Вегетация

В одном Сатору Годжо был уверен наверняка – нельзя заставить любить кого-то насильно. Поэтому, когда Мегуми впервые поперхнулся цветами, Сатору изрёк искреннее: – Пиздец. Мегуми хмыкнул, рассматривая непонятные, глянцевые листья с вкраплениями его собственной крови. – Обидно, конечно, вот так растишь ребёнка, а он берёт и... эх, – Сатору только и махнул рукой. Мегуми его не слушал. Он прислушивался к себе. К своему сердцебиению. И к непрошеной, бестолковой любви добавилась отравляющая ненависть к самому себе. Мегуми пишет дяде: «Привет. Кажется, я умираю.» И получил в ответ короткое: «Поздравляю.» Хотя это ещё можно было легко интерпретировать, как "похуй". Ну, похуй, так похуй. Он навязываться не собирается. Нельзя заставить кого-то любить себя, но если ты влюблён безответно – изволь сдохнуть. И он уже сам себя похоронил задолго до того, как в его внутренностях расцвёл губительный цветок. Наоя написал ему. «Глупостями не занимайся. Возьми и забудь про всё, что ты там себе напридумывал.» Мегуми ответил: «Пошёл ты, дядя.» Сатору же такое терпеть не станет. Он сразу предупреждает Наою, что сын ему дорог и человека дороже просто не существует. «Либо ты, каким-то хуем, возьмёшь и станешь взаимным, либо я тебя убью. Одно из двух. Выбирай.» «Мегуми тебя не простит.» «Зато он будет жив, мне этого достаточно.» Наоя читает это и злится. Злится, потому что ему придётся распрощаться с жизнью из-за какого-то мальчишки, который не умеет владеть своими эмоциями и чувствами. Годжо не прикалывается, он, действительно, способен его убить и он это сделает. Стать для Мегуми "взаимным" он даже не рассматривает. Это невозможно. * На задании Мегуми становится плохо. Нобара проницательная, догадливая, быстро смекает: – Как так вышло, что ТЫ оказался в такой ситуации? Я понимаю – Итадори, там, ну, себя могу представить на твоём месте. Мы ж люди специфические. Но ТЫ? Нет, я не понимаю... Нобаре казалось, что Мегуми невозможно не любить. Или что сам Мегуми не способен испытывать глубокую привязанность к кому-то. В итоге она вынуждена наблюдать, как белокипенные пальцы Фушигуро стирают кровь с бледных губ, размазывают по лицу и те, подсыхая, оставляют сангиновые разводы. – Юджи не говори. Сначала ей хочется возразить, в итоге Кугисаки сдерживается, отвечает: – Это не моё дело, не скажу уж. Ей не хочется прощаться с товарищем. Не таким образом. Самая бездарная, бессмысленная гибель. Ты увядаешь, становясь удобрением для растущего в теле цветка и избавиться от него можно либо став "взаимным", либо убить того, кто стал причиной возникновения этого недуга. Жизнь за жизнь, так сказать. Это справедливо. – Но что ты собираешься делать? – ей важно знать, ей нужна определённость, дабы понимать, к чему готовится. – Ничего. Бездействие – это тоже действие. В этом случае – да. Он выбирает не себя. И Нобара кивает, смиряясь с его выбором. * – Слушай, я тебя не виню, – у Сатору фальшивая улыбка и нездоровый блеск в перламутровых глазах. – Ничего личного. Наоя смотрит на него вкрадчиво, обходит вокруг, касается его руки, заглядывает лукавым змеем через плечо и говорит льстиво, заискивающе: – Нет, что ты, конечно, я виноват, что твой сопляк мной очаровался. Поверь, если бы можно было помереть от любви к себе, я бы помер. Сатору ловит его запястье, притягивает к себе, заглядывает в хитрые, хищные глаза с выразительным разрезом, тянущимся к вискам и понимает, что добро пропадёт зазря, но убить его надобно, чтобы Мегуми мог жить. – Не поверишь, но твои слова нисколечко меня не удивили, Наоя. Они оба