пустота. Махитис сидел в гримёрке, пил разливное пиво и тупо смотрел в стену. Рядом галдели местные тусовщики, Майк уже куда-то умотал, а Эвил молчаливо курил в углу, переписываясь с кем-то в телефоне. Для полного комплекта не хватало только Диамона. Махитис сначала не заметил его отсутствия, а когда обратил внимание — почему-то забеспокоился. Его это не должно было волновать, но по какой-то причине стало. Он обвёл взглядом зал, а потом выглянул в коридор, ведущий к служебному выходу. Пропажа нашлась в закутке, находясь там как ни в чём не бывало, но до облегчения — как от Аргентины до Китая. Диамон стоял у двери и разговаривал с парнем. Высоким, светловолосым, с правильными чертами лица — уж слишком красивым для этого занюханного клуба. Парень нагло улыбался и положил руку Диамону на плечо. При виде этого внутри Махитиса что-то с треском оборвалось. Он сжал стакан так, что пиво плеснулось через край, пачкая механический протез руки. «Да плевать мне, с кем он там трахается! Это просто отвратительно.» Но взгляд не отрывался от стоящей перед глазами картины: Диамон что-то сказал — парень рассмеялся и наклонился ближе. Махитис не видел, поцеловались они или нет, потому что резко развернулся и пошёл обратно в гримёрку, даже не пытаясь казаться тихим. Он выпил ещё три стакана пива подряд, памятуя о своём алкогольном рандеву буквально несколько дней назад, но забив на это огромный болт. В автобус грузились уже за полночь. Диамон появился перед самым отправлением, взъерошенный и пахнущий чужим одеколоном. Майк, довольный, дрых на заднем сиденье, тем временем пока Эвил молчаливо листал журналы. А Махитис сидел у окна и делал вид, что спит. Автобус тронулся, дождавшись всех пассажиров. Диамон, не долго думая, сел рядом — места больше не было. От него пахло потом, дешёвым парфюмом и чужими сигаретами. И ещё чем-то — сладковатым, тяжёлым, напоминающим типичный страстный перепих в какой-нибудь подсобке. Невыносимо, просто отвратительно… — Ты чего такой кислый? — тихо спросил Диамон. — Концерт же улёт. — Устал, — буркнул Махитис, не открывая глаз. — Врёшь, — спокойно сказал Диамон. — Ты смотрел на меня, когда я с тем парнем разговаривал. Махитис дёрнулся, как от удара током. Глаза открылись сами собой. Он не выносил Хадсона просто за факт его существования. За его манеру улыбаться краем губ, словно он знает какую-то тайну, недоступную остальным. За его привычку носить чёрные обтягивающие майки, открывающие татуировки на предплечьях. За то, как он двигался на сцене — расслабленно, сексуально, приковывая взгляды всего зала, включая девчонок, которые должны были смотреть только на Диамона. И Махитис тоже должен был смотреть только на него. — Естественно, мне противно от того, как мужик может подставляться. А на то, кому ты даёшь и с кем уходишь — мне насрать. — То есть к тем, кому подставляются, ты претензий не имеешь? — хмыкнул Диамон, копаясь в своей сумке. — И с чего ты решил, что это я? Ни с чего. Очевидно, Махитис говорил от балды, стараясь как можно больнее ужалить, но каждый раз натыкался на бронебойную шкуру, которая отражала любой укол. Он бы и рад сказать, что на самом деле в тайне мечтает разложить Хадсона на ближайшей поверхности, вот только мозг клинило от других фантазий. Энергетика австралийца сносила наповал: иногда она была мягкой, спокойной, почти ласковой, но вселяющей уверенность, что не стоит ни о чём беспокоиться. А иногда совершенно противоположной — необузданной, пылкой, жаркой, как и его обещающий взгляд. Именно от неё текли фанатки, да и фанаты, чего уж скрывать, тоже. Махитис не хотел, чтобы Диамон хоть как-то влиял на него, но спотыкался после каждого оброненного «пидор», потому что с каждым шагом всё меньше понимал, кому на самом деле адресовал оскорбление. — В этом-то вся загвоздка в вас, гомофобах, — он наконец-то вытащил пауэрбанк и шнур, стыкуя его со своим телефоном, — двойные стандарты: какая разница, кого ебать, если ебут не тебя, верно? Но правда в том, что это именно вы