Бойга

      Подобно змее, что сбрасывает свою кожу, день переходит в ночь. Над городом взмывают ввысь тысячи огоньков, что перемигиваются то синим, то голубым, то сиреневым.       Феликс касается своей кожи — ему тоже пора бы её сбросить. Но тело пока ещё не готово. Оно желает скинуть с себя старую кожу и стянуть вместе с ней воспоминания, но сердце болит от одной только мысли, что этот этап жизни закончится.       Позади, в номере, на кровати лежит тот, ради кого кожа Феликса и так достаточно истончилась. Под ней были видны вены, артерии, мысли. Кажется, даже сердце стало светиться изнутри, лишь бы Хёнджин мог побольше в Феликсе разглядеть.

      Но... Зачем?

      Люди часто жалеют, что открылись кому-то. Ведь распахивая себя на обзор «тому самому», ты можешь незаметно для себя «того самого» поглотить. Так же, как лазурная бойга, когда осознаёт, что ей не хватит пищи, чтобы вывести своё потомство.       — Бойги обладают сильным пищевым рефлексом. Если две змеи вцепятся в один и тот же кормовой объект, одна может случайно или намеренно заглотить другую.       Хёнджин тогда поморщился. Ему было странно слышать подобное. Тем более за столом. Но Феликса будто бы и не волновало то, что своим рассказом о змеях-каннибалах он испортит кому-то аппетит.       — Я слышал, что кобры так делают, — попытался поддержать диалог Хван, откладывая столовые приборы. Он потянулся за бокалом с вином, видимо ему нужно было отвлечься чуть сильнее.       — Все змеи склонны к каннибализму. Это их природа.       Феликс отвечал мягко. Он не пытался настаивать на этом диалоге — на теме змей. Но всё всегда к ним стягивалось. Каждый раз, когда они начинали говорить — все диалоги сходили к ядам, змеям, охоте.       — Разве они не любят тех, с кем планируют потомство? Я слышал, что у лебедей любовь, в прямом смысле, до гроба.       — Змеи не лебеди, — снисходительно вздохнул Феликс, тоже отнимая бокал от крышки стола, — но никто из животных не любит в том плане, в котором это делают люди. Так что, не думаю, что когда змея поедает своего «возлюбленного», она думает о любви к нему. Она хочет сохранить потомство.       Молчание воцарилось над столом.       За окном горел город — от дерзкого неона, до соблазнительного багрянца. Дороги были перегружены автомобилями, а с ними и мельканием фар. Город жил и душил.       В квартире работал кондиционер. Даже ночи этого июля были горячими. Тихо-тихо постукивал часовой механизм где-то в коридоре.       В кухне и гостиной был приглушен свет. Белый, но в игре света и тени он выглядел серым, блёклым и в своей полезности бессмысленным.       — Что если «возлюбленный» пожирающей его бойги на самом деле осознанно жертвует собой ради потомства? Тоже. Не ему ведь рождать новое. Но он может дать для этого основу. Разве нет?       Хёнджин размышлял человечески. И Феликсу было его жалко.       Природа — это механизм, а не чувственная глупость. Если бы змеи жертвовали собой ради любимых-       Феликс встал под душевую воду. Холод просачивался сквозь поры, проникал через лёгкие. Ногти скребли кожу на запястьях, на бёдрах, на лопатках. Она сходила. Слой за слоем.       Если бы змея могла любить, могла бы она пожертвовать своим телом? Своей душой? Ради этой любви.       Феликс вышел из душа только тогда, когда его зубы застучали, а пальцы на ногах начали неметь от холода.       Ресницы слиплись. Губы закровили.       В зеркале отражалось что-то смутно схожее с человеком адекватным. Кровоподтёки на руках, на ногах, на лице. Феликс осматривал себя, как раненный зверь на водопое.       Часть крови можно было слизать, чем Феликс и занялся. Другую часть крови можно было просто стереть полотенцем. Главное не испачкать одежду. Придётся ждать, когда запах крови выветрится, а ранки схватятся и перестанут кровоточить.       В комнате Хёнджина пахло остывшей кожей, масляными красками и ложью. Феликс собирал свои вещи медленно. Он не издавал ни единого звука — просто собирал всё, что умудрился оставить в этой квартире за время их отношений.       Зубная щётка. Две книги Гегеля на иврите. Серебристое распятие на тоненькой цепочке. Алые разводы на белом кафеле.       Феликс собирал всего себя. Буквально по кусочкам. Вкладывал и впихивал самого же себя в старую кожу. Лишь сбросить её где-нибудь в укромном месте. Но не сейчас. Не здесь.

Больше никогда здесь.

      Хёнджин спал открыто. Он не прикрывал шею, не подтягивал ноги к туловищу, не вздрагивал, когда за окнами кто-то громко шумел.       Наивный. Глупый. Совсем не понимает, что пригрел змею на груди. И как только он дожил до своих лет? Как его ещё не предали и не убили? Как он может крутиться на самой верхушке с таким характером?       Феликс проверил всё дважды. Вытянул фотографии с собой со всех рамок. Ему нужно было исчезнуть из этого места. Это не его логово — здесь не безопасно. Оставлять хоть что-то от себя — больше не безопасно.       В мастерской Хвана всё давно уже пропиталось маслом и яичной липкостью. Он часто намешивал краски и красители используя всё, что могло ему помочь. Феликс однажды застал его за разбавлением цвета подсолнечным маслом.       Здесь же стоял портрет. Феликс на нём был ещё в прочной броне из лазурной змеиной кожи. Бронь, которую нельзя пронять ни добрым словом, ни горячей любовью. Феликс на этом портрете непредсказуем и силён.

Но кто он сейчас?

      Отражение нашло Феликса в металлическом полуматовом подносе. Здесь часто умещались любимые фрукты Хёнджина. Персики, абрикосы, гранаты, а с ними нередко и цветы. Какие только натюрморты не перевидал этот поднос. И теперь он отражал в себе самое любимое и драгоценное, что так и не сможет быть подано. Отдано. Подарено.

Решение всегда зависит от того, кто решает?

      Феликс прикрыл глаза. Такси скоро прибудет. Ему осталось сделать ещё пару шагов. Ещё немного. Совсем чуть-чуть.       Перед глазами рябит. Разноцветные лампочки на рекламных вывесках, неоновые брызги витрин, волны тёплого света из квартир.       Феликс сжимает телефон до такой степени, чтобы стало больно. Побыстрее бы выкинуть симку. Чтобы это всё уже подошло к логичному концу.       Через дорогу переходит мужчина. Он там, на перекрёстке. Феликс заметил, что он ждал. Ждал, когда на пустой абсолютно улице мигнёт красный и загорится зелёный.       Феликс перешёл бы на красный, если бы даже бесконечное количество машин гналось здесь без правил дорожного движения.       Феликс человек, как все вокруг. Он такой же. Но почему-то он не хочет, чтобы его ждали дома, чтобы его касались, чтобы его любили.       Опять это состояние: хочется уже прямо сейчас сдёрнуть с себя кожу. Содрать её. Разорвать на мелкие куски и предать ветру.       Феликс хочет наконец-то вдохнуть без страха, что кто-то этот вдох услышит.       В кухне ещё остался гореть серый свет. В гостиной Хёнджин оставил бутылку вина — не унёс её. А портрет, который он не мог закончить уже второй месяц, теперь лежала в камине на первом этаже. Тот горел синим пламенем и излучал скорее холод, нежели тепло. Феликс не смог бы у него согреться.       Змеи не любят огонь. Не любят людей. Не любят слушаться.       Змеи любят Солнце, но ему они точно предпочтут одинокую Луну.