Тёплый снег

Он родился чёрным среди белых. Его Мать была красива и бела как первый снег, с янтарными глазами, в которых когда-то горел огонь. Но стая погасила его. Её выдали замуж за того, кого она не любила. Она молчала, когда её вели к алтарю, молчала, когда принимала чужие прикосновения. Но внутри неё уже билось сердце — маленькое, чужое, от того, кого стая бы некогда не приняла Тайная любовь. Ночь в метели. Три дня счастья, за которые она заплатила жизнью. Волчонок не знал своего настоящего отца. Он знал только, что его шерсть — чёрная, как бездна, — стала приговором ещё до того, как он впервые открыл глаза. Мать успела назвать его. Успела прижать к груди и прошептать: «Ты сильный. Ты выживешь». Она умерла на рассвете. Её тело унесли, а его оставили. Маленький, беспомощный, с глазами, в которых уже тогда плескалась чернота. Его названный отец ждал. Четыре года он терпел его присутствие, не глядя в его сторону, не касаясь, не произнося его имени. Щенок рос в тишине, среди враждебных взглядов и шёпота за спиной. Он быстро научился молчать. Не плакать. Не просить. В ночь, когда он впервые принял человеческий облик, стая собралась вокруг него. Маленький, тощий мальчик с чёрными волосами и огромными глазами стоял на снегу, дрожа от холода — и от страха, который он так старательно прятал. Оборотень шагнул вперёд, и его голос прозвучал как приговор: — Ты — не мой сын. Ты — позор. Отродье чужака. Убирайся. Малыш смотрел на него. Смотрел на стаю, стоящую за его спиной . На белые морды, на ледяные глаза, на безразличие, которое было страшнее ненависти. Он ждал, что кто-то заступится. Кто-то скажет: «Он ещё ребёнок». Никто не сказал. Он развернулся и ушёл в метель. В ту ночь ему было четыре года. В ту ночь он впервые понял, что дом — это не место, где тебя ждут. Дом — это то, чего у него никогда не было. Он шёл, пока не упал. И когда силы покинули его, он завыл — не по-звериному, не по-человечески. Это был вой одиночества, который остался без ответа. Ветер разнёс его над белыми просторами, и никто не услышал. Никогда больше он не просил о помощи. Никогда не верил, что его могут принять. Он стал тенью, привык к холоду, к голоду, к тому, что мир жесток. Он перестал ждать тепла — потому что ждать было больнее, чем замёрзнуть. Но внутри, глубоко-глубоко, под слоями льда и боли, теплилась искра. Та, которую зажгла мать своими последними словами. Та, что не дала ему умереть в ту ночь. Она ждала. Ждала, когда найдётся тот, кто сможет её раздуть.​