самые настоящие пидорасы. Диамон не ждал ответа, вставив наушники, и, положив под шею дорожную подушку, прикрыл глаза, медленно расслабляясь. Махитис чувствовал его плечо, прижатое к своему, его дыхание, его тепло, и думал лишь о том, что ненавидит всё в этом моменте. Ненавидит вынужденно находиться так близко в замкнутом пространстве небольшого автобуса. Ненавидит себя за то, что не может просто расслабиться и перестать замечать, как пахнет кожа Диамона после концерта и чёртового секса на один раз. Хотелось оскорбить его, насмехаться над всеми неразборчивыми связями, которыми тот питался, словно грёбаный суккуб. Но в действительности Панфилов не мог этого сделать, потому что не имел права осуждать, не выглядя при этом глупым ревнивцем. Последние слова Хадсона задели за живое, проникая внутрь сознания и вызывая стыд — ему стало некомфортно, маленький червячок раскаяния грыз что-то глубоко в душе, заставляя задуматься. Но Махитис не мог просто плюнуть на все свои устои и взгляды, радостно бросаясь в объятия Диамона. Хотел, наверняка хотел, но не мог. Это было сильнее его. На саундчеке, когда они уже добрались до места и заселились, Махитис старался больше не смотреть на Хадсона, вот только выходило это с переменным успехом. А тот будто поставил себе цель довести товарища до нервного тика, одёргивая его по любому пустяку. — Махи, у тебя шнурки развязались, — говорил он, проходя мимо, и Махитис машинально смотрел вниз, хотя шнурки были завязаны идеально. — …Слушай, ты сегодня какой-то хмурый. Недотрах? — Иди в жопу, Хадсон. — Опять двадцать пять. Может, придумаешь что-то новое? Майк нескромно ржал, Эвил же закатывал глаза, а Махитис чувствовал, как в груди закипает ярость. Он не понимал, почему Диамон выбрал его своей мишенью, хотя, по факту, должен был смотреть с ненавистью за не лучшее отношение к себе, но в итоге лишь игрался. Он мог послать Панфилова и не обращать на себя внимание так целенаправленно, зато вместо этого буквально в ответную пытался вывести из себя. — Потому что ты реагируешь, конечно же, — объяснил ему Майк однажды, когда они сидели вдвоем в баре при гостинице после концерта. — Ты как зажигалка — чирк, и вспыхнул. Ди же это видит и кайфует. — Да пошёл он. — Слушай, Махи, — Майк вдруг стал серьезным, — чего ты на него так взъелся? Ну гей, ну би — какая разница? Он классный чувак. Гитарные партии такие пишет — закачаешься. И вообще… — Что вообще? — Ладно, ничего. Забей. Но Махитис не забил. Он сидел и смотрел в свою кружку, и в голове крутилась одна и та же мысль: почему это вообще имеет значение? То, кто он и насколько талантлив был, если всё меркло от одного его вида. Майк вскоре ушёл, решая не мешать Махитису в его размышлениях. Он выглядел загружено, но идти убиваться явно не собирался, потому Майк со спокойной душой оставил вокалиста одного наедине с кружкой пива. Однако долго тот не продержался, решив выйти покурить на свежий воздух. Заплатив за выпивку, он медленной походкой вышел на задний двор, в место для курения, занимая стоящую там лавку. К большому разочарованию, в пачке оставалась последняя сигарета, как будто хуже уже быть не могло. И когда Махитис выкинул истлевший бычок, дверь скрипнула, выпуская на улицу то самое «хуже». — О, Махи! — сказал Диамон, улыбаясь, совсем не беспокоясь о чужом нарушенном покое, — А я тебя ищу. — Зачем? — язык вдруг начал заплетаться. — Проветриться хотел, а тут ты, — Диамон сел напротив, доставая пачку сигарет. — Будешь? — Разве ты не завязал? — Завязал. Но для тебя сигаретка найдётся всегда. — Ладно, давай сюда. Они закурили молча, у Панфилова даже не было сил удивляться тому, откуда у некурящего Диамона сигареты и почему тот вообще курит так, будто делает это на постоянке. Не волновало и то, что Диамон, на самом деле, так и не ответил на вопрос, зачем же искал парня. Уже не важно. Махитис смотрел, как дым вился вокруг лица Диамона, как играли тени от ресниц на его скулах, как блестели глаза в полумраке. Красивый — зараза — просто