Великолепный век: Адский союз

      Стамбул, дворец Топкапы. Сентябрь 1634 года.

      Стамбул встретил её запахом моря, жареных каштанов и нагретой солнцем пыли. Этот запах она помнила с детства — он был частью её крови, её воспоминаний, её дома.       Шарлотта Морнингстар остановилась на холме перед воротами дворца, вдохнула знакомый воздух и почувствовала, как внутри разливается странная смесь — тоска по дому и тревога перед будущим. Три года. Три года она провела при французском дворе, впитывая европейские манеры, языки, искусство дипломатии. Она вернулась не той наивной девочкой, которая уезжала. Теперь она знала, чего хочет, и знала, как этого добиться.       Её длинные светлые волосы, цвета расплавленного золота, струились по спине, играя на ветру. Голубые глаза, ясные, как летнее небо, внимательно осматривали знакомые стены. На бледной коже лица выделялся легкий румянец — ещё одна фамильная черта Морнингстаров.       Она была красива. Не той холодной красотой, которой славились европейские принцессы, а живой, тёплой, почти осязаемой. Красотой, которая заставляла людей доверять ей и одновременно побаиваться её.       Рядом с ней стояла Вэгги — молодая служанка лет двадцати, с длинными волосами и темными, как ночь, глазами. Она служила принцессе уже пять лет, с тех пор как её сослали в гаремную прислугу за бесплодие. Вэгги была предана Чарли, но всегда выглядела настороженной — жизнь в гареме научила её не доверять никому.       — Госпожа, — прошептала Вэгги, поправляя складки платья своей госпожи, — вы дрожите. Это от холода или от страха?       Чарли обернулась к ней и улыбнулась — той широкой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она хотела скрыть волнение.       — Ни то, ни другое, Вэгги. Это от предвкушения. Я так давно не видела свои родные земли и отца. Уже не терпится рассказать ему о свей жизни за эти года       Она расправила плечи, поправила на поясе кинжал с золотой рукоятью — подарок отца на прощание — и сделала шаг вперёд.       Стоящая стража дворца тут же узнает юную наследницу. Прямая осанка, изящная походка и небольшая корона на голове - уже говорит о немалом статусе девушки. Дорога к повелителю проходит через гарем, где многие девушки уже столпились у выхода своей комнаты и восхищались такой уверенностью, как у неё. Проходя мраморные коридоры в голове тут же всплывали картинки прошлого, как здесь Чарли проводила свое время, разговаривала со служанками и наложницами.       Запах розовой воды, шафрана и ладана — запах, который она помнила с самого детства. Запах дома.       Она остановилась на пороге главного зала гарема, и сердце её забилось быстрее.       В зале было шумно. Много наложниц, служанок, прислужниц — сидели на подушках, шили, вышивали, пили шербет, болтали. Когда они увидели Чарли, все разговоры стихли. Головы повернулись к ней, взгляды устремились на светловолосую принцессу. Тишина воцарилась на мгновение. Затем одна из молодых наложниц — девушка с тёмными волосами и пухлыми губами — прошептала с восхищением: — Это она… это Госпожа… И словно прорвало плотину. Женщины вскочили с мест и тут же поклонились. — Какая красавица… — проговорила одна из наложниц. — Говорили, что принцесса — золотоволосая, как все Морнингстары, но я и представить не могла… — Посмотрите на её платье! — восхищённо сказала молодая девушка. — Это же французский шёлк! Такое даже у султанши не каждый день увидишь! — А глаза… — добавила другая, робко прикрывая рот рукой, — они как небо в июле. Голубые-голубые…       Чарли улыбнулась — искренне, тепло. Она знала, что в гареме не принято показывать истинные чувства, но она не могла сдержать радости. Эти женщины были частью её детства, её дома. Они не были ей чужими. — Здравствуйте, — сказала она, чуть повысив голос, чтобы её услышали все. — Я вернулась. Домой. — Госпожа! — раздался голос из глубины зала. Девушки расступились, и к Чарли, с трудом перебирая ногами, но торопливо, шла пожилая женщина в тёмно-зелёном платье. Её лицо было мягким, округлым, с множеством морщинок вокруг глаз. Седые волосы были убраны под платок, и даже издалека было видно, как её руки дрожат от волнения. Это была Афифе Хатун.       