Милосердие

– Эйри Шандор, что такое ми-ло-сер-дие? – спрашивает Прима у учителя после очередной истории. Приме уже шесть, и он учится вместе со своими братьями и сестрами и ещё десятком других ягнят. – Это умение утешать горюющих и помогать страждущим, – отвечает эйри Шандор, погладив Приму по голове. – Так делала Исморра, пока ещё была смертной, когда утешала сирот и делилась последним хлебом с калеками. – Папа тоже говорит, что надо помогать окружающим, – говорит Прима, накручивая прядку шерсти на палец. – Раз мы помогаем другим, значит, мы милосердные? – Конечно, все мы дети земли, и всем нам иногда нужны помощь и сочувствие. *** Прима всегда немного не от мира сего. Как минимум потому, что с самого рождения он смотрит на мир двумя разными глазами. Левым – голубым, как весеннее небо, – он видит мир живых, правым – карим, как влажная земля, – мир духов. Так говорят все, но сам Прима этого ещё ни разу не заметил. Правда, иногда он чувствует во рту привкус сухой глины, который заедает мятой. Ещё говорили, что у него есть дух-хранитель, который смотрит на мир через тёмный глаз и всегда стоит за спиной Примы. Каждое утро под его подушкой лежит сухой голубой ирис, который рассыпается в прах от прикосновения. *** Ката рядом с ним всегда. Родилась на десяток минут позже, и с тех пор они неразлучны. – Хорошо с самого рождения иметь рядом с собой советчика, да? – спрашивает Юдит, старшая сестра Примы. И спрашивает так горько, что ягнёнку кажется, будто он в чём-то виноват. Юдит пахнет резко – помогала на кухне чистить лук, и Прима от этого запаха отворачивается. *** Прима после того вопроса дарит Юдит венок, сплетённый из ромашек и васильков, но та скидывает его с головы и называет уродливым. Венок падает прямо в куст полыни, пахучей и горькой. Позже Прима видит, как Юдит крутится перед зеркалом с этим венком на голове. Венок теперь пахнет полынью, а острые стебли царапают ей уши, но она продолжает смотреть на себя и пританцовывать, звонко стуча копытами. На следующей неделе он подарит ей венок из лилий и роз. *** Прима и Ката похожи, как две капли воды. Тёмная курчавая шерсть, круглая щекастая морда, ладное телосложение. Все окружающие говорят, что не будь у Примы рогов и разных глаз – их было бы невозможно отличить. Но, стоя в полдень в патио, Прима замечает, что его тень плотнее и темнее. Будто за его спиной постоянно кто-то стоит. *** Прима просыпается от того, что Ката трясёт его за плечо, и, когда он приоткрывает глаза, сестра тычет рукой в сторону изголовья кровати. – Там кто-то стоит. Прима шире открывает левый глаз и жмурит правый. Зачем открывать оба, если хватит и одного? – Там никого нет, – говорит Прима и пытается забраться обратно под одеяло. – Здесь только мы. Прежде чем Прима успевает поудобнее устроиться в кровати, Ката толкает его в плечо. – Там точно кто-то есть, Прима! – Ката стаскивает с брата одеяло и сама заворачивается в него. – Сделай с этим что-то! Прима снова открывает один глаз и закрывает второй. На этот раз открыт правый. И он видит. Рядом с кроватью, опираясь руками на изголовье, стоит смутный силуэт, состоящий из теней. И всё это кажется Приме таким... привычным. Хранитель протягивает руку к ягнёнку и кладёт на лоб. Рука у Хранителя холодная и пахнет сырой землёй. И дышит тот тихо, с хрипами, и дыхание оседает на спинке кровати инеем. – Даритель... – произносит он. – Прима? – Ката выглядывает из-под одеяла и вцепляется в брата мёртвой хваткой. – Прима, кто там? Её шерсть встаёт дыбом и трётся о грубую льняную простыню. – Ничего такого, – отвечает ей Прима. – Это просто мой друг. Ката вглядывается в изголовье кровати и никого не видит, но слышит скрип половиц. Воздух в комнате стал холоднее. – Здесь холодно, – говорит Ката с дрожью в голосе и заворачивает брата в одеяло вместе с собой. И в этом коконе чувствуется тепло и их общий детский запах. Тогда Прима не почувствует ни холода, ни страха, но утром найдёт на стенке кровати влажное пятно, как от следа улитки. *** Вечерами мама рассаживает их вокруг себя, даёт сушёные яблоки с кружкой тёплого молока и рассказывает об облачном пастбище. Прима любит слушать эти истории. Когда-то там жили все овцы и не знали, что такое горести и печали. Но один баран нарушил единственное правило: не выходить за пределы пастбища. Когда