до безумия. — Знаешь, — вдруг прервал тишину Диамон, — у меня никак не укладывается в голове причина твоей ненависти ко мне. — Я не ненавижу. — Ну конечно. И не смотришь на меня так, будто я лично зарезал всю твою семью. — Ты гей, Ди, — выпалил он вместо правды, хотя всё равно обозначил её частично. На что Диамон усмехнулся, не ожидая ничего другого. — Би, если быть точным. Но да, мне нравятся мужики. И что? — Это неправильно. — Кто сказал? — Это очевидно, все говорят. Родители, в школе, в армии, по телевизору… — И ты всегда делаешь то, что говорят остальные? — Диамон поднял бровь. — Серьёзно, Махи? Ты панк-рок играешь, посылаешь систему нахер, а в личной жизни — раб стереотипов? Ты меня поражаешь. Махитис дёрнулся, как от пощёчины. — Это… другое. — Действительно другое, — согласился Диамон тем самым тоном, когда ирония почти не улавливалась, но всё было пропитано ею, — конечно. Это же не про то, что тебе бабы надоели, и ты хочешь попробовать что-то новое. Тут всё по-другому, да, Махи? Больше всего Махитиса поражала способность Хадсона по щелчку пальцев выводить его из себя, буквально не прикладывая никаких особых усилий. Он говорил правильные вещи, которые многие не желали слышать, но самое главное — делал это настолько тонко, что красивая подъёбка выбешивала сильнее обычного замечания. Панфилов рывком схватил его за грудки, вцепившись пальцами в ворот футболки, и смотрел бешеными глазами на спокойного мужчину перед собой. — Пошёл нахер со своими выводами, — он хрипел, рыча Диамону в лицо, но не добился этим никакой реакции. — Хочешь сказать, что это тяга к экспериментам? Что тебя привлёк какой-то мужик? И Махитис толкает его назад, вдавливая позвоночником в жёсткую спинку лавки, встряхивая несколько раз за одежду. Позвонки очевидно неприятно впивались в доски, доставляя дискомфорт от того, как Махитис навалился сверху. Вовремя среагировав, он не стал бить по лицу — как очень хотелось, — всё же они до сих пор гастролировали, и портить внешний вид одного из участников не стоило. Диамон смотрел на него спокойно, почти что мягко, не чувствуя реальной угрозы. — Ты играешь с огнём, Хадсон. — Ну так расскажи мне о своих желаниях, — Дьявол и то был более милосердным, чем это чудовище, шепчущее томным голосом Панфилову прямо в губы. — Какой же ты пидор, Ди… А я не такой. И точка. Он просто ушёл. Не оборачиваясь на до сих пор прижимающегося к скамейке Диамона, не замечая посланную вслед ему улыбку и забив на то, что так и не разобрался в себе, только сильнее запутываясь в паутине собственных проблем… И уж точно не предполагая, что аккурат перед открывающимся лифтом его догонят, со всей силы впихивая внутрь кабины. — Если не понравится, можешь меня отпиздить. Всё произошло в считанные секунды: вот Махитис стоял у лифта, и вот — его спина со стуком встретилась со стенкой, упираясь острыми лопатками в зеркало. Он не успел осознать, что происходит, когда чужие горячие губы вплавились в его собственные, сминая с остервенелым напором. Руки Диамона сжимали талию, чтобы быть как можно ближе, вплотную, без миллиметра пространства между ними. И первичный шок не давал отвечать на столь напористый поцелуй, но и оттолкнуть наглеца не хотелось. Диамон целовал с жаром, вылизывая рот до невозможности нормально вздохнуть. Проталкивал язык до предела между покорно распахнутых губ, оглаживая им чужой, куда более робкий. Махитис ощущал, как терзали его нижнюю губу, стоило только оторваться от изучения его изнутри. Хадсон прикусывал её, оттягивая вниз, и вновь проходил языком, зализывая небольшую ранку. Внутри всё трепетало от того, с каким громким причмокиванием из раза в раз он отрывался на одно мгновение, чтобы тут же припасть губами снова. Махитис слышал чужое неровное дыхание на грани со стонами удовольствия и сам еле сдерживался. Ладони продолжали скользить по торсу, но не переходили границы, даже не пытаясь залезть под одежду. Голова шла кругом, Панфилов готов был поклясться, что это самое яркое, что он испытывал