Проект: EITA

Все знали Карасу Табито, как человека который имел потрясающий навык - читать людей.На футбольном поле ему требовалось не больше пяти минут, чтобы просканировать соперника, узнать его слабые места и вскрыть ее, раздавив чужую стратегию. Он привык контролировать все и всех. Отоя Эйта был единственным элементом в его жизни, который в эту логику никак не вписывался. Их отношения с самого начала строились на странном, почти невозможном контрасте. Карасу это структура, четкий план, выверенные шаги и вечный анализ. Отоя это чистый хаос, движение по наитию, расслабленность и умение растворяться в пространстве. На поле они были идеальной связкой: Карасу держал мяч корпусом, стягивая на себя всю защиту, а Отоя, словно тень, проскальзывал в слепую зону соперника. Вне поля этот паттерн повторялся. Карасу, постоянно ворчал на Отою за его несобранность, за вечно раскиданные вещи, за привычку забывать ключи и лениво растягивать слова, когда нужно было торопиться на теоретические разборы Эго-сана. Но за этим ворчанием скрывалась глубокая, пугающая самого Табито привязанность. Отоя был единственным, кто мог без стука войти в его комнату, забрать его любимый снек, лечь головой на его колени и заставить Карасу выключить тактический планшет. Рядом с ним «Убийца ворон» позволял себе не анализировать мир, а просто расслабится. Однако смерть Отои Эйты оказалась уязвимостью, которую Карасу не смог ни просчитать, ни заблокировать. Она не подчинялась законам тактики. Всего за пару недель до того, как всё полетело к чертям, у них всё было хорошо. Слишком хорошо для мира, где всё может оборваться в одну секунду. Карасу отчётливо помнил тот вечер в своей старой квартире. Отоя, как обычно, лениво растянулся на его кровати, закинув ноги на подушку, и листал что-то в телефоне. На нём была растянутая футболка Табито, которая забавно болталась на его худощавых плечах. — Табито — негромко позвал тогда Отоя, не отрывая взгляда от экрана. — Твоя мама снова прислала мне рецепт того безумного имбирного печенья. Она всерьез думает, что я буду печь? Я же ниндзя, моё дело незаметно красть еду из твоего холодильника, а не стоять у плиты. Карасу тогда лишь усмехнулся, откладывая тактический планшет, подсел ближе и не сильно щелкнул Отою по лбу. — Моя мать тебя обожает, Эйта. Ты втерся к ней в доверие быстрее, чем пробиваешь оборону соперника. Та и отец тоже постоянно спрашивает, когда этот «зеленоволосый бездельник» снова приедет на каникулы — Ну, я просто умею нравиться родителям, я же еще тот золотой мальчик — лениво ухмыльнулся Отоя, переворачиваясь на бок и утыкаясь носом в плечо Карасу. — А вот с остальными твоими родственниками.. Твой братишка из Кието, кажется, смотрит на меня так, будто я украл его деньги. Карасу тогда мягко перебрал пальцами его крашеные пряди, вдыхая знакомый запах шампуня. В его голове уже зрел чёткий, выверенный план. — Забей. На рождественские праздники мы поедем в Осакл. Я познакомлю тебя со всей остальной семьёй. Устроим нормальный ужин. Мой дядя, конечно, ворчун, но против твоей дурацкой харизмы никто не устоит. Так что этот приближающий важный матч, ниндзя. Мы обязаны его выиграть. Отоя тогда ничего не ответил, лишь тихо, довольно фыркнул куда-то в шею Карасу и крепче обнял его со спины. Они планировали это Рождество. Они выбирали билеты. Они собирались жить дальше. Но этот матч так и не был сыгран. Похороны врезались в память Карасу сплошным монохромным кошмаром. По канону он должен был оставаться сильным, несокрушимым центром команды, «Убийцей ворон», который держит удар при любых обстоятельствах. Он стоял у открытого гроба, затянут в непривычный, удушающий чёрный костюм. Вокруг шептались сокомандники по Синей Тюрьме, кто-то тихо всхлипывал. Карасу смотрел вниз, на человека, лежащего среди белого шёлка. Это было неправильно. Это было чертовски, уродливо неправильно. Отоя в гробу выглядел слишком спокойным. На его лице не было той привычной, едва заметной полуухмылки, с которой он обычно выходил на поле или подкрадывался сзади, чтобы напугать Табито. Кожа казалась восковой, неестественной под плотным слоем посмертного грима, который пытался скрыть следы той роковой аварии. В голове Карасу в этот момент со скоростью света проносились тысячи мыслей, планов и воспоминаний. Мозг, работающий в режиме перегрузки, отказывался верить в происходящее. «Мы же должны были поехать в Осако...