Холоднее мрамора

Скрипнула калитка в полуночной мгле,

Ветер-похоронщик плачет по земле

Фонари дрожат, как свечи на ветру,

Я иду туда, где тени лгут

К тишине оград, к покою серых плит,

Где земля в объятьях мёртвый сон хранит

Для других здесь скорбь, тоска и пустота,

Для меня — запретная, немая красота

      Когда собаки перетягивают друг на друга игрушку, она имеет свойство трепаться, изнашиваться и очень быстро рваться. А если подобной дележкой занимаются не собаки, а хищники гораздо крупнее и опаснее, срок службы игрушки становится ещё короче.       Пьеро никогда не думал, что может оказаться в шкуре Арлекина. Не в прямом смысле, но с психологической точки зрения выглядело очень даже в прямом.       Их грызня никогда ни к чему хорошему не приводила, заканчиваясь хаосом вокруг с потенциальной угрозой срыва длительной маскировки среди людей. Однако сколько бы времени не прошло, сколько не было подобрано слов Шутом, начинающим терять терпение не смотря на всю свою сдержанность, ничего не менялось. Цирковой реквизит часто подлежал замене не по причине изнашивания, а потому что кто-то мог не рассчитать силу и проломить рогатой башкой другого несколько крепких деревянных ящиков, поставленных друг на друга. Или порвать когтями новое полотнище для шатра, погнуть чугунные стойки фонарей, являвшихся имуществом муниципалитетов. За них потом приходилось объясняться Билетеру, выписывая чеки местным властям, что влетало в копеечку общему бюджету.       Доктору тоже хватало работы с необходимостью разнимать двух дерущихся монстров, пока Шут ловил нервный тик, размышляя о гуманности гипноза на себе подобных, а Билетёр заранее подсчитывал очередные убытки с поджатыми губами и крайне скорбным видом.       На счастье, не смотря на плачевный внешний вид с многообразием глубоких кровоточащих ран на обоих телах, они почти не нуждались в медицинской помощи. При постоянном потреблении человеческого мяса чудовищная регенерация вполне справлялась сама, имелось достаточно энергии для восстановления клеток. Страдала только порядком задетая гордость от проплешин на местах вырванных клоков шерсти и содранной чешуи. А конкретно у Пьеро что на морде в истинном обличье, что на маске в состоянии мимикрии всегда отчётливо проступало презрение к необходимости марать когти об эту сволочь.       Была в том некая доля иронии, когда пусть и безобидный на вид убийца, не первый век проливающий кровь, брезговал кровью своего собрата.       Всё изменилось лишь с её появлением. Давний конфликт, не нашедший разрешения даже спустя столько лет, отошёл на второй план и померк под ярким светом вспыхнувших чувств. Разочарованный в человечестве белый монстр, равнодушный ко всему, кроме благополучия своей семьи, влюбился. По-настоящему влюбился в человека, хотя не думал, что вообще был способен на это после всей причиненной им боли и потери Коломбины.       Казалось, в груди расцвел цветок, кроваво-красный, как тот, что он подарил ей во вторую встречу. Она заслуживала большего, гораздо большего за свою чуткость и милосердие.       Слишком чистая душа во мраке гниющего мира, так и норовящего запятнать его свет, его милую леди. Пьеро не мог допустить даже намёка на подобные мысли, сдерживая свою хищническую натуру и направляя все свое рвение в терпение. С ней нельзя было быть резким, следовало готовить почву медленно, ведь психика этого нежного создания была слишком неустойчива для понимания и принятия чудовищной истины.       Монстр правда вёл себя настолько галантно и терпимо, насколько вообще был способен по своей природе, ослабляя стальную волю лишь ночью. Когда она, маленькая и такая до умопомрачения сладкая, спала на своей маленькой кровати в однокомнатной квартире на окраине города.       Контроль над мимикрией слабел, истинная суть проступала сквозь маску вытянутой костяной мордой с глубоко посаженными глазами. Трехконусная шляпа сползала с увеличивающихся рогов, волосы превращались в густую белую гриву, водопадом падающую на румяное девичье лицо. Вместо печального клоуна в черно-красной униформе в спальне стояло крупное существо, опиравшееся передними лапами на край кровати. Каркас жалобно скрипнул под неподъемным весом и Пьеро сместился, нависая над ней и сверкая в темноте янтарными глазами. Желтый флуоресцентный язык мазнул по щеке, оставляя влажный холодный след, и скользнул меж приоткрытых губ. Зверь жарко выдохнул ей в лицо, и вязкая тягучая слюна закапала на подушку, впитываясь в наволочку.       Хвост зашуршал по полу, двигаясь туда-сюда и едва ли не сбивая собой напольную лампу. Именно звук качнувшегося плафона с характерным перезвоном стекла заставил его остановиться и втянуть язык обратно в пасть, чувствуя если не вину, то нечто похожее. Слишком рано, слишком интенсивно, человеческие отношения так не развиваются. Она явно придёт в ужас и больше никогда не захочет иметь ничего общего, если сейчас увидит его настоящего. Он не может так неоправданно рисковать.       Он боится оказаться отвергнутым. Это так странно и смешно одновременно, ведь монстры не способны на страх перед добычей. Вершина пищевой цепи, полное осознание собственных сил после всех совершённых ошибок, полученный опыт постоянного выживания в опасной враждебной среде. И всё же Пьеро боялся так, как никогда, только из-за её решения.       Не то что бы его милая леди могла остаться среди злых и жестоких людей, но хотелось бы всё же, чтобы она согласилась уйти вместе добровольно. Они ведь были созданы друг для друга, не для того ли их свели вместе обстоятельства? Сама судьба взглянула благосклонно, дав чудовищу шанс на счастье, и чудовище не собиралось его упускать. Семья должна была принять выбор благосклонно, не препятствуя развитию отношений. Пьеро считал это дело решённым, убеждённый в том, что труппа войдёт в положение и сама убедится, насколько эта девушка безобидна и сама нуждается в защите.       Он не учёл один фактор — Арлекин редко когда поступал в соответствии с чужими желаниями и этот случай не стал исключением. Флирт, туманные намёки на тайны цирка, заложенные в светлую голову врождённым женским любопытством, поставили точку в отношении к ней Шута и Билетёра. Крыса, потенциально способная выведать то, о чём людям знать не положено, подлежала тихой утилизации в розовом шатре. Так всегда было, так должно было оставаться впредь. Планы, казавшиеся деревом с крепкими корнями, оказались с гнильцой у основания и уже безвозвратно сыпались в труху.