за последнее время. Он бессовестно таял в мужских руках, понимая одно: ему нравится. — Стой. Диамон послушно, почти сразу отстранился, при этом так и не убрав ладони с тела напротив. Зрачки будто бы полностью затопили светлую радужку, делая взгляд из-под ресниц диким, хищным. Мужчина завёлся с пол-оборота, сходя с ума от того, каким на самом деле оказался Панфилов. Да, он почти не отвечал взаимностью, только под конец, но его плавкость и покорность любому движению покоряли безвозвратно. Не такой уж и деревянный для латентного. — Ну как? Мне подставлять щёку для кулака или обойдёмся плевком в лицо? — Надеюсь, это не твои сексуальные фантазии, — Махитис едва заметно поморщился, просто для вида, различая перед собой смеющийся прищур глаз, за которым последовал короткий смешок. — Ты их не потянешь так сразу. Но смотри, прошло несколько минут, а ты всё ещё не бьёшься в истерике и не хочешь меня убить. Это определённо успех. — Но я пьян. Не так сильно, как тогда, но… На трезвую голову мне явно захочется помыть рот с мылом. — Знаешь же, что это не лучшее, что можно сказать человеку, с которым ты целовался? — лукаво поддел его Диамон, наконец-то нажимая на кнопку их этажа, потому что лифт до сих пор стоял на месте, забытый всеми в пылу страсти. — Не знаю, больше было похоже на то, что мой рот изнасиловали, — фыркнул Панфилов, немного ссутулившись от неизвестной усталости, накатившей будто в мгновение ока. Диамон же стоял рядом, разглядывая его фигуру и осунувшееся лицо, которое в обычное время светилось так ярко, что замещало собой солнце. Он ещё помнил непоседевшие виски Панфилова. Тогда Хадсон только пришёл в съёмную квартиру, а Махитис, буквально спустя неделю, состриг всё к чёртовой матери, добивая новый имидж пепельным блондом. Диамону понравилось, как смотрелся вокалист с аккуратными завитушками на голове, а Махитис никогда не признается, что на самом деле ощущал себя менее мужественным с ними, особенно в присутствии новичка. Да, Диамон чувствовал что-то подобное, ведь Махитиса уже тогда было легко читать. И он без труда бы рассказал, что свои волосы стал завивать в противовес ему, как доказательство того, что причёска ничего не меняет. Когда лифт приблизился к остановке, Диамон обернулся к Махитису. — Махи, — Парень поднял взгляд, услышав оклик. — Подумай над тем, что ты чувствуешь, и переспи с этой мыслью. — Даже не предложишь переспать с тобой? — хмыкнул он в ответ, продолжая пытаться устоять на ватных ногах. — А тебе прям нетерпится, да? По одному лишь взгляду вижу — ты этого хочешь. — Что? Да нет же, я просто… Ну… — Панфилов помолчал, с трепетом в груди перебирая мысли в нетрезвой голове. — Обычно сначала сосут друг друга, а затем, э-э, страстная ночь и всё такое… Махитис сам не заметил, как прикусил губу лишь от одной мысли о дальнейшем продолжении. Опомнившись, он тут же попытался спрятать красное лицо в руках, но было уже поздно — Диамон заметил его реакцию и, похоже, не собирался отступать. — Так тебе страстной ночи не хватает — вот в чём дело… Что ж, я всегда рад помочь. Только если ты перестанешь врать самому себе насчёт своих сексуальных предпочтений. — Пошёл ты нахуй, Ди… — Только если на твой, Махи. Заканчивай корчить из себя не-пойми-что и взгляни правде в лицо, если не трус. Диамон подмигнул и позволил себе зайти чуть дальше, опустив руку ниже и осторожно дотронувшись до ремня штанов вокалиста кончиками пальцем, наблюдая за реакцией. Махитис, хоть и держался изо всех сил, испустил шумный вздох — достаточный, чтобы выдать его удовольствие. И как этому засранцу всегда удаётся добиться того, чего он хочет? С характерным звоночком лифт приехал на этаж, металлические двери распахнулись, открывая вид на свободу. Махитис уже собирался выскочить из него пулей, но не тут-то было. Высокий Диамон схватил его за запястья и прижал к стене, скрестив их прямо у Махитиса над головой. Опомниться Панфилов не успел, как рядом с ухом раздался шёпот, сопровождаемый горячим дыханием и запахом одеколона: — Через час. В твоём номере. Думаю, столько времени тебе вполне хватит, чтобы принять душ, протрезветь и хорошенько подготовиться к «страстной ночи», на которой ты так настаивал. — Но я… — Никаких «но», «я», «они», «их» и так далее. Сегодня вечером только «мы» — и ничего другого… Принципы, дорогой. С этими словами Хадсон разжал хватку и отправился в свой номер, захлопнув дверь на замок и оставив Махитиса в полном недоумении. Диамон врал. Какие принципы, если почти каждого партнёра он цеплял на своих же концертах, а точнее — после них. Или же на вечеринках. В обычных клубах. В клубах по интересам. На вписках. Да где угодно, но только там, где был алкоголь. Он и сам бывал выпившим, как и его партнёры, поэтому трезвость здесь не играла главную роль. А Махитис… С ним хотелось иначе. Чтобы Панфилов находился в своём уме, прочувствовал и запомнил всё до конца. Хотелось видеть его настоящую реакцию, искренние эмоции, не замутнённые состоянием аффекта. Первый раз Махитиса должен быть именно таким и никак иначе. Будь то отсос, стимуляция руками или полноценный секс с проникновением — разницы никакой. Они знакомы всего год, из которого все двенадцать месяцев недолюбливали друг друга. Если Махитис действительно презирал Диамона, пряча за пассивной агрессией зарождающуюся симпатию, то сам Хадсон плыл по течению, будучи самим собой. Если его раздражали претензии и высказывания Махитиса, то он не скрывал этого, отплачивая той же монетой. Если Панфилов бесил чуть меньше, то Диамон просто язвил, стараясь звучать как можно мягче. Если же Махитис отпускал свою неприязнь на короткое время, тогда Диамон был более чем дружелюбным, никак не стараясь поддеть парня. И всё же они, очевидно, были близки сильнее, чем просто приятели. Концертный тур поменял многое. За столь короткий срок они продвинулись куда дальше, чем за год. Свою роль сыграли и ограниченное пространство, и невозможность надолго разделиться, а также провокации Диамона, устраиваемые специально для Панфилова. Он не знал Махитиса настолько хорошо, как хотелось бы, но если тот позволит, тогда Диамон приложит все усилия.

Тем не менее, сегодня у них намечается особенная ночь.

***

Махитис не думал, что однажды в жизни придёт к чему-то такому, но вот он — лежит на пока ещё не смятой простыне абсолютно обнажённый, ожидая прихода восьмого чуда света, а если быть точнее, то Диамона. Его одежда, аккуратно сложенная, будто бы насмешливо подмигивала со стула, на котором висела, и Махитису от этого не становилось лучше. Мандраж, похожий то ли на предвкушение, то ли на тревогу, заставлял дрожать всё тело, вот только Панфилова не держали силой. Ему хотелось. Может быть не самого секса, но Диамона — точно да. Сам мужчина находился в ванной, откуда Махитис вышел около десяти минут назад, распарив свою кожу до ощущения полного перерождения. Прямиком после разговора в лифте, Махитис рванул в своё номер, где принял душ, побрился и даже успел подготовить постельное бельё. Когда же пришёл Диамон, выглядевший нисколько не хуже, они, не отвлекаясь на разговоры, начали с прелюдий, засосав друг друга уже на входе в номер. Махитис вспомнил, каково это было в прошлый раз, и заметил разницу — поцелуй Диамона не казался таким же голодным. Он был мягче и куда осторожнее, словно он старался не навредить хрупкой психике человека, что раньше был готов блевать от любого намёка на нетрадиционные отношения. Теперь же он считал секунды до возвращения Диамона. — Ты ведь знаешь, что не обязан? — с этими словами в комнату наконец-то зашёл Хадсон с одним полотенцем на бёдрах. Честно говоря, уже было плевать, что он там говорил, потому что вид полуобнажённого тела затмевал всё. Махитис разглядывал его жадно, облизывая взглядом каждый мускул, каждую каплю воды на коже и каждую выступающую косточку. Диамон явно заметил повышенный интерес к своей персоне, отчего удовлетворённо хмыкнул, шагая ближе. — Какой же ты пидор, Махи, — вернув его же слова, которые тот когда-то сказал, Диамон остановился