Мама,чья это могила?

Запахи в больнице всегда одни и те же. Спирт, латекс и что-то металлическое, от чего у одиннадцатилетней Дженни сводило зубы. Она сидела на жесткой кушетке, болтая ногами, пока мама стояла рядом — прямая, как натянутая струна. Одной рукой мама держала ее за плечо. Крепко. Так крепко, словно Дженни могла в любую секунду рассыпаться на тысячи осколков. Врач говорил долго. Слова были сложные, взрослые. «Агрессивная форма», «терминальная стадия», «нам очень жаль». Дженни не вслушивалась. Она смотрела на пылинку, танцующую в луче весеннего солнца над столом врача. Ей просто хотелось домой. Опять больницы. Опять родители будут ходить с серыми лицами и шептаться по ночам. Как же ей надоела эта тревога, которую она чувствовала кожей. Потом был провал. Она плохо помнила что происходило после больницы. Только момент как папа несёт кролика в больничную палату, и Дженни не может взять его, потому что руки не слушаются. Сейчас она наблюдается как мама лежала на ее кровати, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую лавандовым кондиционером. Плечи в чёрном платье вздрагивали, но звуков не было — только беззвучная, страшная дрожь. Дженни стояла над ней, склонив голову набок. Она чувствовала странную отстраненность, почти невесомость. Ей не было больно. Ей было жалко маму. Она протянула руку и коснулась маминого затылка. Ладонь почти не ощутила тепла. — Мамочка, — прошептала Дженни. Голос звучал тихо, будто шелест листвы. — Нужно жить дальше. Прошло несколько минут.Мама замерла. Медленно, очень медленно, она приподнялась на локтях. По ее щекам текли черные дорожки от туши. Она посмотрела прямо сквозь Дженни — в стену с плакатом какого-то поп-певца и вытерла слезы тыльной стороной ладони. Она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла ломкой и жалкой, но это была попытка. — Нужно жить дальше, — эхом повторила мама. В этот момент дверь распахнулась. Вошёл папа. Лицо у него было каменное, но в руках он бережно, как младенца, нес старого плюшевого кролика с одним стеклянным глазом. Любимца Дженни. — Смотри, кого я нашел, — сказал он поставив того на кровать. Дженни, забыв обо всем, протягивая руки к игрушке. Родители не обернулись. --- Время потекло иначе — вязко и рвано. Кухня тонула в сизом утреннем сумраке. Мама стояла у плиты, помешивая что-то на сковородке. Под глазами залегли глубокие тени. Лопатка двигалась монотонно: круг, круг, круг… Глаза закрылись. Мама покачивалась, словно в трансе. Дженни, сидевшая на полу у окна, почувствовала запах. Не лаванды, не духов, а едкий запах гари. Она обернулась. Мама спала стоя, уронив голову на грудь, а из сковороды поднимался черный маслянистый дым. — Мам! — закричала Дженни, вскакивая. — Мама, проснись! Еда горит! Она дергала мать за фартук. — Мама, пожалуйста! Мама не просыпалась. Дженни бросилась в гостиную, где папа читал газету, не слыша ничего вокруг. — Папа! Скорее! Плита! Отец вздрогнул, будто его ударило током. Почувствовал запах дыма. Он вскочил и побежал на кухню. Дженни неслась за ним, крича во весь голос, но топота ее ног не было слышно. На кухне мама, резко проснувшись от дыма, дрожащей рукой скинула сковороду в раковину. Раздалось злое шипение. Вбежавший отец схватил ее за плечи. — Что за шум?! Что случилось?! Мама подняла на него пустые, пьяные от усталости глаза и вяло улыбнулась. — Ничего, — прошелестела она. — Я просто заснула, пока готовила. Бывает. Отец посмотрел на нее, на черную яичницу в раковине. — Иди отдыхать, — приказал он тихо. — Я сам. Он отвел ее в спальню, а потом вернулся и стал резать хлеб. Монотонно. Тупо глядя в стену. Дженни стояла рядом, положив голову на кухонный стол, и смотрела, как дрожат его руки. --- Новость ворвалась в дом солнечным лучом. Мама бежала по коридору, сжимая в руке белую пластиковую палочку. В ее глазах впервые за долгое время блестели слезы не горя, а радости. Она влетела в гостиную, где отец смотрел телевизор, и упала перед ним на колени. — Я беременна! Дорогой, у нас будет малыш! Отец замер на секунду, а потом его лицо расколола счастливая, неверящая