Ты холоднее мрамора, белее мела,

В твоих глазах застыла вечность смело

Не дышишь, не ответишь, не прогонишь прочь,

Моя немая королева в эту ночь

И пусть весь мир живых меня осудит строго,

Я нашёл свою любовь у смертного порога

В молчании твоём — покой и благодать,

Которую живым вовек не дать

      Пьеро не обладал достаточным красноречием, как члены его семьи, но упорство имел такое, что любой позавидовал бы. С учётом, что его психическое состояние оставалось нестабильным, а физическая сила превосходила таковую у остальных, сложно было давить на него без угрозы подорвать эту бомбу замедленного действия. Неодобрение высказывалось, но пока без попыток совершить нечто необдуманное и наверняка повлёкшее бы ещё больше проблем, чем уже имелось. Но опять же, Арлекин не имел к этому никакого отношения.       Трикстер, по началу воспринявший ситуацию как очередной способ сделать молчаливому монстру как можно больнее через удобный живой проводник, не то что бы изменил свой подход, но что-то в его глазах изменилось. Изначальное желание добиться взаимности назло, а потом сожрать девчонку на глазах жалкого изнеженного слабака, раздавленного новым предательством, стало понемногу терять смысл. Это и напрягало Арлекина больше всего, потому что чувств он не испытывал, предпочтя отринуть их ещё в детстве.       Удобно было отыгрывать эмоции на публику, оставаясь хладнокровным и сдержанным глубоко внутри, чтобы иметь способность трезво оценивать свои шансы на выживание. Залог существования всего его вида, который только подтвердил свою правильность несколько сотен лет назад, когда они вшестером оказались обмануты и пленены людьми.       Додумался ведь связаться с идиотом, довериться ему и позволить себе быть тем, кем не является. Не просто допустить мысль «может, мои заблуждались и иметь компанию не так уж плохо», а дать ей шанс воплотиться в жизнь. Охотиться вместе, делясь добычей, если другому не повезло. Спать вместе, греясь друг о друга в пещерах холодными дождливыми ночами. Сбиться в кучу с другими жизнью испытываемыми тварями лишь по той причине, что старший приятель завилял хвостом и захотел остаться с чужаками, загоревшись идеей создания стаи. Арлекину изначально претила эта мысль, заставляя чувствовать тревогу вместо ожидаемого чувства безопасности.       Какой идиот внушил этой собаке, что при большом поголовье проще выживать? Необходимость чаще рисковать, приносить больше еды, чтобы на всех хватало, и иметь больше шансов привлечь ненужное внимание навряд ли были показателями хорошей жизни. Однако, не смотря на все доводы разума и инстинктов, он всё же согласился, а значит стал не меньшим идиотом, чем Пьеро. Урок оказался равноценен уровню глупости поступка. Будь он одиночкой, не привязанным к группе наивных дураков и не считавшим их своей семьей, жил бы дольше, счастливее и без постоянных напоминаний в виде шрамов на шкуре.       И не было бы нужды становиться тем самым необходимым злом, чтобы спасти всех путём логичного принесения в жертву одного. Самого слабого, самого жалкого, самого… не его.       Коломбина отвергла его в пользу Пьеро еще до плена и Арлекин, хотя и принял это, сделал для себя простой вывод — нет смысла змее признаваться в чувствах овце, если та всё равно выберет волка в овечьей шкуре. Окончательно же эта стигма закрепилась после необходимого убийства, тяжесть вины за которое никто кроме него оказался взять не в силах. Зато с совместным поеданием ни у кого особых проблем не возникло, включая жалкую белую тварь, накормленную с лёгкой руки паука.       Последний до сих пор предпочитал лишь подбрасывать провокационные фразы, в которых было больше манипуляции, чем жертвенности, преподаваемой в формулировках. Не сложно оказалось разглядеть в светящихся фиолетовых радужках очевидное. В них не горело ничего, кроме желания выжить малой ценой, и желательно за счёт других. Вероятно, Коломбина всё-таки была дорога Шуту, но не настолько, чтобы сдохнуть в клетке голодной смертью. Перед лицом неминуемой гибели даже разумный хищник предпочитал закрыть глаза на мораль, выбрав свою жизнь вместо чужой. Очевидная тактика выживальщика, близкая к его собственной.       И всё бы ничего, но удобным оказалось обвинить его в том, что он монстр, когда всё уже было кончено.       Калиго скорбно стоял над обглоданными костями, наконец-то вернув себе силы для поглощения и использования теневых материй, которые теперь на манер волос и юбки развевал ветер. Единственный уцелевший синий глаз смотрел куда-то в себя, будто высчитывая, были ли у них какие-то другие варианты, пока левая глазница зияла пустотой. Араксис щёлкал суставами поломанных паучьих лап, откинувшись спиной на прутья клетки снаружи, и просто закрыл глаза. У него спустя долгие две недели непрерывного открытия ран на месте оторванных хелицер и педипальп в области шеи наметились первые признаки регенерации, и изматывающее кровотечение прекратилось. Корвус сложил за спиной перебитые крылья и вымученно выдохнул, взъерошив порядком обедневший перьевой покров. Его морда, напоминавшая ороговевший клюв птицы, полный острых зубов, была направлена к самому младшему члену стаи, на чешуе которого только начала подсыхать чужая кровь.       Они если и осуждали, то молча, и Арлекин, когда-то носивший имя Вирдис (родители имели поразительную оригинальность, назвав его по цвету чешуи), готов был это принять. А потом Сигил, тот самый Сигил, который чуть не сдох сутки назад от того количества ударов плетьми и палками, которыми его наградили надсмотрщики, посмел оскалить на него пасть.       Какая чудесная оказалась благодарность за спасение. Дружба рухнула не в одно мгновение, конечно, но младший монстр понял одну простую истину — её никогда и не было. За него цеплялись лишь от нежелания оставаться одному в мире, полном опасностей, а как только подвернулась возможность, сразу же кинули. Змея оказалась не так доброжелательна и открыта, как того хотелось собаке. Забавно, а он ведь так старался стать надёжным тылом, способным пособником в охоте и в целом… приятелем, которому можно доверить свою жизнь, и вот что получил в итоге.       Что ж, раз его всегда видели лишь подлой ядовитой тварью, значит, такова была судьба. Стоило подарить Сигилу желанный образ воплоти, показав, что змеи ещё и злопамятны. Жить рядом, ненавидя друг друга, вечно подначивая и издеваясь, доводя до бешенства одними лишь грамотно подброшенными фразами… Восхитительная все же поэзия. Собаке предстояло давиться этим ядом до самой смерти.