у кровати. — Если все пидоры такие красивые, то я согласен, — и не понятно, то ли это комплимент, то ли… комплимент. Действительно. Диамон рассмеялся звонко, качая головой, никак не привыкнув к чистой непосредственности Махитиса. Не прекращая улыбаться, он поставил колено на край постели, прямо между ног парня, залезая к нему. Крадясь снизу вверх, ближе к лицу, словно хищник, Диамон смотрел чётко в глаза напротив. Махитис очень забавно морщился, немного отворачиваясь, но краем глаза продолжал разглядывать тело над собой. Диамон сел на бёдра, одним движением руки распуская на себе ненадёжную конструкцию в виде полотенца и отбрасывая его в сторону. Для взора Махитиса открылось куда больше, и теперь он боялся опустить взгляд ниже. — Что-то ты не пытаешься быть деликатным, — кинул он, имея ввиду отсутствие плавности и постепенности с целью не травмировать вчерашнего гомофоба. — Я тебе ещё в начале тура предлагал посмотреть на меня в кружевных трусиках — ты отказался. А мог бы быть заранее подготовленным к лицезрению голого мужского тела с продолжением, — Диамон невзначай провёл пальцами по чужому бедру вверх, поднимаясь к животу. — И ты бы не побрезговал надеть чужие трусы, которые уже кто-то носил? — Да нет же, я просто прикалываюсь… Ты бы увидел меня сразу без них, — игривый оскал ещё никогда так не возбуждал, особенно когда эти зубы клацнули в миллиметре от уха, угрожая укусить. Панфилов чуть не задохнулся от мысли о том, что сказал Хадсон, но вот беда — он, такой же обнажённый, сидел прямо на нём, и Махитису действительно нехорошо. — Про член не соврал, — зачем-то упомянул он, раз уж они начали разбирать их старый диалог. — Я рад, что смог впечатлить гомофоба членом. — Ты невыносим. — А ты попробуй. Расставив руки по обеим сторонам от головы Панфилова, он наклонился ниже, нависая над ним. Дыхание обжигало сухие губы Махитиса, которым не помогало даже нервное облизывание. Диамон поцеловал его сначала коротко, почти невесомо, затем чуть настойчивей, проникая между губами. Махитис, не закрывая глаз, словно под гипнозом, разомкнул их, пропуская мужчину глубже. Это знакомо, уже не страшно и не странно — поцелуй ощущался трепетным прикосновением к нежной коже. Они перебирали губами, отрываясь на короткое мгновение со звучным причмокиванием, которое в тишине номера звучало особенно громко. Казалось, что голова кружится, но разве что от недостатка кислорода — Диамон наращивал темп, буквально присасываясь к чужим губам. — Только не зажимайся. Шепнув это, Диамон скользнул ниже, ныряя в сгиб между плечом и шеей. Коленом он отодвинул ногу Махитиса чуть в сторону, пока покрывал кожу крепкими поцелуями на грани с засосами. Махитис чувствовал обжигающие прикосновения к себе, которые медленно перетекали на грудь. И так заинтересованный член стал наливаться тяжестью, крепчая в руке от уверенных движений, плавно скользящих по коже. Из груди рвался первый выдох на грани со стоном. Диамон спустился ещё ниже, замирая над пахом, и Махитис замер вместе с ним, затаив дыхание. — Всё нормально? — Диамон смотрел исподлобья, а Махитис думал, что лучше бы он никогда этого не делал, особенно с членом у лица. Слишком привлекательно. — Ага, — прохрипел он, незаметно кивая. Диамон не отвёл глаз — катастрофа, — а просто наклонился ниже, целуя где-то рядом с основанием, но не притрагиваясь к члену губами. Рукой он, не останавливаясь, надрачивал, а ещё смотрел настолько хитро, что хотелось прикрыть его лицо ладонью, лишь бы не смущало. — Хочешь, чтобы я тебе отсосал? — Почему это чудовище читало его мысли, Махитис не знал, но он действительно в какой-то момент подумал, что Хадсон сейчас опустится губами на его член. На самом деле ему казалось, что он не переживёт минета в исполнении Диамона, поэтому Махитис помотал головой, желая поскорее перейти к гвоздю программы. — Тоже так считаю. Поверь, когда ты увидишь мой рот на своём члене, то больше никогда не сможешь думать о чём-либо другом. Потрясающая самоуверенность Диамона