Кормилица. Вторая мать. Единственная женщина, которая заменила Чарли родную мать, умершую, когда девочка только появилась на свет.       Афифе Хатун бежала через зал, не обращая внимания на приличия, на этикет, на то, что пожилой женщине не пристало бегать. Она бежала к своей девочке, которую не видела три долгих года. Они встретились в центре зала, и Афифе Хатун тут же поклонилась перед девушкой, пытаясь сдержать слёзы радости. — Чарли… Госпожа — голос её дрожал, прерывался, она не могла говорить связно. — Как же вы выросли… похорошели… Боже мой, какие у вас глаза, какие волосы… Вы стали совсем взрослой…       Чарли тоже плакала. Она не пыталась сдерживать слёзы — в гареме это было позволено. Только здесь она могла быть слабой. Только здесь она могла быть просто девочкой, которую любят. — Афифе Хатун, — прошептала она, обнимая пожилую женщину, — я скучала по вам. Так сильно скучала… Но давайте лучше пройдем в покои, там ты мне все и расскажешь, - оглядев с улыбкой всех девушек, Чарли сразу же повернулась к Вэгги полу боком, — Раздай всем девушкам подарки из моих сундуков, которые мы готовили.       Радостные вздохи девушек говорили за себя и были точно рады таким действиям от молодой Госпожи.       — Да хранит вас Всевышний, Госпожа! Пусть он продлит вашу жизнь.       — Благодарю вас девушки, а теперь я должна удалиться, - переводя взгляд на Афифе Хатту, она заметила одну стоявшую служанку у дверей, которая наблюдала за всеми. Но решила не уделять ей так много внимания, пусть делает как знает. И ушла вместе со служанкой и старшей Калфой в свои покои.

***

Той самой служанкой была девушка с острыми плечами и быстрыми, как у мыши, движениями. Её звали Шехри. Она была не из тех, кто служит принцессам. Она была из тех, кто служит тем, у кого власть, — и умела выбирать правильную сторону.       Шехри бесшумно выскользнула в коридор, ведущий к покоям главных наложниц, и быстро зашагала по мраморному полу, стараясь не стучать туфлями. Она знала, что её госпожа не любит, когда её беспокоят по пустякам, но это был не пустяк. Это было событие, которое могло изменить всё.       Она остановилась перед дверью и постучала. — Войдите, — раздался ленивый, слегка надменный голос изнутри. Шехри вошла, низко поклонилась, но в глазах её бегали огоньки — она ждала награды за хорошую новость. Внутри, на подушках, развалилась женщина лет тридцати с небольшим. Она была не шибко высокой с длинными светлыми волосами, уложенными в замысловатую причёску, и круглыми чертами лица, которые делали её похожей на хищную птицу. Её глаза были зелёными, холодными, как у кошки, и смотрели на служанку с тем особым высокомерием, которое свойственно тем, кто уже много лет держит в страхе целый гарем.       Это была Мимзи — одна из главных наложниц султана Люцифера. Она не была султаншей, но она была фавориткой, и это давало ей почти безграничную власть.       Рядом с ней сидела её верная служанка — женщина с толстым телом и плоским лицом, которую все звали просто Эсма, но Эсма была не просто служанкой, она была ушами и глазами Мимзи, её шпионкой и доверенным лицом.       Мимзи лениво потянулась к золотому кубку с шербетом и сделала глоток, не глядя на вошедшую.       — Ну, чего ты так запыхалась? — спросила она, уставившись в стену. — Что-то случилось? Кто-то умер? Или, может быть, у кого-то родился шехзаде?       Шехри проглотила комок в горле — она знала, как опасна Мимзи, когда злится.       — Госпожа, — начала она, стараясь говорить ровно, — к нам приехала Госпожа Чарли Султан. Она только что вошла в гарем. Её встречали все, и она выглядит… по-другому. Она стала взрослее. И у неё такие волосы… золотые, как у самого султана. Все только и говорили о том, какая она красивая и что она привезла из Европы новые идеи.       