Слёзы фестралов

В это же время, на другом конце света, мир казался неправдоподобно спокойным. Австралийский август очень мало походил на британское лето. Солнце медленно опускалось к линии горизонта, окрашивая океан в густые оттенки. Волны лениво накатывали на широкий песчаный берег и так же неторопливо отступали обратно, оставляя после себя тонкую пенную кромку, которую тут же смывала следующая волна. Воздух был теплым, наполненным запахом соли, нагретого песка и эвкалиптов, а легкий ветерок приносил приятную прохладу, едва шевеля выбившиеся из прически каштановые пряди. Гермиона сидела прямо на песке, поджав под себя ноги. Перед ней лежала раскрытая кожаная папка, внутри которой аккуратными стопками были сложены десятки листов пергамента. Почерк профессора Снейпа сложно было спутать с чьим-то другим после шести лет обучения. Мелкий, острый, удивительно экономный, он занимал почти каждый свободный миллиметр страницы. Между основным текстом теснились аккуратные пометки, стрелки, исправления, дополнительные расчеты, ссылки на старые трактаты, которые, казалось, мог помнить только он один. Некоторые страницы выглядели так, словно их автор вел диалог с самим собой, возвращаясь к одной и той же мысли спустя годы, уточняя формулу, меняя последовательность заклинаний, вычеркивая одно решение и сразу предлагая другое. Гермиона уже не помнила, сколько раз перечитала эти записи. Каждый новый просмотр открывал что-то, чего она не замечала раньше. Сначала ей казалось, что она понимает изложенную мысль полностью, но затем взгляд цеплялся за короткую приписку на полях, за едва заметное уточнение или математический расчет, и вся конструкция начинала выглядеть еще более совершенной. Она невольно ловила себя на том, что восхищается не только самим решением, но и тем, как был устроен ход мыслей профессора. Он словно заранее предугадывал каждую возможную ошибку того, кто когда-нибудь попытается воспользоваться его исследованиями, и тут же оставлял пояснение, почему именно этот путь приведет к неудаче, а другой — даст шанс на успех. Иногда Гермиона даже закрывала глаза, пытаясь представить, сколько времени потребовалось, чтобы создать подобную работу. Недели? Месяцы? Годы? Она подозревала, что гораздо дольше. Видимо, Снейп никогда не относился к магии как к набору готовых правил. Он разбирал ее до основания, пытался понять сам принцип, по которому она существовала, а затем собирал заново уже в собственной, почти безупречной логике. Именно поэтому его записи читались не как учебник, а как разговор с человеком, который видел магию значительно глубже большинства современников. — Это невероятно… — почти шепотом произнесла Гермиона, не замечая, что говорит вслух. Рон, сидевший рядом, поднял голову. Она осторожно провела пальцами по очередному листу. — Посмотри сюда… Он не просто описал способ вернуть память. Он сначала разобрал саму природу заклинания модификации памяти. Вот здесь… — она перевернула несколько страниц. — Видишь? Он доказывает, что воспоминания невозможно уничтожить полностью. Их можно скрыть, вытеснить, отделить от сознания, изменить путь, по которому разум к ним обращается… но сами они продолжают существовать. Она говорила все быстрее. Волнение постепенно вытесняло усталость. — Именно поэтому он вообще начал искать решение. Если бы память действительно исчезала бесследно, никакого способа вернуть ее не существовало бы. Но он доказал обратное. Рон честно посмотрел на исписанный пергамент. Потом снова на Гермиону. — Если совсем честно… Он виновато улыбнулся. — Я понимаю примерно каждое пятое слово. Она тихо рассмеялась. — Нет, правда. Для меня здесь все выглядит так, словно кто-то решил одновременно написать трактат по зельеварению, арифмантике и древним рунам. Гермиона покачала головой. — В этом и удивление. Все это действительно связано. Он использовал сразу несколько направлений магии. Я бы никогда не подумала объединить их именно так. Она снова посмотрела на записи. Во взгляде появилось почти детское восхищение. — Знаешь… в Хогвартсе мне иногда казалось, что он специально делает свои объяснения сложнее, чем нужно. Она слегка улыбнулась собственным воспоминаниям. — Но сейчас я понимаю, что дело было вовсе не в этом. Он действительно мыслил иначе. На несколько шагов вперед. Пока остальные искали решение внутри уже известных правил, он сначала задавался вопросом, почему вообще существуют эти правила. Она осторожно закрыла папку. Ладонь еще несколько секунд лежала на темной коже переплета. — Я не уверена, что смогла бы самостоятельно прийти к такому выводу. Возможно… когда-нибудь. Через много лет. Но он уже сделал почти всю работу. Последние слова прозвучали очень тихо. Рон внимательно посмотрел на нее. — Значит, получится? Гермиона долго молчала. Несколько недель назад она не смогла бы ответить на этот вопрос. Слишком многое казалось неизвестным. Слишком велик был