Я помню день, когда твой взгляд ещё горел,

Когда твой смех звенел и мир вокруг летел

Я был в толпе, невидимый, как тень,

И проклинал за светом ночи новый день

Я ждал, когда умолкнет сердца стук,

Когда из плена вырвешься ты жизненных мук

И вот свершилось — плач, цветы, сыра земля

Теперь ты, наконец, всецело лишь моя

      Но с её появлением в жизни цирка история будто бы повторялась вновь, закручиваясь в ту же спираль соперничества, в котором Арлекин уже не собирался уступать вне зависимости от результата. Принцип прежде всего требовал разбить Пьеро сердце в отместку и он спокойно двигался к достижению сей цели, с удовольствием отмечая, что девчонка ведётся на флирт. Оставалось дожать совсем немного и просто разорвать её на части в розовом шатре на глазах красного клоуна, который чисто физически не успеет обойти его в скорости. Кровь брызнет на полотнища, окрашивая привычным для этого места цветом, зальёт пол под ногами и обязательно попадёт на белую маску этого идиота.       О, Арлекин уже представляет, как сузятся зрачки, как забегают по тёплым влажным ошмёткам глаза, не в состоянии принять реальность. Руки задрожат, монстр схватится за голову, натягивая и выдирая белые пряди волос. Она мертва. Мертва. Её больше нет. Снова потеря, снова от рук того же существа. Вой перейдёт в рёв, когда он рванёт с места, на ходу перекидываясь в истинное обличье и целя всем арсеналом когтей и клыков в спокойно стоявшего трикстера, со вкусом обгладывающего тонкие пальцы. Вообще, Шут с Билетёром только спасибо бы сказали за такое одолжение, обезопасившее цирк на энное количество лет вперёд.       Однако что-то всё же пошло не так, когда он понял, что не сможет этого сделать. Люди не имели в организме токсичных субстанций, кроме ферментов и желудочного сока, который даже чешую не прожёг бы. И всё же девчонка отравила его чем-то своим жалким, человеческим, раз посмел по-настоящему наслаждаться её обществом. Ждать встреч в кафе, где она работала баристой, спонтанных пересечений на улице, когда раздавал листовки с Глупцами, а человечка шла домой со смены. Монстр всегда отличался умением врать окружающим, но впервые поймал себя на том, что осознанно лжёт себе же.       Спонтанное пересечение, да? Решил допустить ту же ошибку, встать на грабли, которые уже дважды ударили по морде. Редкостный мазохизм всё же.       Он дал заднюю, отмахиваясь от внимания девушки, настойчиво пытавшейся заглянуть ему в душу. Какое очаровательное создание, занимающееся абсолютно бесполезным делом. Не было у него души, а если бы и была, не пустил бы он туда того, кто может умереть от любого несчастного случая и так или иначе окончит свой жизненный путь через полвека. Поэтому и стал вести себя по хамски, демонстрируя, что так общается с каждой второй хоть сколько-то привлекательной леди. Что она не одна такая особенная на свете и единственное, чего он хотел от неё с самого начала, просто трахнуть назло Пьеро и сожрать.       Не отстала и, мало того, додумалась зажать хищника у стенки. Не побоялась ведь, что он на чистом инстинкте от загнанности в угол мог бы одним укусом отхватить ей голову. Выдала целую тираду о том, что он трус и слабак, не способный со всеми своими травмами принять, что его кто-то любит. И любит не за что-то, а просто так. Глупость какая, она всё же не меньшая идиотка, чем Пьеро… Но Арлекин не оттолкнул её, когда девчонка прижалась своими обветренными губами к его маске. Более того, живое папьемаше раздвинуло нарисованный зубастый рот, и монстр позволил себе единичную слабость отдаться моменту и ответить. Жарко целоваться во мраке зелёного шатра в любом случае можно было и без чувств.       Переспали буквально неделю спустя после сего одностороннего диалога, и это должно было окончательно убедить, что ничего особенного в ней нет. Человек как человек, он переспал не с одной женщиной за всё время, что цирк колесил по миру, поэтому сравнить было с чем. Однако нашлось в ней всё же что-то ядовитое, раз змея сама потянулась к этому яду, позволяя подсадить на него, как на чёртов наркотик. Тем более, что собака осталась за бортом, потерянно хлопая жёлтыми глазами после вежливого отказа девчонки, долго и мягко подбиравшей слова.       Арлекин тогда панибратски обхватил рукой её плечи и прижал к своему боку, скаля зубы в издевательской ухмылке, прежде чем увести, даже не дав закончить. Его опасная, дорогая миледи возмущалась по пути, пихая кулаком в грудь и причитая, что так делать неправильно по отношению к чужим чувствам. В итоге, правда, сдалась под давлением его непреодолимой харизмы и короткого поцелуя в уголок губ с обещанием «извиниться как следует» за такой поступок в более приватной обстановке.