не раздражала, наоборот, Панфилов был склонен верить, что так и будет. Потому что он уже хотел кончить, хотя они ещё особо и не начали. — Давай на живот. Голос Диамона прозвучал тихо, почти ласково, но настолько уверенно — бескомпромиссно и без давления, — что Махитис, который ещё секунду назад чувствовал себя парализованным от переизбытка ощущений и выходок Хадсона, вдруг обрёл способность двигаться. Он перекатился на живот, уткнувшись лицом в подушку, и тут же колени Диамона расставили его ноги чуть шире. — Расслабься, — Диамон провёл раскрытой ладонью по его спине, от лопаток до поясницы, надавливая чуть сильнее на изгиб позвоночника, — и наслаждайся. Я никуда не тороплюсь. — Ты специально меня мучаешь? — голос Махитиса прозвучал глухо из-за подушки. — Немного, — честно признался Диамон, и в его голосе слышалась явная улыбка. — Ты заслужил. Гнобил меня, зараза, — теперь терпи. Он наклонился чуть ли не вплотную и поцеловал позвонок за позвонком, спускаясь всё ниже. Махитис выгнулся от этого прикосновения — таким чувственным вдруг стало каждое движение губ. Пальцы Диамона сжимали его ягодицы, раздвигая, и Махитис снова замер, когда услышал характерный щелчок открываемого тюбика. — Сейчас будет холодно, — предупредил Диамон. Прохладное прикосновение заставило дёрнуться, но мужчина придержал его за поясницу, удерживая на месте. Палец скользнул внутрь медленно, нереально осторожно, с паузами, и Панфилов закусил губу, чувствуя сопротивление. Он учился расслабляться, учился принимать, учился доверять в процессе, что до этого считал противоестественным. — Ты молодец, — шепнул Диамон, добавляя второй палец. — Очень хорошо… — Не надо меня хвалить, как собачку, — огрызнулся Махитис, но в голосе не было злости. Только смущение и где-то на заднем плане — удовольствие, которое разливалось по телу с каждым движением. — А ты и ведёшь себя как собачка, — наклонившись, он куснул его за плечо. — Всё рычишь, а хвостиком-то всё равно виляешь… — Нет у меня хвостика! — Вот и я говорю — невоспитанный пёс. Панфилов хотел ответить какой-нибудь колкостью, вот только в этот момент пальцы Диамона нащупали нужную точку, и всё, что вырвалось из его груди — это сдавленный, полный удовольствия стон. — Ага, — довольно протянул Диамон, массируя это место, — а говорил, что не собачка. — Заткнись, — выдохнул тот, вцепившись в подушку мёртвой хваткой. — Просто… двигайся, господи. — Так не терпится? — Ди, блять, я тебе сейчас въебу. — Хорошо-хорошо, — пальцы исчезли, и Махитис почувствовал, как не фигурально опустел, и тут же — как к его телу прижимается что-то другое, горячее, пульсирующее. — Ничего, что я без презика? — Похуй, давай уже. — Скажи, что хочешь. — Ты издеваешься? — Скажи. Махитис повернул голову насколько мог, и увидел Диамона — склонившегося над ним, с горящими глазами, влажным после душа ирокезом и с прикушенной губой. «Красивый. И такой невозможный.» — Хочу, — выдохнул Махитис. — Хочу тебя. Хадсон вошёл медленно, настолько, что Махитис чувствовал буквально каждый миллиметр, каждое движение и прерывистое дыхание за своей спиной. Он сжал простыни, уткнувшись лицом в подушку и позволил этому ощущению заполнить себя целиком. Мышцы с трудом пропускали массивную плоть глубже, натягиваясь до предела, но без невыносимой боли. — Смотри на меня, — вдруг потребовал Диамон, и тот послушно повернул голову, — я хочу видеть твоё лицо. — Извращенец… — Нет, я просто хочу видеть, насколько тебе хорошо. Он начал двигаться — размеренно, глубоко, выбивая с каждым толчком всё больше вскриков, отчего Махитис стискивал зубы. Член так правильно скользил внутри него, задевая нужную точку, что стенки непроизвольно сжимались, усиливая ощущения. Он пытался двигаться в такт, но Диамон придерживал за бёдра, задавая свой ритм. — Не спеши, — прошептал он, наклоняясь к уху. — У нас вся ночь впереди. — Что? Я не выдержу всю ночь! — Куда ты денешься. Я же тебя знаю — ты упрямый. Мужчина ускорился, и мир словно сузился до этих толчков, до жара