риск. Но сейчас… Она медленно перевела взгляд на океан. Солнце почти коснулось горизонта, превращая воду в бесконечную золотую дорожку. — Да, — наконец сказала она. — Думаю… да. Она сделала глубокий вдох. — Конечно, я волнуюсь. Это самая сложная магия, с которой мне когда-либо приходилось работать. Ошибка может стоить очень дорого. Но впервые с тех пор, как я изменила им память, мне кажется, что выход действительно существует. Помнишь, когда профессор окончательно пришел в себя после Мунго? Рон кивнул. Конечно, он помнил. После того как Гермиона успела аппарировать с умирающим Снейпом прямо в приемное отделение больницы Святого Мунго, жизнь на несколько недель превратилась в бесконечную череду восстановления. Одни отстраивали разрушенный Хогвартс, другие разбирали завалы Министерства, третьи занимались поиском пропавших. Сам Снейп еще долго оставался под наблюдением целителей. Укус Нагайны оказался слишком тяжелым даже для волшебной медицины. — Я тогда почти каждый день была в Хогвартсе, — продолжила Гермиона. — Помогала восстанавливать библиотеку, разбирала поврежденные архивы, приводила в порядок лаборатории… Казалось, замок никогда не станет прежним. Она едва заметно улыбнулась своим воспоминаниям. — В один из дней я встретила его в кабинете профессора Макгонагалл. Он уже мог ходить, хотя выглядел… очень уставшим. Худой, бледный, говорил медленно. Рон внимательно слушал. — Я даже не собиралась заводить разговор о родителях. Просто… не смогла удержаться. Наверное, после войны все начало наваливаться одновременно. Я рассказала ему, что сделала с их памятью, что они до сих пор живут в Австралии, что я боюсь возвращать воспоминания, потому что не знаю, возможно ли это вообще. Спросила, есть ли у него какие-то книги, чтобы я попробовала что-то сделать. Она ненадолго отвела взгляд к океану. — Он почти ничего не сказал. Рон тихо усмехнулся. — Скорее всего, посмотрел своим фирменным взглядом. — Именно. Гермиона рассмеялась. — Таким, после которого начинаешь сомневаться вообще во всех своих словах. И в целом в своем интеллекте. Она осторожно открыла папку. — Через несколько дней он сам нашел меня. Рон посмотрел на исписанные листы. — Он принес вот это? Гермиона кивнула. — Просто положил папку передо мной и сказал: «Я надеюсь, мисс Грейнджер, вы своим хваленым умом сумеете понять мои записи». Она провела пальцами по первой странице. — Я тогда решила, что это несколько заметок. Может быть, какие-нибудь идеи. Общие принципы. Список литературы. Она тихо покачала головой. — А потом открыла папку… Он изучал природу памяти так, как другие изучают создание новых зелий. Анализировал каждую известную разновидность Обливиэйта, сравнивал последствия разных модификаций, исследовал, каким образом магия взаимодействует с человеческим сознанием. Здесь десятки вариантов, которые он отбросил, потому что они были недостаточно безопасны. Страницы с расчетами, ссылки на исследования, собственные эксперименты… Она перевернула несколько листов. — Посмотри… он даже описал, почему некоторые известные методики не могут сработать в принципе. Не просто написал, что они ошибочны, а доказал это. Рон взглянул на густо исписанные страницы и только тихо присвистнул. — Звучит так, будто он написал целую научную работу. — Несколько. Гермиона улыбнулась. — И именно это поражает больше всего. Он никогда не публиковал их. Никому не рассказывал. Никто даже не знал, что он вообще занимается подобными исследованиями. Она вновь посмотрела на записи. — Я не знаю, зачем он начал эту работу. Возможно, ему просто стало интересно. Возможно, столкнулся с какой-то задачей во время службы у Дамблдора. Может быть, хотел понять и улучшить природу собственной окклюменции… Я не спрашивала. Но, читая эти страницы, невозможно не восхищаться. Последние слова прозвучали очень спокойно. — Иногда мне кажется, что я впервые по-настоящему увидела, насколько выдающимся волшебником он был. Не профессором. Не шпионом. Не человеком, которого все боялись. Именно ученым. Она медленно закрыла папку и еще несколько секунд не убирала с нее ладонь, словно неосознанно хотела удержать то спокойствие, которое дарили ей записи Снейпа. До вечера оставалось еще несколько часов, но именно вечером, согласно его расчетам, следовало проводить восстановление памяти. В одном из последних разделов он подробно объяснял, что человеческое сознание наиболее восприимчиво к подобному воздействию в конце дня, когда естественная активность разума постепенно снижается и воспоминания легче выходят на поверхность без резкого сопротивления. Гермиона сперва отнеслась к этому замечанию с привычной осторожностью и даже нашла несколько старых исследований по ментальной магии. К ее удивлению, выводы почти полностью совпадали. Профессор снова оказался прав. — Значит… сегодня вечером? — тихо спросил Рон. Гермиона кивнула. — Да. Он несколько раз это подчеркнул. Лучше