улыбка. Он схватил жену в охапку, закружил. Дженни запрыгала на месте, хлопая в ладоши. — Ура! Братик или сестричка! Ура! Ее звонкий голос эхом прокатился по комнате. В ту ночь, лежа в кровати, мама положила руку на пока еще плоский живот. И заплакала. --- Беременность была тяжелой. Девочка внутри, которой дали имя Жанна потому что Дженни всегда говорила, что если будет когда-то сестренка, то только Жанна, была невероятно активной. Она пиналась и крутилась так, что мама не спала ночами. Лежала с открытыми глазами, гладя огромный живот, и умоляла малышку успокоиться. Но тишина наступала только в одном случае. Когда в комнату бесшумно входила Дженни. Она забиралась на кровать, сворачивалась калачиком рядом с мамой и клала ладошку ей на живот. Тепло или его иллюзия разливалось под кожей. Малышка затихала, будто прислушиваясь. Дженни тихонько напевала колыбельную, которой мама никогда ее не учила. Мама смотрела как малышка успокаивалась и впервые засыпала спокойно. Роды прошли хорошо. На свет появилась крепкая, горластая девочка. Копия отца. Те же яркие, зеленые, как весенняя листва, глаза. Когда отец взял крошечный сверток на руки, его руки дрожали так же, как в тот день на кухне. Только теперь от счастья. — У Дженни появилась младшая сестра, — прошептал он, и по его щеке скатилась слеза. — Жанна, — твердо сказала мама, — Мы назовем ее Жанна. Джени наблюдала за малышкой, но вскоре вышла из палаты. --- Жанна росла, и мир вокруг нее двоился. Она была смышленой и крепкой, но часто родители заставали ее за странным занятием: она сидела в кроватке и смеялась, глядя в пустой угол. Или плакала, протягивая туда ручки. — Как думаешь, она что-то там видит? — тихо спрашивала мать, кутаясь в халат. — Младенцы могут видеть многое, — туманно отвечал муж. — Не пугай меня. А Дженни стояла у кроватки, просунув руку между прутьями, и держала Жанну за крошечную пяточку. У них были одни и те же глаза. Отцовские. Зеленые. --- Когда Жанна училась ходить, Дженни была главной. Она сидела на корточках на другом конце комнаты и манила сестру к себе. — Ну, давай, Жанна! Смелее! Раз-два, топ-топ! Девочка шаталась, плюхалась на попу, но поднималась и шла, шла на знакомый голос и смех. Пока не падала прямо в объятия. В такие моменты Дженни громко хлопала в ладоши, а Жанна, перестав шататься, радостно визжала. --- Время неслось вперёд, и Жанна росла — любопытной, смешливой и очень упрямой. В один из дождливых воскресных дней, когда за окном барабанила вода, а в доме пахло ванилью и корицей, мама затеяла печенье. Она замесила упругое, пахнущее сливочным маслом тесто, раскатала его в большой пласт и, достав из шкафа жестяную коробку с формочками — звёздочками, сердечками, полумесяцами поставила всё это перед Жанной, сидящей на высоком стульчике. — Держи, моя хорошая. Вырезай. Жанна схватила первую попавшуюся формочку звезду и со всей силы надавила на тесто. Тонкие пальчики побелели от напряжения, но формочка лишь слегка продавила мягкую массу, не прорезав её до конца. Тесто пружинило, не поддавалось. Она попробовала снова, навалившись всем телом. Ничего. Жанна нахмурилась, готовая расстроиться. Нижняя губа предательски задрожала. И тут рядом возникла она. — Давай, Жанна, ты сможешь, — раздался тихий, как дуновение сквозняка, голос. Дженни стояла у неё за плечом, положив ладонь на её кулачок. — Ну, ещё чуть-чуть! Сильнее! Жанна, воодушевлённая, нажала снова. Но две пары детских рук всё равно оказались слишком слабы для этой задачи. Формочка лишь беспомощно дрожала в тесте. Папа проходил мимо кухни, насвистывая что-то себе под нос. Он увидел эту картину: его младшая дочь, красная от натуги, борется с куском теста. — Что, помощница, силы не хватает? — мягко спросил он, подходя ближе. Он встал позади Жанны, точно так же, как секунду назад стояла Дженни. Его большая ладонь накрыла крошечный кулачок дочери. Дженни убрала свою руку за мгновение до этого, уступая место отцу. — Давай вместе. Раз, два, три! Хрусть! Формочка легко, как по маслу, вошла в тесто до самого стола. Отец убрал руку, и Жанна, затаив дыхание, потянула формочку вверх. На столе осталась лежать идеальная, с ровными краями, звёздочка. — Получилось! — выдохнула она. — Конечно, получилось, — улыбнулся папа, взъерошив ей волосы. — Давай-ка ещё. Я помогу. Они принялись вырезать печенье вдвоём. Раз за разом. Папина рука уверенно направляла детскую ладошку. На противень ложились сердечки, луна и снова звёзды. Жанна смеялась, когда тесто слегка прилипало к пальцам, и показывала отцу смешные фигурки, которые получались из остатков. Мама, которая до этого молча стояла у плиты и наблюдала за ними, вытирая руки о передник, улыбнулась.