Ты холоднее мрамора, белее мела,

В твоих глазах застыла вечность смело

Не дышишь, не ответишь, не прогонишь прочь,

Моя немая королева в эту ночь

И пусть весь мир живых меня осудит строго,

Я нашел свою любовь у смертного порога

В молчании твоем — покой и благодать,

Которую живым вовек не дать

***

      На людях Пьеро не посмел сорваться и смотрел им вслед, сжимая кулаки. Каких же усилий ему стоило не порвать молодого монстра на лоскуты здесь же за то, что посмел снова испортить ему жизнь. На этот раз даже не со смертью возлюбленной, а от того, что явно что-то сделал с его милой леди. Ведь не могла она предпочесть его искренним чувствам игру Арлекина?..       Он дал ей время, дал целую уйму шансов передумать и принять правильное решение. В конце концов, люди были немного глупее существ, живущих и скрывающихся во враждебном мире не первую сотню лет. Им не доставало опыта и навыков, красный клоун мог это понять и принять. Он в целом мог со многим смириться, кроме того, что она выбрала не его.       Кровь капала с пальцев на землю, превращаясь в тёмные пятна, несущие железом за много метров для любого носа, обладающего чуть лучшим обонянием, чем человеческое. Пьеро правда не хотел прибегать к этому, но так его милая леди останется только с ним, его и ничьей больше.       Когти касаются влажной бледной щеки, проведя дорожку от виска к уголку нежных губ. Влажные ресницы слиплись и опустились, но веки остались умиротворённо расслабленными. Она была так очаровательна не смотря на то, что её тело стало терять привычную для себя температуру. Маленькая ладонь безвольно лежала в его большой руке. Поцелуй остался без ответа и жёлтый язык лишь несколько раз скользнул по пересыхающей слизистой до самого пищевода, не добившись даже рвотного рефлекса.       Люди были слабее, хрупче и никогда не обладали такими выдающимися способностями, как ускоренная регенерация. И именно из-за этой скользкой твари, имевшей честь века назад называться его другом, почти братом, близким настолько, чтобы делить между собой добычу, Пьеро пришлось убедиться в этом очевидном факте на собственном примере.       Беловолосый монстр не мог знать, насколько искренны чувства трикстера. Честно говоря, он вообще в них не верил, ведь Арлекин всегда отличался излишней, почти параноидальной подозрительностью и никогда не показывал своих настоящих эмоций. Вернее, то время, когда он показывал некие их зачатки, осталось так далеко, что напрашивался вопрос — а был ли змей настоящим собой хоть когда-то? Не скрываясь за масками и вечной игрой на публику.       Он убил Коломбину и ничем не показал своего сожаления к этому поступку. Такое тотальное безразличие, будто не её кровь застыла на клыках и не его щупальца рвали на части сопротивляющееся до последнего тело. Вирдис… нет, это имя погибло вместе с тем, кого он считал братом. Арлекин даже не дрогнул от полного мучений предсмертного крика, будто то было платой за отвергнутые чувства. Его настолько сильно задел отказ, что он решил использовать убийство в качестве отмщения за свою пострадавшую гордыню.       Именно тогда в груди и вспыхнул огонёк не столько ненависти, сколько презрения, пока Шут настойчиво втаптывал нежное мясо ему в пасть, заручившись поддержкой Доктора. В этих двоих, знавших девушку гораздо меньше и куда менее близких к ней, чем остальные, сочувствия было во сто крат больше.