всего начинать незадолго до заката. Не знаю, насколько здесь дело именно в магии, а насколько — в состоянии сознания, но… — она слегка улыбнулась, — после всего, что я прочитала, у меня нет ни малейшего желания спорить с его рекомендациями. Рон посмотрел на папку. — И я почему-то совершенно не удивлен. Она тихо рассмеялась. — Представляешь, он даже оставил пометку на полях. «Не пытайтесь ускорить процесс только потому, что вам кажется, будто вы готовы». Очень… по-снейповски. — То есть он заранее предположил, что ты обязательно захочешь сделать именно это? — Именно. Гермиона покачала головой, и в ее голосе снова прозвучало невольное восхищение. — Иногда мне кажется, что он предугадывал мысли человека, который однажды будет читать его работу. Чем дальше я продвигалась, тем чаще находила ответы на вопросы, которые еще даже не успевала себе задать. Рон посмотрел на нее с теплой улыбкой. Несколько секунд они сидели молча. Волны продолжали размеренно накатывать на берег, где-то неподалеку смеялись дети, а над водой лениво кружили чайки. Мир вокруг жил своей обычной жизнью, совершенно не подозревая, что для Гермионы этот вечер мог стать одним из самых важных за последние годы. Рон первым поднялся на ноги. Он протянул ей руку. — Тогда предлагаю пока перестать думать. Она вопросительно посмотрела на него. — Хотя бы на час. Гермиона тихо усмехнулась. — Ты сейчас предлагаешь мне перестать думать? — Да. — Мне? — Именно тебе. Она покачала головой. — Это невозможно. — Проверим. Рон помог ей подняться, отряхнул песок с ее платья и, заметив несколько песчинок в ее волосах, совершенно машинально убрал их. Жест вышел таким естественным, что Гермиона даже не сразу обратила на него внимание. — Ты с утра ничего толком не ела, — сказал он так, будто речь шла о самой очевидной вещи на свете. — Если вечером тебе предстоит несколько часов колдовать над одной из самых сложных ментальных техник, которые вообще существуют, то начинать это на пустой желудок — плохая идея. — Я не голодна. — Конечно, не голодна. Именно это обычно говорят люди, которые настолько волнуются, что забывают о еде. Гермиона хотела возразить, но неожиданно поняла, что он прав. Рон мягко взял ее за руку. — Пойдем. Здесь дальше есть маленькое кафе. Я видел его, когда мы шли к пляжу. Через несколько минут они уже сидели за столиком на открытой веранде. Кафе оказалось совсем небольшим — несколько деревянных столов под белыми навесами, горшки с яркими цветами у входа и спокойная музыка, почти терявшаяся в шуме прибоя. С веранды открывался вид на океан. Пока они ждали заказ, Гермиона снова невольно потянулась к сумке. Рон осторожно коснулся ее руки. — Нет. Она подняла на него удивленный взгляд. — Снейп написал, что до начала ритуала ничего больше менять не нужно, верно? Она кивнула. — Тогда на ближайший час ты официально освобождаешься от работы. — Рон… — Нет, серьезно. Он улыбнулся той самой спокойной, доброй улыбкой, которая всегда действовала на нее лучше любых убеждений. — Ты уже сделала все, что могла. Проверила записи раз двадцать. Пересчитала формулы. Перепроверила последовательность заклинаний. Если сейчас откроешь папку в двадцать первый раз, там не появится ничего нового. Гермиона невольно улыбнулась. — Не появится. — Вот именно. Он слегка наклонился вперед. — Поэтому ближайший час мы будем есть, смотреть на океан и делать вид, что мы обычные люди, которые приехали в Австралию отдыхать. Она тихо рассмеялась. — У нас плохо получается быть обычными людьми. — Согласен. Он улыбнулся шире. — Но иногда можно хотя бы попробовать. Заказ принесли довольно быстро. Молодая официантка с приветливой улыбкой расставила тарелки, пожелала приятного аппетита и так же незаметно исчезла, оставив их наедине с теплым воздухом, шумом прибоя и аппетитными ароматами свежеприготовленной еды. Гермиона опустила взгляд на свою тарелку. Перед ней стоял легкий салат со свежими овощами, теплый хлеб и густой тыквенный суп, от которого поднимался тонкий пар. Затем она посмотрела на заказ Рона — и невольно замерла. Огромная тарелка жареной рыбы с картофелем занимала едва ли не половину стола. Рядом стояла корзинка с хлебом, миска с соусом, салат и высокий стакан лимонада. Несколько секунд Гермиона молча разглядывала это великолепие, после чего не выдержала и тихо прыснула со смеху. — Что? — удивленно спросил Рон, уже успевший взять в руки вилку. Она попыталась сохранить серьезное выражение лица, но получилось плохо. — Ничего… просто… — она снова посмотрела на его тарелку и покачала головой. — Рон, ты уверен, что официантка не перепутала заказ с соседним столиком? Он перевел взгляд на еду, потом снова на нее. — В каком смысле? — В том, что этой порцией вполне можно накормить небольшую семью. Рон с самым невозмутимым видом пожал плечами. — Ну… я очень голодный. — Очень? — Очень. Она тихо рассмеялась. — Ты всегда очень голодный. Он сделал