были убеждены в своей исключительности. Вот только, исключительность Наои имела сроки годности и Сатору просто сделает ему дружеское одолжение. – Ну, долго ты будешь тянуть? Сделай это, Годжо, тебе же хочется. Наоя говорил так, будто Сатору вовсе не убивать его пришёл. – Жаль только, что Мегуми не оценит твоего поступка, – вздохнул Дзэнин с деланным сочувствием. – Молодёжь нынче такая неблагодарная. Сатору сжал его руку до синяка, отчего Наоя только шире улыбнулся и придвинулся к нему поближе, наклонил голову. Ему хотелось, чтобы Годжо напоследок жалел и осуждал себя за выбор не в его пользу. – Закройся уже, я буду счастлив избавиться от твоего извечного пиздежа. – Что-то я в этом сомневаюсь, – протянул Дзэнин и был прав. Потому что Годжо Сатору так и не решился обменять его жизнь, на жизнь сына. * Присутствие Наои в колледже напрягало. Нобара знала и смотрела на него так, будто он нанёс ей личную обиду. Тот часто засиживался в комнате Мегуми, доставал его своими наставлениями, отчитывал, как маленького и глупо хихикал, когда Фушигуро включал нечто напоминающее ему его отца и оказывался прижат всем телом к стене. – Ты, оказывается, такой горячий, Мегуми, как жаль, что "увядаешь". Фушигуро одаривал его поцелуями с привкусом собственной крови. Наоя был не из тех, кто создан для любви. Им можно было несерьёзно увлечься, не более. Но Мегуми пошёл дальше. И когда дядя сказал ему очень строго: – Брось ты эти глупости. Мегуми почувствовал, как в нём родился его отказ. Губительный цветок нашёл благодатную почву для невзаимности и постелился в его теле, пустив корни в мягких внутренностях. – Знаешь, мне часто говорят, что я допустил ошибку, – Мегуми не злится на него, не ненавидит и не требует взаимности. – И не хотят признавать того, это было моё осознанное решение. И Наоя понимал, о чём тот говорил. Понимал, потому что сам пошёл через это. Захлёбываясь в слезах и крови, льющейся из глотки, он цеплялся за Годжо, сделав свой выбор. Выбирая не кого-то, а себя самого. Потому что умирать за какие-то там чувства бесславно, оттого и страшно вдвойне. – Я... я не хочу умирать. Я хочу жить! И Годжо его услышал. Мегуми заслуживал того, чтобы быть взаимным и быть с кем-то, кто был бы его достоин. Наоя – это не про постоянство. Это яркий всполох, временная эмоция. Мегуми – это стабильность, осознанность и щенячья преданность своему выбору. Наоя ненавидит Мегуми за правильность. Ему хочется, чтобы Мегуми отстал, презирал, отрёкся, жил дальше, потому что он – это всё, что осталось его отца. Наоя хочет уйти, но Фушигуро не даёт, удерживает, говорит: – Ты так просто возьмёшь и оставишь меня, дядя? И Наоя льнёт к нему, целует, проникает языком в его рот, чувствует, что от Мегуми сладко пахнет жасмином. Наоя любил Тоджи, но оказался невзаимен. Система работает так: либо добиваешься, либо отрекаешься, либо вместо тебя должен умереть тот, кого ты любишь. Целых три пути. Умирать Дзэнин не хотел. Разлюбить не мог. Пытался, но не мог. Возможно, плохо пытался и надо было проявить больше усилий. Но... В итоге он наныл Годжо и тот, выслушав его, пошёл и исполнил его волю, подарив шанс на жизнь. Кто ж знал, что годы спустя, карма вернётся к нему таким жестоким образом. И снова, Наоя хотел выбрать себя. Но это было невозможно, потому что Годжо выбрал бы за него. Он не позволит сыну умереть, поэтому у него есть время только убедить себя, что он способен полюбить Мегуми также сильно, как любил его отца. Который поплатился за то, что отверг его... Мегуми валит его на циновку, Одежда летет куда-то в