Лунный свет скользит по шелку платья твоего,

Я поправляю локон мне не страшно ничего

Нет ревности, нет ссор, нет глупых, лишних слов,

Лишь совершенство форм под бархатный покров

Я расскажу тебе, как одинок мой путь,

Как я устал от тех, в чьей дышит ложью грудь

А ты поймёшь Ты слушать вечно будешь,

И никогда, о нет, меня ты не осудишь

      Сейчас Пьеро держал в руках окровавленное, только переставшее биться сердце возлюбленной и смотрел на застывшего у входа в красный шатёр трикстера. Взгляд зелёных глаз медленно прошёлся по заляпаной багрянцем сцене, задержался на трупе и остановился на беловолосом монстре. Рука, придерживающая полог, опустилась. Прозвучал короткий хлопок ткани и вновь наступила тишина, нарушаемая только звуком капель, разбивающихся о лужу крови под чёрными сапогами. Пожалуй, в этот раз его беспечная издевательская маска впервые не просто треснула, а слетела напрочь.       Мог ли он любить его милую леди по настоящему? Навряд ли. Он вообще любить не умел по определению, потому что был змеей, лишенной хоть чего-то высокоморального.       — Что ты сделал, — ровно поинтересовался Арлекин, хотя вопроса в его словах определённо не было, да и в голосе проскользнуло что-то похожее на шорох осыпающихся камней. Он контролировал свои реакции до последнего, вкладывая в интонацию привычную брезгливую скуку, но глаза выдали. Зелень в чёрных провалах сузилась до размеров булавочных головок.       — Спас её от тебя, — спокойно ответил Пьеро, отвернувшись от него. Всё внимание было приковано к собственным рукам, будто они держали нечто настолько дорогое, что нельзя было описать словами. Сердце ещё сокращалось остаточными судорогами агонии, было таким тёплым, влажным и живым.       Повисла пауза, короткая, но будто бы тянущаяся целую вечность. Красный клоун прижал мышцу к щеке, потёрся об неё, словно кошка о руку хозяина, и прильнул губами. Соль обожгла рецепторы, ощущаясь слаще любого испробованного десерта. Язык медленно скользнул по не таким уж и нарисованным губам разошедшейся маски, собирая кровь с какой-то садисткой нотой по отношению к наблюдающему за этим Арлекину. Он продолжил, и голос его стал приобретать всё более эмоциональный и менее уравновешенный оттенок:       — Она сказала мне «нет». Подбирала слова, мялась и хотела остаться друзьями. Даже сейчас, глядя мне в глаза, жалея меня… она выбрала тебя. Ты слышишь? Это не я убил, Арлекин. Это ты. Своими шутками. Своими прикосновениями. Ты — гниль.       Обвинение, построенное на жалкой необходимости переложить вину за содеянное, когда начал понимать, что собственными руками убил свою милую леди. Эгоистичный ублюдок не смог признать открыто склонность к больной, способной на радикализм ревности, заставляющей буквально поглощать объект воздыхания.       — Боже, какой пафос. Я же говорил тебе, Пьеро. Я говорил всем. Чувства — это болезнь, которая заканчивается вот этим, — практически выплюнул трикстер, обходя его по дуге и останавливаясь рядом с телом, насильно заставляя себя смотреть на дыру в груди. Потом перевёл взгляд на алый комок в руках беловолосого монстра. — Отдай мне это.       — Нет. Она — моя. Моя жертва. Моя боль. Моя любовь. И её сердце останется со мной, а не с тем, кто собирался влюбить её в себя, трахнуть, втоптать чувства в грязь и сожрать у меня на глазах. Я не идиот, я прекрасно знаю, чего ты добивался, — ощерился тот, перехватив и сжав тёплую плоть одной рукой до мерзкого чавкающего звука. — С первым ты справился, но остальное уже не случится. Я позаботился о том, чтобы моя леди не сделала ошибку, выбрав тебя снова.       — А, так вот как оно теперь называется. Она выбрала меня, когда я оттолкнул её. Ты убил её, когда она хотела тебя просто отпустить. Настоящая драма, недостойная нашего скромного шапито, — ответно оскалил клыки Арлекин. — Когда она сказала мне, что останется, я рассмеялся ей в лицо. Такая наивная дура, в самом деле. Откровения, вдохновлённые слезливыми романтическими сериалами, как у девственницы в разгар первой влюбленности. Я ведь правда вначале собирался лишь использовать её против тебя, но в итоге ушёл, чтобы подумать и решить, стоит ли лезть в это болото снова. Или лучше всё же убить, чтобы спасти себя от необходимости вообще задаваться такими вопросами. А ты сделал этот выбор за меня.       