Песнь Сорокопута: Между ненавистью и любовью

Дарсериан Котийяр ненавидел Готье Хитклифа. Он повторял это себе каждый день — как молитву, как заклинание, как единственную истину, за которую можно было ухватиться в этом безумном мире. Каждое утро, открывая глаза, он шептал в пустоту: «Я ненавижу его». Каждый вечер, засыпая, он прокручивал в голове все те оскорбления, которые мог бы бросить в лицо Готье при следующей встрече. Это стало ритуалом, привычкой, необходимостью. Но ритуалы имеют свойство превращаться в пустые оболочки. Дарсериан стоял у высокого стрельчатого окна в своей комнате в башне Академии Святых и Великих. За окном раскинулся ночной Ромус — город, который никогда не спал, город, где магия переплеталась с камнем и сталью. Где-то там, среди этих огней, жил Готье Хитклиф. Спал, наверное. Или сидел за книгами, или пил чай с тем проклятым Скэриэлом, или смеялся над чем-то, запрокинув голову так, что открывалась линия горла... Дарсериан сжал подоконник с такой силой, что пальцы побелели. Он зажмурился, пытаясь стереть этот образ, но тот въелся в сознание, как клеймо. Почему? Почему именно Готье? Среди десятков чистокровных, которых Дарсериан презирал по праву рождения и воспитания, именно этот — с вечной полуулыбкой и насмешливыми глазами цвета тёмного янтаря — вызывал в нём не просто холодное отвращение, а что-то гораздо более опасное. Что-то, что заставляло сердце биться быстрее, когда они случайно встречались в коридоре. Что-то, что толкало его смотреть вслед Готье, когда тот уходил, и отмечать про себя, как свет падает на его плечи, как он поправляет волосы, как его пальцы — длинные, изящные — касаются книжных корешков. Дарсериан резко отвернулся от окна и зашагал по комнате. Два шага вперёд, два назад. Он чувствовал себя зверем в клетке — собственным телом, собственными чувствами, собственным безумием. — Это неправильно, — прошептал он. — Ты должен ненавидеть его. Ты обязан ненавидеть его. Он вырос с этой ненавистью. Ему её прививали с детства: чистокровные — враги, они смотрят на тебя сверху вниз, они презирают твоё происхождение, твою семью, твой род. И Дарсериан верил. Он впитывал эту ненависть с молоком матери, с каждым словом отца, с каждой лекцией в академии, где преподаватели с нескрываемым презрением говорили о тех, кто родился не в тех семьях. Но Готье... Готье никогда не смотрел на Дарсериана свысока. Он смотрел на него иначе. Словно видел не просто «полукровку» или «выскочку», а человека. И этот взгляд сводил Дарсериана с ума больше, чем любые оскорбления. Дарсериан остановился у кровати и опустился на край, закрыв лицо ладонями. — Что со мной не так? — спросил он у тишины. Тишина не ответила. Только где-то вдали пробили часы — глухо, надрывно, отсчитывая время, которое Дарсериан тратил на бесполезные размышления. Он лёг на спину, глядя в тёмный потолок. Наверху, на самом верху башни, кто-то ходил — шаги отдавались эхом, создавая иллюзию жизни за стенами. Дарсериан же чувствовал себя мёртвым внутри. Пустым. Кроме одной-единственной точки, где горело пламя. И это пламя называлось Готье Хитклиф. Завтра я скажу ему что-то оскорбительное, — пообещал себе Дарсериан. Завтра я посмотрю ему в глаза и выплюну всё, что думаю о его дружбе с чернью. Завтра я уничтожу его взглядом. Но он знал, что завтра, когда Готье пройдёт мимо, его дыхание перехватит, а язык прилипнет к нёбу. И вместо ненависти в груди разольётся что-то тёплое, липкое, невыносимое. Дарсериан перевернулся на бок и прижал ладонь к груди, туда, где билось сердце. — Ненавижу, — прошептал он. — Я ненавижу тебя, Готье Хитклиф. Но голос дрогнул, и слова прозвучали как признание в любви.