вид, что глубоко задумался. — Ладно… возможно, ты права. Гермиона улыбнулась еще шире. — После войны у тебя совершенно ничего не изменилось. — Почему же? Изменилось. Она вопросительно подняла бровь. — Теперь я ем еще больше. На этот раз они рассмеялись оба. Смех получился удивительно легким. За последние недели Гермиона настолько привыкла жить в постоянном напряжении, что почти забыла, каково это — смеяться просто потому, что рядом сидит человек, который способен одной-единственной фразой заставить мир на несколько минут перестать казаться сложным. Некоторое время они ели молча. Солнце медленно опускалось все ниже, длинные тени ложились на деревянный настил веранды, а океан постепенно менял золотистый цвет на глубокий синий. Гермиона с удивлением поймала себя на том, что впервые за несколько дней действительно чувствует вкус еды, а не ест машинально, продолжая мысленно прокручивать в голове формулы и последовательности заклинаний. Именно Рон первым нарушил молчание. — Кстати… ты ведь так и не ответила на письмо директора. Она подняла на него взгляд. — Насчет Хогвартса? — Угу. Несколько недель назад к ней прилетела сова с аккуратно запечатанным письмом. Подпись внизу заставила Гермиону невольно улыбнуться еще до того, как она начала читать. «Профессор Северус Снейп, директор Хогвартса». Даже спустя несколько месяцев после окончания войны эти слова все еще казались непривычными. В письме Снейп сообщал, что совместным решением Министерства и попечительского совета всем ученикам, чье обучение оказалось прервано войной, предлагается вернуться еще на один учебный год. Он особо подчеркнул, что речь идет не о повторном обучении и не об исправлении оценок. Они заслужили возможность спокойно окончить школу, не отвлекаясь на войну, страх и необходимость ежедневно бороться за собственную жизнь. — Конечно, я согласилась, — сказала Гермиона, отпивая немного супа. — Даже не раздумывала. Она ненадолго улыбнулась своим мыслям. — Хотя должна признаться… мне было немного странно получать официальное письмо с подписью профессора Снейпа как директора. Рон усмехнулся. — Представляю, как он его писал. — Почему? — Потому что он наверняка раз десять переписал каждое предложение, чтобы оно звучало достаточно вежливо и при этом не складывалось впечатление, будто он действительно рад видеть учеников. Гермиона тихо рассмеялась. Она вспомнила письмо. Даже приглашение вернуться в Хогвартс было написано по-снейповски. Никакой излишней эмоциональности, никаких длинных рассуждений о новой эпохе или необходимости оставить прошлое позади. Только спокойные, безукоризненно выверенные формулировки и одна короткая фраза в конце: «Полагаю, будет правильным, если ваше обучение завершится в классной комнате, а не на поле боя.» И почему-то именно она запомнилась Гермионе больше всего. — Гарри тоже согласился? — спросил Рон, хотя прекрасно знал ответ. — Почти сразу. Она улыбнулась. — Мне кажется, Джинни даже не дала ему возможности начать сомневаться. Рон понимающе хмыкнул. — Это очень на нее похоже. Он оглянулся по сторонам, словно только сейчас вспомнил, что за их столиком не хватает еще одного человека. — Даже непривычно, что его сейчас нет с нами. Гермиона тоже на мгновение задумалась. Они действительно предлагали Гарри лететь вместе. Несколько раз. Но он отказался, пообещав провести вместе последние дни августа. — Они с Джинни решили сначала привести в порядок дом на Гриммо, — сказала она. — Гарри написал, что не хочет откладывать это еще на год. После войны там почти никто толком не жил, а Кикимер, при всем желании, не способен справиться со всем один. Она улыбнулась, вспомнив последнее письмо. — Он рассказывал, что они уже второй день разбирают библиотеку Блэков. Кажется, вчера Джинни случайно открыла какой-то старый шкаф, после чего они полчаса гонялись по дому за книгой, которая пыталась кусаться. Рон рассмеялся. — Очень похоже на библиотеку Блэков. — Гарри написал, что это был далеко не самый странный предмет. — Даже не сомневаюсь. Они снова ненадолго замолчали. Где-то неподалеку играли дети, за соседними столиками негромко разговаривали посетители, а океан продолжал размеренно шуметь, словно напоминая, что мир существует и за пределами войны. — Знаешь, — тихо произнес Рон, задумчиво глядя на горизонт, — мне кажется, мы все сейчас понемногу строим себе новую жизнь. Гермиона посмотрела на него. Она сразу поняла, что он имеет в виду. Гарри пытался превратить дом на Гриммо из символа утрат в настоящий дом. Джинни помогала ему смотреть вперед, а не назад. Они с Роном сидели сейчас за тысячи километров от Англии, готовясь сделать последний шаг, который должен был вернуть ей родителей. Когда с основными блюдами было покончено, к их столику снова подошла официантка. Рон даже не стал брать меню в руки. — Нам, пожалуйста, два ваших самых лучших десерта. Гермиона подняла на него удивленный взгляд. — Ты