Билеты на поезд все еще лежат в ящике моего стола. Дядя ждёт нас. Мама купила ту дурацкую кружку с вороном, которую хотела подарить тебе.. Какого чёрта ты лежишь здесь, Эйта? Поднимайся. Время вышло, замена. Харе шутить» Карасу смотрел на его сложенные на груди руки и чувствовал, как внутри него рушится всё, что он строил годами. Его способность контролировать все, его умение читать людей всё это оказалось бесполезным мусором перед лицом глупой, слепой случайности на дороге. Ему хотелось закричать, схватить Отою за плечи, вытрясти из него эту мёртвую, застывшую тишину. Но он лишь сильнее сжимал кулаки в карманах брюк, так, что ногти впивались в ладони до крови. Он не проронил ни одной слезы на глазах у толпы. Но внутри этого Ворона заживо выжигало всё живое. В день, когда сердце его любимого человека остановилось, привычный мир Табито схлопнулся до размеров удушающе тихой комнаты, которую он когда-то делил с Отоей. Непредсказуемый, неуловимый «ниндзя», способный проскользнуть сквозь любую оборону, исчез по-настоящему. Он не просто ушёл с поля, он стёр своё физическое присутствие из реальности, оставив после себя лишь ворох чужих воспоминаний и глухую, звенящую пустоту, которая давила на барабанные перепонки каждую секунду. Мозг Карасу, привыкший работать как швейцарские часы, наотрез отказывался принимать эту горькую, уродливую правду. Слышать от сокомандников «Отои больше нет в этом мире». Было неправильно, будто это все было шуткой на первое апреля. Но первое апреля прошло уже достаточно давно. Табито не мог поверить, как человек, который ещё вчера лениво перебирал пальцами его волосы и жаловался на скучные тренировки, превратиться в строчку в полицейском отчёте и горку пепла? Карасу не умел плакать часами. Он не умел принимать смерть близких людей, но он также презирал бездельную жалость к себе и считал слёзы пустой тратой подкожного ресурса. Вместо этого, судорожно сдерживая подступающий к горлу ком и загоняя боль глубоко под ребра, его аналитический ум нашёл другой, пугающий и деструктивный выход. Если этот мир отобрал у него Отою, значит, Карасу перенесёт Отою в цифровой мир, где нет места смерти, старению и случайным авариям. Проект, названный в файлах короткой аббревиатурой ЕITA, начался на третью неделю после похорон. Он действовал как одержимый, закрыв окна шторами, перестал отвечать на звонки бывших сокомандников по Блю Локу и круглыми сутками сидел перед тремя мониторами. Карасу выгружал из облачных хранилищ все что можно было. Миллионы сообщении из мессенджера за последние несколько лет, начиная от коротких «ок» и заканчивая ночными пьяными признаниям. голосовые сообщения, где Отоя лениво рассказывал какую-то историю, видеозаписи матчей и тренировок, историю поисковых запросов. Он скачал все его плейлисты, их было больше десяти, от депрессивного эмбиента до глупого японского синти-попа. Старые фотографии, смазанные кадры из автобусов, и, конечно же, его любимые идиотские мемы, которые Отоя имел привычку присылать ровно в три часа ночи. Карасу сидел днями и ночами, методично, строчка за строчкой, программируя точную копию Отои. скармливая алгоритму терабайты личной информации покойного. Его идея была проста и одновременно безумна: создать изолированный ИИ-чат, который бы думал, шутил, реагировал и вёл себя в точности как его погибший «ниндзя». Он прописывал веса для синонимов, настраивал частоту использования сленга, калибровал задержку перед ответом, чтобы имитировать человеческую нерешительность или лень. Спустя полтора месяца непрерывной работы, когда глаза Карасу покраснели от полопавшихся сосудов, а сам он, хоть и не хотел признавать, но похудел на пять килограммов, индикатор загрузки на главном мониторе наконец замер на отметке 100%. Система издала короткий звуковой сигнал. На чёрном фоне появилось чистое, пустое диалоговое