Easy way out

      Ты стоишь передо мной в длинном женском платье, одном грязном носке и вязаном шарфе. На голове у тебя — ворох нечёсаных волос, на лице — наливающийся кровоподтёк, в глазах же — ненависть. Я чувствую её всем телом, и твоя ненависть сплетается с моей болью в суставе, ведь я не сдержался — не сдержался, когда увидел кровь на твоих запястьях; не сдержался — и ударил.       И теперь ты смотришь на меня так, словно на самом деле ненавидишь.       Но скажи, что я мог поделать? Что я мог поделать, когда увидел, как ты…       Ты вновь вонзаешь нож в свою кожу, режешь решительно — вдоль по артерии. Кровь стекает по пальцам, капает на белое платье, давно ставшее чёрным от неотстирывающихся пятен; под ноги, оставляя цепь вальсирующих следов.       И ты — наслаждаешься.       На губах — мягкая улыбка, в движениях — лёгкость, и кажется, что с каждой обронённой каплей ты обретаешь покой, и внутри образуется пустота, которую ты так жаждешь.       Но я, конечно, так просто тебя не отпущу.       Я буду зашивать твои раны, заставлять твоё сердце биться и смотреть, как ты страдаешь. Знаю, вся твоя жизнь — сплошные страдания, и мой эгоизм лишь всё усугубляет, но для меня ты — и есть сама жизнь.       Помнишь ведь, как мы впервые встретились?       Отвратительное осеннее утро. Мелкий дождь. Запах табачного дыма.       Я открыл дверь квартиры, и на моём пороге лежал ты. Весь в синяках, мокрый и грязный, на потрескавшихся губах — первая подаренная улыбка, между губ — тонкая клубничная сигарета. И я заворожённо смотрел, как ты играешься с пеплом, обжигаешь кожу тлеющим огнём, а затем, сделав последнюю затяжку, протягиваешь сигарету мне. И голос твой был похож на шелест сухих листьев, но для меня он был подобен церковному хоралу.       «Примешь в качестве извинений?»       Прежде я не курил, но в тот момент не мог поступить иначе.       Я принял твою сигарету. Я принял — тебя.       И теперь я беспрестанно курю, даже больше, чем ты. Ты же — ненавидишь. Но ведь это не так, правда? Я ни за что в это не поверю. Скажи мне, скажи, скажи…       Вэй Ин.       Я чувствую, что тебя тянет ко мне; я знаю, что тебе нравится меня мучить.       Ты поселился в моём доме: принёс сумку с одним комплектом одежды, без стука открыл входную дверь — и остался. Ты пользуешься моим полотенцем, носишь моё бельё, моешься моим мылом. Ты приходишь и уходишь, когда только вздумается, а я жду тебя, будто послушный пёс, до беспамятства влюблённый в своего хозяина, принимающий абсолютно всё — и частые побои, и редкую ласку, и, знаешь, ведь большего мне и не нужно.       Лишь бы ты был рядом. Лишь бы не оставил.       Но ты слишком свободолюбив. Слишком глуп и беспечен. И когда ты приходишь в третьем часу ночи, на тебе новые синяки, новые следы чужих рук и — старое безразличие в глазах.       Порой мне кажется, что ты смирился.       Смирился с тем, что твоя жизнь не изменится, и прошлое незримой тенью будет преследовать по пятам, и в этом погубленном прошлом навсегда останется боль, отравляющая изнутри.       Как же ты смог пережить это, мой хороший? Как смог стерпеть…       В тот раз, когда я встретил твоего сводного брата, я ведь почти убил его — превратил лицо в кровавое месиво, сломал три ребра и правую руку, — и я бы непременно закончил начатое, с удовольствием наблюдая, как тот корчился в конвульсиях, но ты меня остановил. И я до сих пор не могу понять, почему ты так поступил, почему защитил этого ублюдка.       Ублюдка, который годами тебя насиловал.       Ты рассказал мне об этом в один из тех уютных вечеров, когда мы сидели друг напротив друга на холодном белом подоконнике. Я смотрел на капли дождя на твоей коже, ты смотрел в серое небо, свесив одну ногу наружу, а вторую положив мне на бедро. И твоё насмешливое равнодушие, когда ты говорил, — свело меня с ума.       Ты рассказал о том, как тебя забрали из детского дома; о мимолётной радости, которую тогда испытал; о добром, но малодушном дяде, делающем вид, что ничего не замечает; о сводной сестре, такой же доброй, но на самом деле ничего не замещающей; о женщине, что даже не произносила твоего имени, унижала и обращалась, как со скотом; и, наконец, о сводном брате — жестоком и больном — сводном брате.       