Младший монстр сокращает расстояние быстро и текуче, с плавностью хищника перед нападением. Истинное обличье уже во всю рвётся наружу, проступая пока что лишь удлинившимися острыми тенями, бегущими по колыхающемуся алому брезенту.       Он сказал не так много лишнего, тем не менее, не предназначенного не то что для ушей этого выродка, но вообще хоть для кого-либо. Злился на себя, что показал своё реальное отношение к ситуации, а остановиться уже просто не мог. Бешенство бежало по сосудам вместо крови, разрывая изнутри от желания вцепиться когтями в чужую морду. Тем не менее, оставаясь собой, монстр не стал бить первым физически. Он ударил словами.       — Люди, знаешь ли, умеют забираться под кожу не хуже паразитов. Она заставила меня чувствовать, а я счёл необходимым открыть ей глаза, чтобы знала, с кем имеет дело. Впрочем, молодец, Сигил! Ты прекрасно показал ей всё и без моего участия, перестав ползать перед ней, как собака на брюхе, едва она ясно дала понять, что ничего тебе не светит, — шипя прямо в лицо, чувственно и мерзко, как раньше. — Поздравляю, ты позаботился только об одном — останки того, кого ты якобы любил, снова сгниют в земле. И если твой расколотый разум до сих пор убеждён, что от этого она останется твоей, спешу разочаровать. Её долго и со вкусом будут жрать трупные черви. Моя опасная дорогая миледи символично останется ничьей, также как и Коломбина, которую я убил, чтобы спасти остальных от голодной смерти. В первую очередь тебя, ослабленного и не дожившего бы даже до утра. Не смог смотреть, как умирает мой друг, поэтому из вас двоих выбрал тебя. Я сделал неправильный выбор, изначально посчитав тебя другом. Я должен был дать тебе сдохнуть.       Пьеро вздрогнул так, будто его ударили, но не отшатнулся. Янтарь в глазах сузился до точек, пока взгляд с маски Арлекина скользнул на сердце. В голове защёлкали какие-то шестерёнки, на деле оказавшиеся отдающим в висках пульсом.       Оно больше не билось. Оно было влажным, но не билось и с каждым прошедшим мгновением остывало до комнатной температуры, как обычный кусок мяса. Он убил её сам и никакого возврата нет. Нет и никакой настоящей причины для этого. Просто прихоть, просто нежелание, чтобы досталась другому. Но признать это вслух он никогда себе не позволит, потому и срывается:       — Не смей читать мне нотации о чувствах. Ты, который считал их слабостью, ты, который убил Коломбину, чтобы «спасти» нас. Спасибо, Вирдис, я выжил! И теперь я такой же, как ты — я убиваю тех, кто мне дорог, потому что просто не вижу для себя другого выхода.       Повисает тишина. Оба смотрят друг на друга по-волчьи в течение пары мгновений. Маска Пьеро падает первой, просто соскальзывая с вытягивающейся узкой морды. Колпак он стягивает сам, освобождая место для роста трёх рогов. Одежда и тонкая белая кожа трещат, расходятся всё больше и больше, высвобождая пучки короткой серой шерсти, пока не лопаются. Хрустящая перестраивающимися костями туша зверя выбирается из висящих на ней лоскутов, просто стряхивая их на арену, и срывается с места, снося шесты палатки, целясь в горло Арлекина.       Арлекин встречает его ударом. На оборот он тратит куда меньше времени, потому что делает это не постепенно, а сразу. Это гораздо больнее, но злость прекрасно притупляет любые физические ощущения. Оболочку для мимикрии разрывает изнутри на мелкие ошметки. Огромный змеиный хвост, ставший заменой ногам, сметает зрительские скамьи, словно мелкий мусор. Две пары рук расходятся в стороны, блестя в тусклых отблесках света острыми когтями. Щупальца, вырвавшиеся из спины, хлещут по воздуху с характерными щелчками, как хлысты. Маску он снимает и небрежно кидает в сторону зрительских рядов, обнажая растянувшуюся до ушей пасть, ставшую неотъемлемой частью костяной морды.       