даже не спросил, хочу ли я десерт. — Хочешь. — А если нет? — Тогда съем оба. — Иногда мне кажется, что тебя вообще невозможно накормить. — После сегодняшнего дня мне понадобятся силы. — После сегодняшнего дня силы понадобятся мне. — Поэтому я и ем за двоих. Гермиона только покачала головой, улыбаясь. Через несколько минут перед ними поставили два больших куска лимонного пирога с шариками ванильного мороженого. Гермиона почти сразу заметила, что порция Рона выглядела заметно внушительнее ее собственной. Она с притворной серьезностью посмотрела сначала на его тарелку, потом на него. — Признавайся. — В чем? — Ты каким-то образом договорился с кухней? Рон перевел взгляд на пирог так, словно видел его впервые. — А что? — Твой кусок раза в полтора больше моего. Он невозмутимо пожал плечами. — Они, наверное, сразу поняли, кто здесь действительно голодный. — Или решили, что тебе все равно будет мало. — Это тоже вполне возможно. Гермиона не выдержала и снова рассмеялась. Она уже почти забыла, насколько легко Рон умел отвлекать ее от тревожных мыслей. Пока он сидел рядом, даже ожидание предстоящего вечера переставало казаться чем-то невыносимым. Некоторое время они молча ели десерт, наблюдая, как солнце медленно исчезает за горизонтом. Океан постепенно темнел, а на набережной один за другим вспыхивали фонари. Мысли Гермионы вновь ненадолго вернулись к папке, лежавшей рядом на свободном стуле, однако теперь они уже не были такими тревожными. — Интересно… — задумчиво произнес Рон, откладывая ложку. — Как вообще теперь будет выглядеть Хогвартс? Гермиона подняла глаза. — В каком смысле? — Ну… преподаватели. Кто останется, кто уйдет. Все ведь сильно изменилось. Она на мгновение задумалась. — Профессор Макгонагалл, думаю, точно останется. По крайней мере еще на несколько лет. Даже если директором остался профессор Снейп, я не представляю себе Хогвартс без нее. — И я. Рон улыбнулся. — Профессор Флитвик тоже, скорее всего, никуда не уйдет. Он всегда говорил, что преподавание для него — не работа, а образ жизни. — Профессор Спраут тоже вряд ли оставит теплицы. — Конечно. Она задумчиво постучала ложечкой по краю тарелки. — Хотя мне интересно, что решит профессор Слизнорт. Рон усмехнулся. — Если ему пообещают спокойный учебный год и талантливых учеников, думаю, он согласится остаться. — Особенно если среди них окажется еще несколько будущих знаменитостей. — Вот именно. Некоторое время они снова молчали. Потом Рон вдруг посмотрел на Гермиону. — А как ты думаешь… что будет преподавать профессор Снейп? — Я тоже об этом думала. — Логичнее всего было бы оставить ему зельеварение. Гермиона медленно покачала головой. — Не знаю. Рон удивленно посмотрел на нее. — Почему? Она ненадолго задумалась, подбирая слова. — Потому что… если вспомнить его последний год преподавания, Защита от темных искусств словно подходила ему гораздо больше. Она подняла взгляд на океан. — Тогда я этого, наверное, не замечала. Но сейчас… мне кажется, он объяснял этот предмет совсем иначе. Спокойнее. Увереннее. Будто говорил о том, что действительно считал важным. Рон кивнул. Взгляд Гермионы невольно остановился на сумке, где лежали записи. — После того, что я прочитала за последние дни… трудно представить, чтобы профессор Снейп совсем отказался от зельеварения. В ее голосе снова прозвучало искреннее уважение. — Это ведь не просто предмет, который он преподавал. Это дело всей его жизни. Читая его исследования, начинаешь понимать, насколько глубоко он мыслил. Зелья для него были настоящей наукой, а не школьной дисциплиной. Рон задумчиво кивнул. — Может быть, он будет совмещать? Гермиона слегка улыбнулась. — Сомневаюсь. Директору и без того хватает обязанностей. Она снова посмотрела на океан. — Хотя… возможно, ему самому сейчас нужнее именно Защита. — Почему? — Потому что война закончилась. И теперь этому предмету наконец можно будет учить так, как он всегда должен был преподаваться. Не как подготовке к очередной войне, а как искусству сохранить жизнь, защитить себя и других. Хотя Снейп-преподаватель наверняка остался прежним… Рон посмотрел на нее с легкой улыбкой. — Забавно. — Что именно? — Если бы кто-нибудь сказал нам на пятом курсе, что однажды мы будем сидеть на берегу океана и рассуждать о том, какой предмет лучше доверить Снейпу… Он тихо усмехнулся. — Я бы решил, что этот человек окончательно сошел с ума. Когда они вышли из кафе, солнце уже почти скрылось за горизонтом. Дневной зной постепенно уступал место мягкой вечерней прохладе, а небо над океаном медленно меняло оттенки. Гермиона машинально поправила ремешок сумки, в которой лежала папка с записями. Она больше не открывала ее. Все, что было необходимо, она давно запомнила. Теперь оставалось только сделать то, к чему готовилась. До дома родителей было всего несколько кварталов. Они шли неспешно, почти не разговаривая. Иногда Рон что-то тихо рассказывал