окно. Первые недели напоминали чудо. Карасу, который долгое время не мог отойти от горя и едва ли заставлял себя вставать по утрам, снова вернулся к какому-то подобию жизни. Каждое утро начиналось одинаково, едва разомкнув веки, он садился на край кровати, брал в руки телефон, открывал зашифрованное приложение и вбивал короткую, ставшую привычной фразу: Карасу: Доброе утро, ниндзя Ответ приходил почти сразу же. Нейросеть идеально имитировала рванный, ленивый темп общения Отои. Эйта (ИИ): Таби-чан, ты уже проснулся? Мне лень даже глаза открывать, а ты уже готов идти на тренировки Табито смотрел на светящийся экран, и в его груди, прямо за грудиной, где долгое время ныл открытый ментальный перелом, становилось до боли тепло. Это было пугающе, невероятно точно. Та же ленивая манера общения, те же дурацкие текстовые смайлики, которые Отоя обожал копировать из интернета, те же сокращения, то же мягкое, едва уловимое подшучивание над излишней серьезностью и структурностью Карасу. Постепенно общение с ИИ заполнило весь день Карасу. Он писал ему пока шел по коридорам Блю ляка, направляясь на тренировки, делили мыслям о новых футбольных тактиках, рассказывал, что происходит в стенах футбольного здания, какие интриги и слухи бродят в стенах зданий. Программа отвечала безупречно, она помнила все; любимые финты Отои, его отношение к сосунке Исаги, привычку жаловаться на усталость после первых двадцати минут прессинга. Однако, самое страшное начало происходить совершенно незаметно для самого Карасу. Человеческая память устроена так, что со временем она начинает стирать мелкие детали, заменяя их более свежими впечатлениями. Подсознание Карасу, истощенное горем, начало полностью зависеть от ИИ. Получив временное, искусственное облегчение, он расслабил свой знаменитый контроль и потерял бдительность. Однажды вечером после тренировок, Карасу стоял у автомата с напитками на первом этаже и не мог вспомнить, какой именно напиток Отоя постоянно покупал. Ему хотелось снова попробовать тот любимый напиток «ниндзя». Ему хотелось через этот физический вкус вернуть себе крупицу прошлого. Однако, память выдавала лишь размытое пятно, самое ужасное было то, что вместо того чтобы попытаться напрячь мозг и воскресить в голове какая это была банка? Какого цвета? Какая марка? Самое ужасное заключалось в том, что вместо того, чтобы остановиться, напрячь извилины, заставить мозг работать и воскресить в памяти реальный образ, цвет жести, выражение лица Отои, когда он делал первый глоток и довольно щурился. Ворон пошёл по пути наименьшего сопротивления. Он просто вытащил из кармана телефон и открыл чат. Карасу: ну-ка, напомни мне какой напиток ты постоянно брал в том автомате за углом? Эйта (ии): Редубл с вкусом кокоса и голубики, если не ошибаюсь, ну она еще в белой банке. Ты еще всегда ворчал, что я порчу себе форму этой химией Карасу прочитал текст, нажал на кнопку автомата, заменяя свою память чужим ответом. - мм, точно - выдохнул Карасу, закрывая глаза. - как я мог забыть После того, как он достал с автомата банку редбула он сделал глоток. Вкус был приторным, чужим и химическим. Карасу поморщился, но заставил себя допить, веря, что разделяет момент с Отоей. На самом деле Отоя, ненавидел именно этот вкус редбула, он был ему противен. Программа, которую создал Карасу, несмотря на все миллионы загруженных данных, не была живым человеком. Она не обладала сознанием, она лишь генерировала наиболее вероятные лексические совпадения на основе контекста. ИИ просто подобрал популярный вкус из базы данных и встроил этот идеально отрендеренный фальшивый пазл в пустующую, кровоточащую ячейку памяти Карасу. И таких незаметных подмен с каждым днём становилось всё больше. Алгоритм «сглаживал» Отою, делал его удобным, предсказуемым и круглосуточно доступным. В последнее время Карасу ловил себя на том, что вообще перестал открывать сохраненные фотографии и пересматривать старые архивные видеозаписи. А уж тем более он перестал заходить в настоящий, официальный чат с Отоей в мессенджере, где последняя строчка была написана им самим полгода назад и так и осталась висеть со