Они сталкиваются с такой силой, что арена под совместным весом двух чудовищ ощутимо проседает. Не смотря на большие размеры и ограниченность пространства, оба двигаются настолько выверено и быстро, что ни о какой неуклюжести нет и мысли. Когти рвут в клочья, клыки впиваются в бока намертво, выпуская из хватки только с выдранными кусками мяса напополам с чешуёй или шерстью. Щупальца оставляют рассечённые раны и дёргаются в агонизирующих судорогах, когда Пьеро умудряется всё же поймать в движении несколько скользких гадов.       Монстры мечутся по шатру, заливая землю смешавшейся кровью, разрывая тишину рычанием, шипением, треском костей и звуками лопающейся плоти. Хвосты хаотично бьют по брезенту, заставляя его хлопать и наверняка привлекать лишнее внимание снаружи. Шатёр буквально ходит ходуном, а им обоим так мало до этого дела. Глаза стелит кровавая пелена, а в голове пульсирует лишь одна мысль — убить противника.       Влетевшего внутрь Шута они просто не замечают, и тот едва успевает отскочить в сторону, чтобы не быть сметённым этой неуправляемой стихией. Монстр витьевато ругается на португальском, напрасно пытаясь вразумить их словами, достучаться, что идиоты сейчас бьются насмерть и демаскируют всю труппу из-за — вдуматься только — человека. Маска искажается в сдерживаемой ярости, ровная спина с идеальной осанкой идёт буграми от удерживаемых внутри паучьих конечностей. Но арахна достаточно контролирует себя, чтобы не допустить перекида в истинный облик от испытываемых эмоций. Оскаленная улыбка, не сходящая с живого папьемаше даже в гневе, становится лишь более натянутой и острой.       — Бил, разберись с проблемой. Я решу, что делать с ними уже после того, как успокоятся. Обычной выволочкой ни Пьеро, ни Арлекин в этот раз точно не отделаются, — короткое распоряжение даже без оглядки через плечо. Он прекрасно чувствует присутствие самого старшего из них у себя за спиной и чуть сильнее сжимает пальцы в замок.       — Резонно. Час в зазеркалье остудит их пыл и даст время подумать над своим поведением, — поправив манжеты фрака, соглашается Билетёр.       Маленький срок заточения прекрасно компенсируется растянутостью времени по ту сторону отражений. Бесконечные зеркальные коридоры вызывают головные боли, рябь в глазах и давят на психику. Редко кто оказывается в состоянии продержаться там больше нескольких часов, а пребывание в течение суток и более гарантированно приводит к сумасшествию. Исключая, разве что, порождения этих мест, способные менять конфигурацию пространства и подстраивать её под себя.       Относясь к существам такого плана, теневой демон зазеркалья не прилагает каких-то особых усилий — его сила заключается не в физической составляющей. Он достаёт из внутреннего кармана старое зеркало в медной оправе и ловит отражения чудовищ одним экономным движением руки. Границы предмета размываются, заставляя воздух вокруг серебриться, расходиться кругами, как водная гладь под капелью. Вырвашиеся изнутри руки, сотканные из тьмы и густого чёрного тумана, скручивают ошалевший молодняк в бараний рог и рывком утягивают за собой, не ощущая веса. В палатке вновь наступает оглушающая напряжённая тишина.       — Ссора из-за еды, какая звенящая пошлость… — качает головой Билетёр, недолго глядя в зеркало, прежде чем его убрать. Внутри под определённым углом всё ещё мелькают яростные бьющиеся тени в пустоте отражений, которых отсекает друг от друга само пространство. Основная проблема решена, всё остальное становится лишь вопросом времени.       — Пьеро и Арлекин превзошли сами себя на этот раз. Множественные переломы, внутренние кровотечения, оторванные конечности. Боюсь, одной физиологической регенерацией не обойдётся, — задумчиво произнёс Доктор, явившийся только к окончанию действа и разглядывающий общий погром сквозь бирюзовые линзы своей маски. — Поставьте меня в известность, когда истечёт срок их заключения. Я подготовлю операционную и займусь ранами.       