о случайных прохожих или показывал на особенно красивый старый особняк, словно интуитивно пытаясь не дать Гермионе окончательно уйти в собственные мысли. Она отвечала, улыбалась, но все чаще ловила себя на том, что перестает слышать слова. Сердце билось все быстрее по мере того, как знакомая улица становилась все ближе. Наконец они свернули за угол. Небольшой аккуратный дом стоял почти таким же, каким Гермиона увидела его впервые после того, как нашла родителей в Австралии. Невысокий белый забор, аккуратно подстриженный газон, несколько цветущих кустов у крыльца и широкая веранда, на которой стояли два плетеных кресла. Из больших окон первого этажа лился теплый желтый свет, наполняя вечер каким-то удивительным ощущением домашнего уюта. Гермиона остановилась. Ноги вдруг отказались идти дальше. Рон ничего не сказал. Он просто встал рядом. Некоторое время они молча смотрели на освещенные окна. Через неплотно задернутые занавески было видно гостиную. Ее отец сидел в кресле с раскрытой книгой, время от времени поправляя очки и переворачивая страницы. Мать принесла две чашки чая, поставила одну рядом с ним, что-то сказала, и он поднял голову. Они улыбнулись друг другу так легко и естественно, как улыбаются люди, прожившие вместе долгие годы. Потом Джин села рядом, взяла в руки вязание, а Дэн, не отрываясь от книги, машинально придвинул ее чашку чуть ближе, чтобы ей не пришлось тянуться. Это было настолько обычное, настолько простое движение, что у Гермионы внезапно защемило сердце. Она смотрела на родителей так, словно боялась моргнуть. Она была рада видеть их именно такими. Спокойными. Улыбающимися. Счастливыми. Живыми… Но каждый раз воспоминание о том, какой ценой досталось это спокойствие, возвращалось с прежней силой. Они были счастливы. Только не знали почему. Не знали, что у них когда-то была дочь. Не знали, что любили ее. Не знали, что когда-то всей семьей праздновали Рождество, спорили за ужином, выбирали ей школьную форму, фотографировали ее первого сентября перед поездкой в Хогвартс. Все это время их жизнь оставалась настоящей. Но она была неполной. Гермиона почувствовала, как в глазах начинает предательски щипать. Она поспешно отвернулась, но было уже поздно. Первая слеза медленно скатилась по щеке. Потом вторая. Она даже не пыталась их вытереть. Рон осторожно посмотрел на нее, но снова ничего не сказал. Он знал, что сейчас любые слова будут лишними. Гермиона снова перевела взгляд на окно. Ее отец что-то рассказывал, оживленно жестикулируя свободной рукой. Мать рассмеялась, покачала головой и с той самой теплой улыбкой, которую Гермиона помнила с самого детства, легко коснулась его плеча. От этого стало только больнее. — Они… совсем не изменились… — едва слышно прошептала она. Голос дрогнул. — Даже папа все так же читает во время чая… Она невольно улыбнулась сквозь слезы. — А мама все так же делает вид, что сердится на него за это… Рон медленно переплел свои пальцы с ее пальцами. Только тогда Гермиона поняла, что ее руки дрожат. Она крепче сжала его ладонь. — Знаешь… — прошептала она, не отрывая взгляда от освещенного окна. — Больше всего я боялась не того, что не смогу найти способ вернуть им память. Она сделала глубокий, неровный вдох. — Я боялась, что однажды приду сюда… и пойму, что они уже научились жить без меня настолько хорошо, что мое возвращение только разрушит все, что у них есть. Рон осторожно сжал ее ладонь, и этого простого прикосновения оказалось достаточно, чтобы Гермиона наконец заставила себя пошевелиться. Она глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух, медленно выдохнула и достала из кармана платок. Несколькими неторопливыми движениями вытерла слезы, после чего еще несколько секунд стояла неподвижно, стараясь успокоить дыхание. Она слишком хорошо помнила первое предупреждение, которым начинались записи профессора Снейпа. Исполнитель не имеет права поддаваться собственным чувствам. Любая сильная эмоция неизбежно отражается на магии, а ментальные техники не прощают даже незначительной потери контроля. Когда Гермиона впервые прочитала эти строки, они показались ей излишне осторожными. Теперь же она понимала, что он не преувеличивал. Она еще раз посмотрела в окно. Родители по-прежнему сидели в гостиной, продолжая свой тихий вечер, не подозревая, что всего в нескольких шагах от дома стоит их дочь. — Пора, — едва слышно сказала она. Они открыли калитку и медленно пошли по узкой дорожке, выложенной светлым камнем. По обеим сторонам цвели аккуратно подстриженные кусты, и теплый ветер доносил их тонкий аромат. Поднявшись на небольшое крыльцо, Гермиона замерла перед дверью. До этого момента все казалось подготовкой — недели поисков, бессонные ночи над исследованиями, бесконечное перечитывание записей профессора Снейпа. Теперь же оставалось сделать одно-единственное движение. Она подняла руку и нажала на кнопку звонка. Из глубины