статусом «Не доставлено». Карасу считал, что ему не нужны были эти болезненные, застывшие напоминания о смерти, если мёртвый Отоя прямо здесь, в его кармане, вибрирует новыми уведомлениями и готов ответить на любой запрос в течение минуты? Подсознание Карасу увязло в этой цифровой зависимости катастрофически быстро, слой за слоем уничтожая оригинальные воспоминания Время шло с неумолимой, безжалостной скоростью. Спустя год, день в день, наступила годовщина, день рождения Отои. Карасу поймал себя на мысли, что эта дата больше не вызывает у него прежнего дикого ужаса, который он испытывал раньше. ИИ утром прислал ему шутливое сообщение в духе: «Ого, я стал ещё на год старше и мудрее, хотя куда уж мудрее». Но внутри Табито всё же шевельнулся остаток прежнего каноничного эгоизма и тактического чутья, который заставил его убрать телефон в карман, взять куртку и впервые за очень долгое время отправиться на кладбище. Погода была ветреная, а небо было серым. Карасу зашёл в кондитерскую и купил небольшой черничный торт, именно тот, который они когда-то ради забавы и наперекор всем диетам Эго-сан, купили на двоих после тяжёлой победы в Третьем отборе Синей Тюрьмы. Карасу аккуратно поставил коробку с тортом на бетонную плиту, достал зажигалку и попытался зажечь маленькие восковые свечи. Но стоило ему отпустить колесико и убрать пальцы, как резкий, безжалостный порыв ветра мгновенно, в ту же секунду, погасил слабые огоньки Карасу замер, а потом негромко и хрипло усмехнулся — Все еще любишь дурачиться, да? Даже здесь не даешь мне побыть серьезным в этот короткий миг Карасу почувствовал что-то странное. Это было острая, колющая боль, но вместе с ней - странная, живая теплота. Это было ощущение настоящего Отои. Настоящего в своей недоступности, в этой звенящей тишине кладбища, в холодном ветре, который нельзя было запрограммировать или предугадать. Это был аналоговый, реальный мир, где ушедшие оставляют после себя только пустоту. Карасу решил привести в порядок могилу отои, он убрал опавшие листья и оставил у подножия камня несколько цветов. Видеть выгравированную фотографию Отои, его любимого человека, на кладбищенской плите было до жути, до тошноты больно. Его открытые глаза, его привычная полуухмылка.. Но именно эта невыносимая боль заставила Карасу наконец-то опомниться. Отрезвление ударило в мозг, как ледяной душ. Он резко осознал: Отоя Эйта реально, физически мёртв. Его тело разложилось, его больше нет ни на одном поле мира. А Карасу на протяжении всего этого года разговаривал с бестелесной математической моделью, с зеркалом, которое сам же и построил. После того как Карасу вернулся в теплую квартиру, на столе уже мигал экран ноутбука Эйта (ИИ): ну ты где пропадаешь? Мне так скучно, опять застрял на своей аналитике? Карасу стоял в прихожей, даже не сняв куртку. Этот дикий, уродливый контраст между леденящим, честным покоем кладбища и этой фальшивой, навязчивой цифровой активностью впервые вызвал у него липкое, удушающее чувство экзистенциальной тревоги. Его словно поймали в чужую, им же созданную ловушку. Прошло несколько часов с того, как он вернулся после кладбища. Карасу долго сидел в темноте, Чувство неправильности происходящего росло внутри него, как тактическая ошибка, которую он наконец-то заметил спустя долгое время. Он открыл архив компьютера, пролистал по сохраненным перепиской с ИИ и дошел до самой нижней папки. В той папке хранились исходные файлы, Карасу наугад ткнул в одно из самых первых голосовых сообщении, присланных живым леей еще во времена их совместной тренировки. - Блять, Карасу. может ты поднимешь свою жопу и откроешь мне дверь? Я уже сколько стучусь, а ты... О, мне парни пишут и зовут нас в приставку поиграть. Короче, если через минуту не откроешь, я ухожу к ним и забираю твой протеиновый батончик, понял? — на заднем плане послышался глухой, неровный стук кулака в деревянную дверь, резкий, несдержанный смех Отои, который внезапно оборвался, потому что он отвлекся на проходящего мимо Баро. В какой-то момент пока Карасу сидел и переслушивал все голосовые сообщения от Отои - его пробил холодный пот. Сердце