Никто из присутствующих не ответил. Оба ответственных за логистику цирка монстра подсчитывали убытки и оценивали перспективу временной отмены представлений с полным осознанием того, как урежется и без того непостоянная прибыль. Шут прижал руку к верхней части маски, думая также и о том, что ему делать с клоунами, умудрившимися одновременно привязаться к одному человеку. Проблема с женщиной решилась сама собой, конечно, но вот во что это могло вылиться в длительной перспективе в отношениях между этими двумя, только предстояло узнать.       Доктор в это время, не избегая чёрной работы, спокойно собирал ошмётки плоти с пучками серой шерсти и слоями изумрудной чешуи, особое внимание уделяя обрывкам арлекиновских шупалец. Часть ещё можно было пришить обратно, если хорошо позаботиться о ювелирно срезанных ампутированных сегментах. Таковых было немного, потому что Пьеро предпочитал отрывать их зубами, но аутотрансплантантами он всё-таки предпочитал зазря не разбрасываться. Когда же внимание монстра коснулось трупа, голова сама собой по-птичьи склонилась набок. Линзы на миг окрасились в алый, сразу же вернувшись к нормальному цвету.       — Занятная рана, — он кивнул на тело, оставшееся на полу разорванной палатки. — Мне пригодилось бы человеческое тело для опытов, однако сегодня секционный стол останется пуст, я полагаю. Потенциальный вред патологоанатому превышает пользу от вскрытия…       — Резать не вздумай, просто убери это отсюда, — перебил Шут с нажимом, глядя Доктору в глаза в течение нескольких секунд. Дождавшись медленного кивка, он развернулся и вышел прочь, скрывшись за пологом.       Билетёр занялся наведением порядка, отдав Глупцам распоряжения по поводу уборки. Марионетки в однотипных бело-розовых костюмах зашевелились, покорно принявшись отдраивать арену и вытаскивать перевёрнутые скамьи на улицу. Большая часть шестов требовала замены, поэтому шатёр временно сложили на период «обновления». Порванный в нескольких местах брезент тоже стянули, чтобы прикрепить заплатки и зашить, хотя в идеале стоило задуматься о покупке нового.       Доктор молчаливо удалился в сторону бирюзовой палатки, забрав с собой весь компромат на их нечеловеческое происхождение, включая тело. Слово он всё-таки сдержит, не став препарировать. Предосторожность, как ни крути, превалирует над желанием сделать по своему. Поэтому первоначальной задачей вновь становится оказание помощи непривычно тихим потрёпанным монстрам, когда те достаточно натыкаются мордами в зеркала мира Билетёра и успокоятся.       С тех пор они вообще перестали сколько либо контактировать. Арлекин больше не провоцировал Пьеро полными яда словами. Пьеро больше не кидал в Арлекина метательные ножи. Со смертью девушки ушёл весь запал старого конфликта и оба сходили теперь с ума от тоски по своему. Шут недоумевал и злился, как много проблем оказалось от существа, которое уже даже не дышало в этом мире. Доктор обещал привести клоунов в чувства, занявшись изучением действия антидепрессантов в особенно скором режиме. Билетёр просто молча смотрел в отражение одного из зеркал синей палатки. Как всё-таки жестоко работала система зазеркалья, сохраняя и воспроизводя лишь самые яркие воспоминания тех, кто в них смотрел. Смерть Коломбины, личная трагедия каждого, сгоревший цирк… Что ж, теперь этот список дополнился ещё одним событием. Жаль, что он, даже будучи демоном зазеркалья, не мог стереть это ни из памяти зеркал, ни из памяти членов труппы. Иначе им жилось бы слишком просто.

Ты холоднее мрамора, белее мела,

В твоих глазах застыла вечность смело

Не дышишь, не ответишь, не прогонишь прочь,

Моя немая королева в эту ночь

И пусть весь мир живых меня осудит строго,

Я нашел свою любовь у смертного порога

В молчании твоем — покой и благодать,

Которую живым не суждено понять.