их тел и этого дыхания на затылке. Локти натурально подкашивались, а тело становилось ватным — его держали исключительно руки Хадсона, — и где-то внутри закручивается тугой узел удовольствия. Шлепки тел друг об друга наполняли комнату; Махитису даже казалось, что он слышит нескромное хлюпанье смазки, и это уносило его ещё сильнее, заставляя томно зажмуриваться. — Ди, бляха, я скоро… — Давай, — он перехватил его механическую руку, переплетая пальцы, словно действия, интимнее этого, не существовало. Со звонким хлопком Диамон вошёл глубоко внутрь, вжимаясь бедрами в чужие ягодицы и замирая. Махитис кончил с криком, сжимаясь вокруг него, чувствуя, как Диамон кончает следом, с глухим стоном уткнувшись лицом в его плечо. Они лежали, переплетённые всеми конечностями, тяжело дыша. Сердце Диамона билось где-то рядом, а их дыхание сливалось в один ритм. Тяжесть тела сверху почти не ощущалась — Махитис вообще себя будто не осознавал. — Ну как? — не постеснялся спросить Диамон, сперва отдышавшись. — Не знаю, — честно ответил Махитис. — Кажется, я умер. — Бля, ну не начинай. Диамон рассмеялся, перекатившись на бок, и настойчиво притянул Махитиса к себе, уткнувшись носом в его влажные волосы, торчащие белым ёжиком. — Ты молодец, — сказал он вдруг подозрительно серьёзно. — Правда. — Опять хвалишь? — Да нет же, констатирую факт. Ты проделал большой путь от «ёбанные пидорасы» до «я сам ёбанный и пидорас». — Идиот… Махитис смотрел в потолок, ощущая плечом широкую улыбку Хадсона, и улыбался сам. Думал о том, как много изменилось за этот тур. Из ненависти родилось что-то, чему он пока не мог подобрать названия, но очень бы хотел. Любовь? Нет, для этого пока рано. — Ди, — тихо позвал он. — М? — А что теперь? — В смысле? — Ну, тур закончится. Вернёмся в Голливуд. Что тогда? Диамон помолчал, а потом поцеловал его в висок, прижимаясь к нему сухими губами. — А ты хочешь, чтобы что-то было? — Хочу, — ответил Панфилов, удивляясь собственной смелости. — Тогда будет. — Ты уверен? — Махи, — Диамон повернул его к себе, заглядывая в глаза, — ты думаешь, я остановлюсь сейчас, когда ты наконец перестал брыкаться? — Я не брыкался. — Брыкался. И кусался. И плевался. Даже дрался. Но я терпел. — И долго будешь терпеть? — Вечность, наверное, — усмехнулся он. — Ты ж будешь мучить меня до конца дней. — Это вряд ли, — Панфилов вдруг улыбнулся — широко, открыто и совершенно без тени привычной злости. — Я уже почти привык. — К чему? — К тому, что ты — мой. Диамон смотрел на него несколько секунд, словно не мог налюбоваться, а потом притянул к себе и поцеловал, настолько нежно, что почти благоговейно. — Твоя очередь, — сказал он, отстраняясь. — Что? — Говорить. Махитис посмотрел в его глаза — такие тёмные от ушедшего удовольствия, блестящие, полные тепла, от которого у него перехватывало дыхание. Немного помолчав и подумав, Махитис сказал: — Я сразу на тебя запал, как только увидел на пороге квартиры, — выдохнул он. Впервые в жизни — спокойно, без надрыва и того страха, что всплывал внутри от одной мысли о своих реальных чувствах. Просто как факт, как признание самому себе. — Вот эти твои татуировки, тунели в щеках, необычный стиль одежды… Только при мысли о них у меня встаёт по ночам. Диамон улыбнулся той самой улыбкой, которую Махитис видел всего несколько раз за все месяцы их знакомства. Настоящей, абсолютно открытой, счастливой, что светила ярче солнца. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. За окном шумел ночной город, где-то внизу гремела музыка, а здесь, в этом маленьком номере, начиналось нечто новое. Панфилов закрыл глаза и позволил себе просто быть. Без масок и вечной защиты, без привычной злости на себя, на Диамона. Просто быть счастливым. Может быть, он не сразу перестанет воспринимать многое в штыки, реагировать на «неправильные» вещи и в целом будет много рефлексировать, но зато теперь Махитис понимал, что счастье не зависело от предрассудков — главное его найти.

И это оказалось не так страшно, как он думал.