дома донеслась негромкая трель. Почти сразу послышались шаги. Дверь открылась. На пороге стояла Джин. Гермиона невольно задержала дыхание. Мать смотрела на нее так же, как посмотрела бы на любого незнакомого человека. Именно к этому Гермиона готовилась год. И именно к этому невозможно было подготовиться. — Добрый вечер, — произнесла она с легкой вопросительной улыбкой. — Вы что-то хотели? Ни малейшего узнавания. Ни тени сомнения. Для нее Гермиона была совершенно чужим человеком. Гермиона почувствовала, как внутри снова болезненно сжалось сердце, но внешне почти не изменилась. Лишь голос стал немного тише обычного. — Добрый вечер. В этот момент из глубины дома появился отец. — Кто пришел, дорогая? Он подошел к двери, остановился рядом с женой и вопросительно посмотрел сначала на Гермиону, потом на Рона. — Добрый вечер, — вежливо произнес он. — Чем мы можем помочь? Они стояли совсем рядом. Так близко, что Гермиона могла различить знакомый запах маминого парфюма и увидеть маленький едва заметный шрам на пальце отца, появившийся еще тогда, когда он случайно порезался во время ремонта. Она знала о них все. Помнила тысячи мелочей, из которых складывается жизнь семьи. А они смотрели на нее глазами совершенно посторонних людей. Медленно, без резких движений, Гермиона достала палочку. Дэн сразу насторожился. Не понимая, что происходит, он инстинктивно сделал небольшой шаг вперед, словно собираясь заслонить собой жену. Джин удивленно нахмурилась, но тревога еще не успела сменить растерянность. Гермиона на мгновение прикрыла глаза. Она больше не видела прихожую. Перед внутренним взором возникали строки, исписанные мелким, безукоризненно ровным почерком профессора Снейпа. Он словно снова стоял рядом, спокойно и бесстрастно повторяя каждое правило. Никакой спешки. Никакого желания вернуть все сразу. Сначала сознание необходимо освободить от искусственно созданного барьера. Лишь потом позволить памяти вернуться самостоятельно. Иначе разум попытается принять десятки лет воспоминаний одновременно. Этого он не выдержит. Гермиона открыла глаза. Медленно подняв палочку, произнесла первое заклинание именно так, как было указано в записях. Магия оказалась совсем не похожей на то, что она ожидала увидеть. Не было яркой вспышки, оглушительного грохота или мощного выброса энергии. С кончика палочки сорвалось лишь мягкое серебристое сияние, тонкое и почти прозрачное. Оно двигалось удивительно плавно, больше напоминая струю лунного света, чем боевое заклинание, и, коснувшись сначала Джин, затем Дэна, бесследно растворилось, словно впиталось в саму ткань их сознания. Несколько секунд ничего не происходило. Родители продолжали стоять на пороге, лишь слегка нахмурившись, будто одновременно пытались вспомнить давно забытое имя или неуловимую мысль, которая постоянно ускользала. Затем Джин медленно поднесла пальцы к виску. На ее лице появилось выражение легкого недоумения. Почти одновременно Дэн глубоко вдохнул и непроизвольно коснулся рукой лба. Гермиона не отрывала от них взгляда. Именно этот момент профессор Снейп называл точкой невозврата. Она знала, что сейчас происходит то, чего невозможно увидеть глазами. Магия осторожно снимала созданную ею самой защиту, последовательно ослабляя каждую связь, каждый искусственный узел, удерживавший воспоминания в глубине сознания. Лицо Джин постепенно побледнело. Она попыталась сделать шаг вперед, но неожиданно потеряла равновесие. Почти одновременно Дэн тяжело оперся рукой о дверной косяк. В его глазах на короткое мгновение появилось расфокусированное выражение человека, которого внезапно охватило сильное головокружение. — Рон… — едва слышно прошептала Гермиона. Он понял без объяснений. Джин начала медленно оседать на пол, и Рон успел подхватить ее прежде, чем она ударилась. В ту же секунду Гермиона бросилась к отцу. Дэн уже терял сознание. Она успела поддержать его за плечи, помогая плавно опуститься на ковер прихожей, не позволяя голове коснуться пола. В доме снова стало удивительно тихо. Слышалось только их сбившееся дыхание. Гермиона сразу опустилась на колени рядом с матерью и дрожащими пальцами нащупала пульс. Сердце билось ровно, спокойно, без малейших признаков опасности. Именно так и должно было быть. Она быстро проверила дыхание, затем перевела взгляд на отца. С ним происходило то же самое. Глубокий, ровный сон без судорог, без боли, без каких-либо тревожных симптомов. Все происходило именно так, как описал профессор Снейп. Каждый этап. И все же Гермиона чувствовала, как собственное сердце продолжает отчаянно колотиться в груди. Оставлять родителей в прихожей профессор Снейп категорически запрещал. В одной из первых глав он отдельно отмечал, что сознание, находящееся в состоянии глубокой ментальной перестройки, должно воспринимать окружающее пространство как комфортное, безопасное и привычное. Любое резкое изменение обстановки могло