Мимзи медленно повернула голову.       Её зелёные глаза сузились. На мгновение в них мелькнула тень — чего-то тёмного, холодного, опасного. — Чарли Султан, — повторила она, и голос её стал жестче, чем прежде. — Та самая, которую отправили во Францию три года назад, чтобы она не совала нос в дела империи? Она вернулась? И кто позволил ей вернуться? — Султан, госпожа, — сказала Шехри, опуская глаза. — Её приняли с почестями. И её старая кормилица… Афифе Хатун… она плакала навзрыд. Все служанки и наложницы были в восторге. Мимзи поставила кубок на столик с такой силой, что жидкость плеснулась на бархатную скатерть. — В восторге, говоришь? — переспросила она, и голос её стал как лёд. — Ну-ну. Пусть восторгаются. Она пробыла здесь три года назад всего пару лет, а потом её увезли. И за это время я смогла добиться таких высоты, как стать главной фавориткой Султана. А она — просто дочь, которую выдают замуж и забывают.              — Простите, Господа, но вы ведь ещё… - только хотела сказать Шехри свою мысль, Мимзи тут же её заткнула, зная, что она скажет.       — Не смей даже мне говорить это. Я и сама знаю, что ещё не родила наследника. Но до этого недолго ещё. Совсем скоро я буду править здесь и стану той самой Валиде Султан.       Эсма, толстая служанка, подала голос, склонившись к уху своей госпожи:       — Госпожа, она вернулась не одна. Говорят, она привезла с собой какие-то французские манеры и идеи… и хочет открыть приют для бедных. Она уже говорила об этом в гареме раньше. Некоторые девушки слушали её, разинув рты.       Мимзи фыркнула.       — Приют для бедных? — она усмехнулась, но в усмешке её было больше злости, чем веселья. — Она хочет строить приюты, пока я воспитываю будущих султанов. Какая трогательная картина. Но знаешь, что будет, Шехри?       — Что, госпожа? — спросила Шехри, подняв глаза.       — Она будет пытаться строить свои милосердные проекты, — сказала Мимзи, медленно вставая с подушек, — но я не позволю ей разрушить то, что я строила годами. Я не позволю ей отнять моё внимание. Она уехала — и должна была остаться там. Но раз она вернулась… я заставлю её понять, что в этом гареме есть только одна женщина, с которой считаются. И это не какая-то золотоволосая принцесса с европейскими фантазиями.       Эсма поднялась следом и низко поклонилась:       — Госпожа, что прикажете делать?       Мимзи подошла к окну и посмотрела на двор, где шла оживлённая суета. Её зелёные глаза блестели в свете заходящего солнца.       — Следи за ней, — сказала она. — Каждый её шаг, каждое слово, каждого человека, с которым она говорит. Узнай, кто её союзники, кто её враги. И когда она сделает свою первую ошибку… я буду готова.       Шехри кивнула и попятилась к двери.       — Будет сделано, госпожа, — прошептала она и выскользнула из комнаты.       Мимзи осталась стоять у окна, и её лицо было непроницаемым, как каменная маска. Но в глазах её горела холодная, расчётливая злоба.       — Ты думаешь, что вернулась в свой дом, Чарли Морнингстар? — прошептала она в пустоту. — Но этот дом теперь мой. И я не позволю тебе его отнять. Эсма осторожно подошла к ней:       — Госпожа, не стоит переживать. Она всего лишь дочь Султана. Она не имеет власти в гареме. Мимзи повернулась к ней, и на её губах заиграла холодная улыбка:       — Власть не всегда даётся титулами, Эсма. Власть даётся тем, кто умеет ждать и наносить удар в нужный момент. И я умею ждать. Я ждала три года, пока она была в Европе. Теперь она здесь. И я покажу ей, кто здесь настоящая правительница.       Она вернулась на подушки, взяла кубок и сделала ещё один глоток, но на этот раз медленно, задумчиво.       — Продолжай наблюдать, — сказала она. — И не забывай докладывать мне о каждом её шаге. Мы ещё посмотрим, кто из нас окажется сильнее.