сторону. Он прикасается к Мегуми и кожа у него белая, будто не знавшая солнца. Такого правильного, красивого оттенка. Какая досада, такой молодой... Наое даже жаль, что такому экземпляру с редкой техникой суждено взять и... это самое. Как-то даже нечестно. – Почему? Наоя злится. – Ну, чего? – Фушигуро нависает сверху, щурится. – А то ты не понимаешь! Мегуми игнорирует, он оставляет на коже цепочку поцелуев, готовит его слишком заботливо, слишком бережно, думая лишь о том, как бы не сделать больно. – Ты просто хочешь, чтобы я чувствовал свою вину, да? Но этому не бывать. Но Мегуми просто хочется, чтобы Наое было с ним хорошо. И, если повезёт, они станут взаимными. А если нет, то Мегуми хотя бы насладится тем, что он способен дать ему добровольно. Наое хотелось бы, чтобы Мегуми просто получил то, что хотел и отъебался. Чтобы заинтересованность сошла на "нет" и чувства поутихли. Тогда, быть может, губительный цветок перестанет цвести в его теле и они оба будут жить. Наоя дарит себя, преподносит в красивой оболочке совершенно ублюдскую сущность. Он ничем не готов жертвовать ради других и, казалось бы, на искренность не способен. Как он тогда смог докатиться до цветочного недуга, он и сам не знал. Это просто случилось, не спросив у него разрешения. Просто сердце, у которого есть стандартная функция – гонять туда-сюда кровь, стало биться чаще, быстрее при мысли о Тоджи, при взгляде, случайном прикосновении. Тогда-то он понял, что вляпался. И заставлял себя не любить, но цветочный недуг умнее, сильнее его. Раздрал, раздирал слизистую и когда он уже был близок к финалу, он, вместо того, чтобы умолять и просить любить его взаимно, пошёл ныть и требовать у Годжо взять на себя убийство старшего Фушигуро. Возможно, эта правда убедила бы Мегуми от него отвернуться. Обманутый циничным образом мальчишка убедился бы, что связался с настоящим мизантропом, разочаровался и возненавидел бы?.. И когда Мегуми наполняет его собой, он стремиться наполнить его "правдой", дабы вызвать реакцию, отвращение, ярость. – Знаешь, я нашёл лучшее время поведать тебе кое-что... Мегуми тогда устало подумал, что надо было засадить ему в рот, дабы дядя не портил ему смерть своим нескончаемым пиздежём, но, ладно уж, сделает ему одолжение и выслушает его исповедь. – Твой отец помер, потому что я его любил. Невзаимно, как ты понял. Между собой и им, я выбрал не его. Мегуми усмехнулся и ответил: – Очень на тебя похоже. Это всё? Наоя округлил глаза: – Ты оглох? Или мне повторить? Возможно, твой зумерский мозг не способен усваивать больше двух слов? Мегуми заткнул его рот своим и двигался в нём сначала плавно и аккуратно, постепенно наращивая темп, сцеловывая стоны и каждый раз, отстраняясь, задавал один и тот же надоевший вопрос: – Тебе не больно? Как будто это, блять, важно. Наоя знал, что это будет большая потеря и для него тоже. Этот неприкаянный, извечно обеспокоенный мальчишка, пытающийся позаботиться обо всех своих близких. Даже тех, кто заботы его не достоин. Наоя цепляется за его плечи, трётся лицом о ключие волосы, смотрит тем самым хищным, наблюдательным взглядом, как может смотреть притаившаяся лисица, наблюдающая за зайцем, только и ждёт момента, дабы вонзить в тёплое мясо острые, как бритва, клыки. Наоя одевается, разглаживает складки на одежде, не оглядывается на Мегуми. – Если... – он замирает в дверях, всё ещё не оборачивается. – Если ты, чёртов щенок, сгинешь, то я... наверное... тоже. И уходит. Дело двое не в том, убьёт ли его Годжо. А, в том, что карма нагнала его и жить уже даже и не охота.