он вернулся, то принёс с собой запах смерти, который передался всем овцам. Они ушли с пастбища и забыли дорогу обратно. Приме всегда казалось, что пахнуть там должно сушёными яблоками и тёплым молоком. Ягнёнку нравится представлять, как выглядело то пастбище. Наверное, как их посёлок, только там никто не болел и не умирал, и вся еда получалась сразу хорошей, и зимы не морозили народ лютым холодом. И матери там, наверное, никогда не теряли нерождённых детей. Прима до сих пор помнит, как в один день мама, всхлипнув, осела на пол и промеж ног у неё текло красное. Отец тогда подхватил её, торопливо вытирая бёдра передником, и сказал позвать целителя. Вечером того дня Прима повязал маме на запястье ленту, белую с вышитыми зелёными листочками ивы. Вышивка была кривая, грубая. Мама плакала и сквозь икоту сказала ему «спасибо». Ещё долго мама спала, окружив себя подушками, будто пыталась кого-то согреть. *** Во всём поселении растёт лаванда. Свежий цветочный запах окутывает округу каждое лето, и каждый раз Приме кажется, что он на том самом облачном пастбище. Кусты лаванды густые, выглядящие как огромное море, которое переливается синим, фиолетовым и нежно-сиреневым. И когда в них ныряешь, шерсть насквозь пропитывается маслянистым соком. И над полями постоянно гудят пчёлы – звук жаркого, счастливого лета. Прима за это и любит лето: большинство цветов просыпается и разносят пыльцу и запахи, и в носу постоянно щекочет. Но не для всех это хорошее время. У Виолы от цветов слезятся глаза и течёт нос, и во время цветения она почти не выходит из дома. В последний раз, когда она вышла, Арпад гонялся за ней с букетом цветов, пропитанным мёдом, чтобы пахнуть слаще. Виола кашляла громко и хрипло, почти лая, и слышно её было за три дома. Прима за это ударил Арпада. Тот уронил букет, и когда Прима наступил на цветы, в пыли остались влажные фиолетовые разводы. Жофия, мать Арпада, накричала на него, сказав, что нельзя бить других. Прима парировал, что нельзя заставлять других чувствовать себя плохо. Жофия нахмурила брови, но ничего не ответила. Прима ещё час вычёсывал свою шерсть от желто-синей пыльцы, заставляя всех вокруг чихать. Вечером пошёл дождь. Фиолетовые пятна от раздавленных цветов расплылись в грязь, и утром на этом месте выросли три новых стебля лаванды. *** – О, Великая Исморра, Смерть, Покровитель Мёртвых, Анора, Хранительница Секретов, Итер, Отмыкающий Пути, выходит, Прима не посвящён? – Не посвящён, – отрезает Пирошка. – А то бы он уже носил платок с фибулой. У самой Пиро фибула в виде папоротника давно сломалась и теперь лежит в кармане как талисман, а платок свободно висит на плечах. – Так нельзя, Пиро, – говорит Сильва и продолжает чуть громче. – Твой сын ходит как какой-то инакомыслящий, не зная совести. – Почему не зная совести? – улыбается Пирошка. – Вчера признался, что стащил у шамана Белы кусок верёвки, чтобы сделать качели. И раскаялся так искренне, что шаман ему ещё и гвоздей дал! – Вот и славно, – отвечает Сильва. – Значит, совесть у него есть, а совесть дают боги. Прима показывается из-за кадки. – Сильва-энн, а если я отправлюсь помогать народу в далёкие края – это будет богоугодно? Обе овцы вздрагивают. Сильва крепче сжимает чётки. – Просто будь чуть почтительнее к высшим силам: не забывай их благодарить и проси прощения за плохое – и этого хватит, – отвечает ему Сильва, склонив голову набок. – Мир сейчас не рад овцам, и далёкие края нам не светят. – Но эйри Бела говорит, что глаза даны, чтобы смотреть вперёд, а ноги – чтобы следовать за зовом сердца. Пирошка смеётся и притягивает сына к себе: – Видишь, Сильва? У него своя вера. *** Прима и Ката непохожи, как две снежинки. Крепкий ром в жилах Примы, доставшийся от прапрадеда, мешается с молоком и кровью, не давая усидеть на месте и секунды. И с каждым годом барашек всё больше наливается здоровьем и красотой, как прекрасный ирис. Кровь в жилах Каты разбавлена студёной водой, которая остужает тело и делает ноги ватными. С каждым годом овечка всё чаще сидит дома, перебирая струны лютни, как ледяная гладь озера. *** – Как думаешь, мы когда-нибудь выйдем за пределы поселения? Это один из немногих дней, когда Ката не сидит дома, и Прима рад, даже несмотря на то, что они не могут поиграть. – Пф! Конечно, выйдем, – отвечает Прима