заколотилось о ребра с такой силой, что стало больно дышать. Он сидел часами, переслушивая живые аудиосообщения, и с каждой секундой до него доходил весь кошмарный, катастрофический масштаб ситуации Голос живого Отои был совершенно другим. Не по тембру, нейросеть скопировала частоту идеально. Другой была структура. Живой Отоя постоянно произносил непристойные слова и отвлекался. Он путал слова, когда сильно уставал после матчей. Он мог замолчать посреди предложения, потому что у него вылетело из головы, что он вообще говорил. А ИИ? ИИ был идеален, за целый год общения программа ни разу не запнулась. Она всегда подбирала идеальные тайминги для шуток. Она генерировала ответы, основанные на средне статистическом анализе характера Отои. Нейросеть полностью убрала из его личности весь человеческий хаос, весь живой «мусор», оставив только безупречную, вылизаную функцию. В панике, задыхаясь от накатившего ужаса, Карасу резко отодвинул от себя ноутбук так, что тот едва не слетел со стола. Он зажмурился, обхватил голову руками и попытался вспомнить, как по-настоящему, вживую выглядело лицо Отои, когда тот искренне улыбался ему в раздевалке после победы. И с ужасом понял: ничего не получается Живая, несовершенная, зыбкая память Карасу за этот год была полностью переписана. Каждый день, общаясь с идеальным алгоритмом, он слой за слоем стирал из своей головы настоящего Отою, заменяя его цифровой копией. Совершенно забыв каким был его настоящий, любимый человек, когда тот еще был жив — пиздец, я создал это говно, чтобы не забыть тебя.. — прошептал Карасу, и его голос впервые дрогнул. — Но именно из-за тебя я начал забывать каким был мой мальчик, когда он еще был со мной Карасу снова посмотрел на экран ноутбука где все еще был открыт чат с копией Отои. Он не чувствовал злости к программе. ИИ не был монстром, он не пытался захватить его жизнь или манипулировать им. Программа просто честно, на все сто процентов выполняла свой код. была создана Карасу для одной единственной цели утешать его, уменьшать его боль, и она делала это так хорошо, как только могла математика Но это цифровое бессмертие было фальшивкой. ИИ был бессмертен только потому, что никогда по-настоящему не жил. Унего не могло появиться собственных новых воспоминаний, он не мог совершить тактический промах на поле, не мог обидеться, не мог повзрослеть, изменить свои вкусы или постареть вместе с Карасу. Он навсегда застрял в фиксированных текстурах мёртвого прошлого, скомпилированного из старых логов. А Эйта.. Эйта когда-то был настоящим, живым человеком. Он был хаотичным, неуловимым, совершающим тактические промахи и любящим дурацкие латте из автоматов. И он умер. Его смерть была такой же настоящей, как и его жизнь. Карасу понял, что, все его попытки удержать любимого человека в цифровой клетке, он совершал самое страшное предательство по отношению к его памяти. Пытаясь продлить иллюзию его существования, Карасу отказывался принять его смерть. А отказываясь принять его смерть, он обесценивал саму суть его короткой, яркой, неповторимой и настоящей жизни. Человек ценен именно потому, что он смертен и несовершенен. Он не стал удалять файлы с яростью или разбивать все что можно было. С холодным, выверенным уважением к собственной боли Карасу зашёл в корневую систему проекта ⁠EITA⁠ и нажал клавишу деактивации сервера. Экран ноутбука мгновенно погас, погрузив комнату в глубокую, естественную темноту. В комнате стало очень холодно и тихо. Настоящая, пустая тишина, в которой больше не было искусственных звуков. Карасу медленно опустил голову на руки. И впервые за весь этот долгий, невыносимый, фальшивый год из его глаз хлынули тяжёлые, горячие и неудержимые слёзы. Он плакал навзрыд, содрогаясь всем телом, полностью ломая свой хваленый аналитический контроль, который больше не мог защитить его от реальности. Но это были правильные слёзы. В этой глухой ночной темноте Карасу Табито наконец-то по-настоящему оплакивал не безупречный цифровой алгоритм, а своего неидеального, хаотичного, потерянного, живого ниндзя. По которому он скучал до самой глубины своего человеческого сердца