***

      Новость дошла и до повелителя. Пока Чарли беседовала с наложницами и Дайе Хатун, по всему дворцу уже разнеслась весть о её возвращении. Слуги бегали взад-вперёд, евнухи отдавали приказы, и суета, казалось, заполнила каждый уголок Топкапы.       Но никто не знал, что главная весть уже достигла самых высоких покоев дворца.       В своих личных апартаментах, расположенных на верхнем этаже дворца, сидел великий Султан Люцифер или же Иблис, многие его называют в Исламе.       Он был в годах, в его золотистых волосах уже появилась седина, и здоровье его пошатнулось за последние годы. Но глаза его — пронзительные, голубые, как у всех Морнингстаров — всё ещё хранили огонь, который делал его великим правителем в молодости.       Он стоял у окна, глядя на Босфор, и думал о той, кого не видел три года. Его дочь. Его единственная наследница. Он отправил её во Францию, чтобы она училась, чтобы она стала сильной, чтобы она могла защитить себя в этом жестоком мире. Но мысль о том, что она вернулась, заставляла его сердце биться быстрее.       В дверь постучали.       — Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.       Вошёл главный евнух, старый, согнутый временем человек по имени Бейлер-ага, который служил в гареме почти сорок лет. Он низко поклонился, почти касаясь лбом пола.       — Мой повелитель, — сказал он, и голос его был тихим, почтительным, — весть о прибытии вашей дочери распространилась по всему дворцу. Она уже прошла в гарем. Ваша наложница Мимзи знает об этом. Все знают об этом.       Люцифер медленно повернулся к нему. Его лицо осветилось улыбкой — той редкой улыбкой, которую он позволял себе только в кругу самых близких.       — Моя дочь вернулась, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая гордость, что Бейлер-ага невольно опустил глаза. — Где она сейчас?       — В гареме, мой повелитель. Афифе Хатун уже встречается с ней. Другие наложницы тоже ждут возможности показать своё почтение.       Люцифер встал с кресла. Он был не сильно высоким, несмотря на возраст, но в его движениях сохранилась грация человека, который привык повелевать.       — Где я приказал разместить её? — спросил он.       Бейлер-ага поднял глаза, и в них мелькнуло удивление.       — Мой повелитель, вы приказали выделить для неё бывшие покои Валиде-султан, когда она была жива. Это самые большие и роскошные апартаменты во всём гареме, после ваших собственных. Люцифер кивнул, и его лицо осталось невозмутимым.       — Она заслуживает их. Она — моя дочь, моя наследница. Я хочу, чтобы она чувствовала, что вернулась не в гости, а в свой дом. Мой дом — это её дом. И её покои должны быть такими, какие подобают настоящей султанше. Он направился к двери.       — Я хочу увидеть её. Сейчас же.       Чарли стояла в центре огромных апартаментов и не могла поверить своим глазам.       Комнаты, в которых она оказалась, были настолько просторными и роскошными, что она замерла на пороге, поражённая. Мраморные колонны, украшенные золотой мозаикой, высокие сводчатые потолки с росписью, изображавшей звёзды и луну. Огромные окна выходили на сад с фонтанами, и солнечный свет проникал внутрь через тонкие шёлковые занавеси, окрашивая всё вокруг в мягкий золотистый цвет.       Пол был устлан коврами, которые, казалось, были сотканы из самой нежности и дороговизны. Подушки из атласа и парчи были разбросаны по всей комнате, а изящные светильники с цветным стеклом свисали с потолка, отбрасывая на стены тёплые цветные тени.       Вдоль стен стояли низкие столики из чёрного дерева, инкрустированные перламутром, с вазами, полными свежих цветов. В воздухе витал тонкий аромат розовой воды, сандала и мускуса.       Рядом с Чарли стояла Вэгги, и даже её обычно невозмутимое лицо выражало изумление.       — Ваше высочество… — прошептала Вэгги. — Это… это покои Валиде-султан. Это самые лучшие апартаменты во всём гареме.       Чарли медленно обвела взглядом комнату и перевела дух. На глазах у неё выступили слёзы — но это были слёзы счастья и изумления.       — Отец… — прошептала она. — Он выделил мне покои Валиде-султан?       Афифе Хатун, которая стояла рядом, вытирала слёзы краем платка. Она была поражена не меньше, чем Чарли.       — Он любит вас, Господа, — сказала она дрожащим голосом. — Он всегда любил вас. Эти покои много лет стояли пустыми, потому что он не хотел отдавать их ни одной наложнице. Даже Мимзи просила их, но он отказал. И теперь я понимаю почему. Он берег их для тебя.       Чарли медленно подошла к большому, широкому окну, распахнула шёлковые занавеси и посмотрела на сад, который простирался внизу. Вдалеке виднелся Босфор, сверкающий на солнце, и в этот момент она почувствовала, что наконец-то вернулась домой.       Но её размышления прервал звук открывающейся двери. Она обернулась и замерла.       