О том, как он впервые залез тебе в штаны; как его грубые руки разводили твои ноги; как он зажимал твой кричащий, умоляющий рот; и как он наслаждался твоим беспомощным видом и отчаянным сопротивлением.       И это продолжалось из года в год, из года в год.       Насилие. Побои. Насилие. Побои. Насилие…       И однажды ты — сломался.       Всё твоё тело расчерчивают шрамы; ноги — от бёдер и до стоп — покрыты белёсыми рубцами; руки — от ключиц и до самых кончиков пальцев — кровоточащими, никогда не заживающими порезами; и даже спина — огромная рана, похожая на два вырванных с корнем крыла.       Но больше, много больше — рана в твоей душе.       И потому ты вновь наносишь себе увечья, я вновь тебя останавливаю. Ты вновь просишь себя отпустить, я вновь тебя удерживаю; ты вновь умоляешь о смерти, я вновь заставляю тебя дышать.       Прости меня — прости. Но я не отступлюсь.       Я осторожно подхожу к тебе, ты наставляешь на меня нож. Я шепчу бессмысленные слова, ты на меня кричишь. Я делаю резкий выпад — ты оказываешься в моих объятиях. Мы оседаем на пол. Я слышу твои всхлипы, чувствую слабые удары, но сжимаю лишь сильнее. Я улавливаю едкий запах алкоголя, перенимаю твою дрожь, покрываю отчаянными поцелуями макушку, и постепенно ты успокаиваешься — затихаешь, свернувшись на руках, как младенец.       Твоя кожа такая холодная, совсем мёртвая, и меня охватывает страх. Я хватаю тебя за подбородок, поднимаю лицо — глаза твои закрыты, рот открыт, но грудь тихо вздымается, и меня отпускает.       Я провожу ладонью по твоим длинным волосам, поднимаю спавшее с плеча платье, в очередной раз удивляясь этому странному пристрастию, прижимаюсь губами к вискам и тоже закрываю глаза.       И в памяти тут же вспыхивают воспоминания: первая поделённая на двоих ночь и кровать; первый поцелуй, на который я не смог решиться сам; первый секс, когда ты умолял о боли, но я дарил нежность.       Я вспоминаю твой задорный смех, мою — угрюмую молчаливость; твою противоречивую детскую беззаботность, моё — вынужденное взрослое занудство. Твою красоту — истинную и чистую; моё уродство — потаённое и глубинное.       Я люблю тебя, Вэй Ин. Люблю — и не могу отпустить.       Я открываю глаза и вижу синяки, что оставил на твоём теле. Часть — следствие моей страсти, часть — моей слабости, проявляющейся, когда ты пытаешься от меня сбежать; когда уходишь в никуда; когда пытаешься себя погубить.       Уже и не вспомню, сколько раз я вытаскивал тебя из петли; сколько раз останавливал текущую из запястий кровь; сколько раз возвращал из смерти в жизнь. Но ты не сдаёшься и доводишь меня до безумства.       Я просто не знаю, что мне делать.       Ты приподнял голову и посмотрел на меня, но, кажется, не узнал.       — Вэй Ин.       Произношу твоё имя, но ты не реагируешь, заглядываю тебе в лицо и, наконец, понимаю: твои зрачки сужены до размеров булавочной головки; взгляд отрешённый и пустой; губы сухие, а кончики пальцев — синие.       Ты принял дозу.       От злости и отчаяния я кричу на тебя, хлещу по щекам и тяну за волосы, но ты лишь улыбаешься. Ты под кайфом, и тебе — плевать. Я же — теряю рассудок. Трясу тебя за плечи, но на тебя падают мои слёзы; матерю и проклинаю тебя, но крепко прижимаю к себе.       И не выдерживаю.       Я задираю твоё грязное платье. Склоняюсь, вгрызаясь зубами в твою шею. Спускаю штаны и резко подаюсь вперёд. Теперь ты — плачешь. Теперь ты — видишь меня.       И теперь ты — двигаешься мне навстречу.       Я чувствую твою боль, ты чувствуешь мою, и наши тела сплетаются в порочном танце — в губительном танго самоубийц, где лишь один конец, и конец тот — желанен. Но я вновь ловлю твой вдох, вновь смотрю в твои глаза и вновь продолжаю тебя мучить — медленно убивать, чтобы в последний миг вновь вернуть к жизни.       Я жадно приникаю к твоим губам и шепчу между поцелуями:       — Я не дам тебе избрать лёгкий путь.       В ответ послышался смех.