с полной уверенностью в своих словах. – Что бы там ни выдумывала инквизиция, рано или поздно народ поймёт, что всё это чушь. – А если это случится поздно? – интересуется Ката, сидя на качели и едва качая ногой. – Если это случится только тогда, когда останутся две последние овцы и больше никого? – А если это случится рано? – парирует Прима, стоя на качели и сильно раскачиваясь. – Вот прямо на следующей неделе? Ката ничего на это не отвечает, только мнёт край выцветшего тёмно-синего платья. Одна нитка отрывается и падает в песок под качелями. Закатное солнце греет лицо, и запах лаванды забивается в нос. Вечером в посёлке тихо, даже молот кузнеца давно затих. *** Над рекой вьются сотни чёрных стрекоз. Там прохладно, и, сидя на крутом берегу, Прима мелко дрожит. Сейчас он как никогда чувствует себя чужим в родном стаде. – Гляньте, у него в глазах солнце с луной перессорились! – дразнил Орбан, тыкая в Приму пальцем. Прежде чем Прима что-то ответил, в него кинули камень. Теперь барашек сидел у реки, сжимая в руке окровавленный камень. Резкая, пульсирующая боль расходится от кончика носа до переносицы, и кровь стекает по губам и подбородку. Приме уже девять, и он считает себя достаточно взрослым, чтобы не плакать, несмотря на ком в горле. Река течёт медленно. Куда ей торопиться? Она текла тут за сто лет до основания посёлка и будет течь ещё столько же после его гибели. Прима решает, что если и просить у кого-либо помощи, то только у такого же древнего и мудрого, как эта река. Единственное, что у ягнёнка сейчас есть, – камень. Но на камне его кровь, и... это же должно сойти за подношение? Спуститься к реке оказалось сложнее, чем Прима думал. Склон был крутой, а земля ещё влажная, и пока ягнёнок опускался поближе, копыта разъезжались и скользили. Бросать камень в реку с берега Прима счёл грубым. Он сам проверил: получать камнем в лицо – неприятно. Сейчас, стоя у самой реки, Прима переминается с ноги на ногу. Его дедушка, отец матери, говорит, что свои желания надо формулировать конкретно, а то высшие силы могут не понять или пошутить. – Ты можешь сделать так, чтобы злых поступков в мире стало меньше? – после нескольких минут раздумий говорит Прима. – Чтобы все меньше воровали, убивали, грубили другим? Ягнёнок кладёт камень на воду, и его уносит течением. Одна из стрекоз с тихим шелестом садится ему на рог. Прима не знает, услышала ли его река, но очень надеется, что это так. Шерсть на ногах Примы намокла и стала тяжёлой. По дороге домой он оставляет за собой мокрые следы, которые быстро темнеют на пыльной дороге. *** Возвратясь с реки домой, Прима слышит звуки лютни. Ката сидит на скамейке в патио, укутанная в голубую шаль. Струны она перебирает медленно, не без ленцы, но мелодия пробирает до глубины души. Мотив странный. Печальный и не по-детски серьёзный. И Прима видит, как воздух вокруг Каты искрится, и голова у него начинает болеть. Серебряная вышивка на шали мерцает в такт музыке, как и колки лютни. И в патио слишком тихо: не слышно ни сверчков, ни шелеста травы, ни шума воды. А тени за спиной Каты сгущаются, будто пытаются прикоснуться к лютне. Когда от искр стали слезиться глаза и боль в голове превращалась в мигрень, Прима крикнул: – Прекрати! Ката обрывает следующий аккорд и смотрит на брата, растерянно хлопая глазами. Проходит ещё пара минут, пока они молчат и смотрят друг на друга, прежде чем Прима присаживается рядом с сестрой. – Что случилось? – спрашивает Ката. – Ты ничего не заметила? – Прима поворачивается к ней мордой. – Вокруг тебя плясали искры. Ката смотрит на него ещё какое-то время, и от этого взгляда становится неуютно. – Не знаю, – Ката отворачивается и обнимает лютню, но на этот раз не как инструмент, а как любимую игрушку. – Я тренировала аккорды и потом будто услышала мелодию и попробовала её повторить. Солнце клонится к горизонту, и в патио становится темнее. Прима видит, как их дедушка на втором этаже зажигает лампы, и пятна света двигаются, когда он ходит по комнатам. – Как думаешь, это могут быть духи? – спрашивает Ката. – Ты же их видишь, да? Прима ничего не отвечает, но видит в её глазах золотые искорки, похожие на те, что плясали вокруг лютни. И он не знает, это из-за сумерек или чего-то другого. Барашку становится ясно, что не он один близок к миру духов.