На пороге стоял её отец.       Он выглядел старше, чем она помнила. Седина в его золотых волосах стала заметнее, морщины глубже. Но его голубые глаза, те же самые, что и у неё, смотрели на неё с такой теплотой, какой она не видела ни у кого на свете.       — Чарли, моя драгоценная дочь —       сказал он, и голос его дрогнул.       Чарли не смогла сдержать слёз. Она подбежала к отцу и бросилась ему на шею, обнимая так крепко, как будто боялась, что он исчезнет.       — Отец! — воскликнула она, уткнувшись лицом в его плечо. — Я так скучала по тебе!       Люцифер обнял её в ответ, и впервые за много лет на его лице появилась та искренняя, тёплая улыбка, которую он прятал от всех, кроме неё.       — Моя маленькая девочка, — прошептал он и поцеловал в лоб, как всегда делая так, показывая свою нежность, - Я ждал этого момента три года. Ты стала такой взрослой… такой красивой…       Он отстранился, взял её лицо в ладони и внимательно осмотрел, словно проверяя, всё ли на месте.       — Ты исхудала, — сказал он с лёгкой тревогой в голосе. — Во Франции плохо кормили? Чарли засмеялась, вытирая слёзы.       — Отец, все мне сегодня говорят, что я худая! Я чувствую себя прекрасно! Это просто… путешествие было долгим.       Люцифер нахмурился, но в глазах его плясали смешинки.       — Путешествие? Ты проделала путь из Франции в Стамбул не как простая путешественница! Ты — дочь султана! Я приказал, чтобы тебя сопровождали сто всадников, двадцать повозок и пятнадцать слуг! Чарли рассмеялась.       — Я знаю, отец. Я хотела поблагодарить тебя за это. Это было… впечатляюще.       — Впечатляюще? — Люцифер улыбнулся. — Я хотел, чтобы весь мир знал, что моя дочь возвращается домой с честью. И чтобы никто не посмел сказать, что принцесса Морнингстар путешествует как обычная смертная.       Он взял её за руку и повёл к дивану, где они оба сели, продолжая держаться за руки, как будто боялись снова потерять друг друга.       — Расскажи мне всё, — сказал Люцифер. — Как прошла поездка? Чему ты научилась? Кого встретила?       Чарли сияла. Она начала рассказывать о Париже, о французском дворе, о короле, о его придворных, о том, как она училась говорить на латыни, вести переговоры и разбираться в дипломатии.       — Я научилась многому, отец, — сказала она, её глаза горели энтузиазмом. — В Европе женщины могут влиять на политику, на судьбы государств. Я видела, как королевы правят, как они собирают советы, как они строят больницы и школы. Люцифер слушал её, улыбаясь, но в его глазах была настороженность.       — И что ты хочешь сделать, Чарли? — спросил он. — Скажи мне, что ты привезла с собой, кроме этих идей. Чарли замолчала на мгновение, затем глубоко вздохнула.       — Я хочу построить приют, отец, — сказала она. — Место, где бедные, падшие, те, кто потерял надежду, могут получить второй шанс. В Европе такие дома называют «отелями милосердия». Я хочу создать такой же здесь, в Стамбуле. Люцифер нахмурился, и на его лицо легла тень.       — Приют? Для бедных и падших? — переспросил он. — Чарли, мы живём в Османской империи. У нас есть законы, традиции. Бедные всегда были и всегда будут. Это часть нашего мира.       — Но это не значит, что мы не должны им помогать, — сказала Чарли, не отступая. — Я видела во Франции, как такие дома помогают людям выжить. Это не просто подачки — это возможность научиться ремеслу, найти работу, начать новую жизнь.       Люцифер молчал долго. Он смотрел на свою дочь, на её светлые волосы, на её сияющие голубые глаза, и в его взгляде смешивались гордость и тревога.       — Ты всегда была слишком доброй, — сказал он наконец. — Это моя вина. Я слишком много позволял тебе.       — Это не доброта, отец, — твёрдо сказала Чарли. — Это справедливость. Мы — величайшая империя в мире. Мы должны показывать пример милосердия. Не только мечом, но и помощью. Вспомни как ты сам мне говорил в детстве, что за справедливость нужно бороться всеми силами.       Люцифер вздохнул. Он знал, что спорить с дочерью бесполезно, когда она так смотрит.       — Хорошо, — сказал он. — Я разрешу тебе построить этот приют. Но, Чарли, будь осторожна. Во дворце много людей, которые не хотят, чтобы ты меняла что-либо.       — Я знаю, отец, — сказала Чарли, и в голосе её зазвенела сталь. Люцифер улыбнулся, но в его улыбке чувствовалась грусть.       — Как же ты похожа на свою мать, — сказал он тихо и приподнял её подбородок, все так же любуясь своей красавицей. Чарли замерла.       — Ты так мало рассказываешь о ней.       — Потому что мне больно, — сказал Люцифер. — Но я вижу её в тебе каждый день. Её огонь. Её гордость. Её веру в лучшее. Чарли сжала его руку.       — Тогда я сделаю её имя великим, отец. И сделаю тебя гордым. Продолжение следует...