Она достала телефон и включила старую, ритмичную французскую песенку, которую они с отцом любили ещё до рождения детей. Весёлое аккордеонное вступление наполнило кухню. Мама, пританцовывая, подвинула противень поближе к ним. Ритм задавал забавный темп их работе: «шлеп» теста — «хрусть» формочки. А Дженни крутилась рядом с отцом, заглядывая ему через плечо. Когда очередная партия печенья была готова, она подпрыгивала на месте и беззвучно хлопала в ладоши, а сквозняк от её движений заставлял бумажные салфетки на столе чуть заметно трепетать. — Молодец, Жанна! — шептала она, и отец, словно вторя ей, повторял эти слова вслух: — Молодец, дочка. --- Однажды этот хрупкий баланс рухнул. Жанна, уже окрепшая, бегала по коридору. Споткнулась о порожек и, чтобы не упасть, схватилась за ручку старого шкафа. Дверца распахнулась. На пол с грохотом посыпались папки. Жанна испугалась и заревела. Прибежала мама. Она рухнула на колени, подхватила дочку на руки, гладила, дула на ушибленное место. А потом начала собирать документы. И вдруг ее рука замерла, наткнувшись на плотный лист с водяными знаками. Свидетельство о смерти. И несколько детских картинок. Где были только трое, мама, папа и Джени. Всхлипы Жанны стихли. Она смотрела на мать, не понимая, почему та вдруг превратилась в столб. — Мама? Ты в порядке? — Да… — голос прозвучал механически, как у сломанного робота. — Всё хорошо, моя радость. Всё хорошо. Она быстро, судорожно запихнула папку обратно, будто там лежала ядовитая змея. --- Через пару дней маме было неспокойно и поэтому собрав семью они пошли на кладбище. В руках у Жанны был плюшевый кролик. Тот самый, одноглазый. Его дал ей папа , когда они выходили из дома. — Это мой любимый. Береги его, — прошептала той на ухо сестра. Жанна серьезно кивнула и прижала игрушку к груди. Мать странно посмотрела на дочь разговаривающую но промолчала. День был солнечный.Они долго шли между оград, пока не остановились у скромного надгробия. На черном мраморе — дата, истертая до боли, и фотография. Жанна посмотрела на фото. Девочка на нем улыбалась той самой улыбкой, которую Жанна видела каждую ночь перед сном. — Мам, чья это могила? — спросила она, цепенея. Мама провела ладонью по фотографии, стирая невидимую пыль. — Это могила твоей старшей сестры, — сказала она глухо. — Дженни. Мир для Жанны закачался, как тогда, при первых шагах. Она резко обернулась, ища взглядом сестру. Дженни должна была стоять рядом. Она всегда была рядом. Но дорожка была пуста. — Нет, — прошептала Жанна, начиная кружиться на месте, как волчок. — Нет, она здесь. Эта девочка всегда была рядом. Мать и отец переглянулись у нее за спиной. Ветер прошелестел листвой старых берез. — Нет, малышка, — сказал отец с какой-то жуткой, безнадежной уверенностью. — Дженни умерла еще до твоего рождения. Ты не могла ее видеть. — Но я… я видела её! Родители молчали. Мама закрыла лицо рукой и тихо заплакала, но это был не плач отчаяния. Отец только и сказал, глядя в пустоту над плечом Жанны, туда, где воздух дрожал и переливался на солнце: — Дети видят намного больше, чем мы думаем. — Мам… — Жанна дернула ее за рукав. Мама отняла руки от лица. По ее щекам текли слезы, но она улыбалась сквозь них — взаправду, как не улыбалась уже много лет. — Всё хорошо, Жанна, — сказала она, глядя на старую игрушку в руках младшей дочери. — Просто, наверное, я наконец-то счастлива. А за её спиной, на самом краю кладбищенской дорожки, Дженни улыбнулась и медленно, как утренний туман, растаяла в солнечном свете.