вызвать дополнительное напряжение, поэтому Гермиона и Рон осторожно перенесли Джин и Дэна в гостиную, уложив их на широкий диван и стоявшую рядом кушетку. Они двигались медленно, стараясь не причинить ни малейшего неудобства, хотя оба понимали, что родители сейчас не чувствуют происходящего. За окнами окончательно стемнело. Время будто растянулось. Каждая секунда ощущалась отдельно, и Гермионе казалось, что стрелки движутся мучительно медленно. Она разложила на журнальном столике записи профессора Снейпа. За последние недели она изучила их почти наизусть, однако сейчас все равно сверялась с каждым этапом. Не потому, что сомневалась в собственной памяти. Просто не могла позволить себе ошибиться даже в самой незначительной детали. Снейп не оставил места догадкам. Каждый последующий шаг сопровождался подробными пояснениями. Он не просто писал, какое заклинание необходимо использовать, а объяснял, почему именно сейчас, почему именно в такой последовательности и почему нельзя сокращать интервалы между воздействиями. Несколько страниц были посвящены исключительно наблюдению за состоянием пациента. Магия должна была работать медленно. Настолько медленно, чтобы разум успевал самостоятельно принимать возвращающиеся воспоминания, а не оказывался погребенным под ними в одно мгновение. Гермиона вновь подняла палочку. Тонкая серебристая нить магии почти невесомо коснулась виска матери, затем отца. Заклинание снова было едва заметным, больше похожим на легкое мерцание воздуха, чем на привычное волшебство. Закончив, она опустила палочку и снова стала ждать. Через четверть часа — следующий этап. Потом еще один. И снова ожидание. Часы продолжали идти. Рон почти не отходил от нее. Иногда он приносил ей стакан воды, который она неизменно забывала выпить. Иногда молча убирал со стола уже ненужные листы пергамента, чтобы освободить место для следующих. Несколько раз осторожно напоминал сделать хотя бы несколько глубоких вдохов, когда замечал, что Гермиона слишком долго сидит неподвижно, не сводя взгляда с родителей. Иногда ей казалось, что она начинает терять уверенность. Каждый раз, когда очередное заклинание растворялось в тишине, не вызывая никаких видимых изменений, сердце невольно сжималось. Но стоило открыть следующую страницу записей, как тревога немного отступала. Почерк Снейпа оставался таким же спокойным и уверенным, каким был всегда. Казалось, даже спустя годы после написания этих строк он продолжал руководить каждым ее движением. «Не ищите мгновенного результата. Отсутствие внешней реакции является нормой. Память возвращается значительно раньше, чем сознание сможет это показать.» Эти короткие пометки она перечитывала особенно часто. Наступила глубокая ночь. Комнату освещала только настольная лампа, мягкий свет которой падал на раскрытые пергаменты. Гермиона устало потерла глаза. Последнее заклинание было завершено почти полчаса назад. Теперь оставалось только ждать. Она сидела рядом с матерью, держа ее за руку. Пальцы Джин были теплыми. Дыхание — ровным. Все показатели оставались именно такими, какими их описывал профессор Снейп. Но ожидание становилось все тяжелее. Гермиона уже не замечала, что крепко сжимает материнскую ладонь обеими руками. Рон тихо опустился рядом на пол. — Ты все сделала правильно, — негромко сказал он. Она медленно покачала головой. — Я знаю. Голос прозвучал устало. — Просто… теперь уже ничего не зависит от меня. Рон ничего не ответил. Он лишь осторожно положил ладонь ей на плечо. Именно в этот момент пальцы Джин едва заметно дрогнули. Гермиона замерла. Ей показалось, что она ошиблась. Но через несколько секунд мать глубоко вдохнула. Ресницы медленно затрепетали. Она нахмурилась так, словно пыталась проснуться после очень долгого сна, затем медленно открыла глаза. Взгляд несколько секунд оставался рассеянным. Он скользнул по потолку. По комнате. По Рону. И наконец остановился на Гермионе. Время словно перестало существовать. Гермиона не осмеливалась даже дышать. Джин долго смотрела ей в лицо. Очень долго. В ее глазах сначала мелькнуло непонимание. Потом удивление. Затем что-то изменилось, будто внутри один за другим начали складываться тысячи крошечных осколков, наконец образуя давно утраченную картину. Глаза матери вдруг широко раскрылись. Она резко села, не сводя взгляда с Гермионы. Губы дрогнули. Несколько секунд она словно не могла произнести ни слова. Потом едва слышно, срывающимся голосом прошептала: — …Гермиона? У Гермионы перехватило дыхание. По щекам мгновенно покатились слезы. Она не смогла ответить. Только судорожно кивнула. Этого оказалось достаточно. Джин протянула к ней дрожащие руки, словно все еще боялась, что перед ней лишь сон. — Господи… моя девочка… Больше Гермиона не смогла сдерживаться. Она бросилась к матери, крепко обняла ее и впервые за долгий год снова почувствовала, как самые родные руки на свете обнимают ее в ответ.