Нарнийская корона

Воздух удушающе пах железом и мёдом. Странное сочетание — кровь и цветущий дикий клевер, который разрослись у подножия Рваного утёса, будто сама земля пыталась затянуть раны битвы. Закатное солнце пробивалось сквозь кроны вековых дубов, и его лучи ложились на траву длинными золотыми полосами, похожими на пальцы великана, медленно разжимающего хватку уходящего дня. Сьюзен стояла на коленях в этой траве, и колени её промокли от росы, хотя вечер только начинал обретать свою власть над миром. Она не помнила, когда успела опуститься. Кажется, в тот момент, когда последний тельмарский солдат бросил меч и поднял руки, а она — она просто перестала чувствовать собственные ноги. Лук всё ещё был в её руках, тетива ослаблена, но пальцы отказывались разжиматься, будто приросли к дереву. Она смотрела на свои руки и видела кровь. Не свою. Чужую. Кровь воинов Мираза? Кровь его солдат? Она не знала. Она вообще перестала понимать, где заканчивается война и начинается она сама. — Сьюзен. Голос Люси прозвучал откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды. Девочка стояла рядом, её платье было разорвано у подола, а щека перемазана сажей и слезами, но глаза — эти огромные, сияющие глаза — смотрели на старшую сестру с такой любовью и тревогой, что Сьюзен на мгновение забыла, как дышать. К счастью, все в норме, все получилось. — Сью, ты в порядке? Сьюзен хотела сказать «да», но слова застряли в горле комом. Она лишь кивнула, чувствуя, как дрожит её подбородок. Люси присела рядом на корточки и положила свою маленькую ладошку поверх её руки, всё ещё сжимающей лук. — Всё кончилось, — прошептала Люси. — Слышишь? Мы победили. Победили. Сьюзен повернула голову и окинула взглядом поле. Тельмарские знамёна валялись в грязи, изодранные и поруганные. Нарнийские воины — кентавры, фавны, говорящие звери — обходили раненых, и в воздухе смешивались стоны и тихие песни, которые пели, чтобы утешить умирающих. А в центре всего этого, на небольшом возвышении, стоял он. Аслан. Золотая грива льва сияла так ярко, что на неё почти больно было смотреть, но Сьюзен не могла отвести взгляд. Он был огромен — больше, чем она помнила. Или она просто стала меньше? Или война уменьшила её, сделав хрупкой и пустой? Лев медленно обходил поле, и каждый его шаг отдавался в груди Сьюзен тягучим, глухим стуком, будто кто-то бил в колокол у неё внутри. — Нам нужно подойти к нему, — сказал подошедший Эдмунд. Он выглядел уставшим — темнота под глазами, осунувшееся лицо, ссадина на скуле, которую он даже не заметил — но взгляд оставался острым, как лезвие. Эдмунд всегда был таким. Даже когда мир рушился, он сохранял ясность ума. — Аслан хочет поговорить с нами, — добавил он, и в его голосе послышались странные нотки. Что-то между тревогой и предчувствием. — Я видел, как он смотрел на нас. Это не просто «поздравляю с победой». Сьюзен наконец разжала пальцы. Лук упал в траву с мягким шорохом, и она почувствовала, как кровь приливает к онемевшим, перетруждённым рукам, вызывая покалывание. Она поднялась, опираясь подставленное на плечо Люси, и огляделась в поисках Питера. Старший брат стоял в двадцати шагах от них. Он смотрел на тельмарских солдат, которые сдавались нарнийцам, и в его лице читалась странная смесь гордости и усталости. Как после всех боев, в которых он всегда был победителем. Меч Эдмунда всё ещё был в его руке, остриё упиралось в землю, а рукоять он сжимал так крепко, что костяшки побелели. Он походил на статую — на памятник самому себе из прошлого, из тех времён, когда он был Верховным Королём, а не просто мальчиком из Лондона, который слишком рано научился убивать. — Питер, — окликнула его Сьюзен. Он обернулся. Взгляд его был рассеянным, но когда он увидел сестру, в нём зажглась искра привычной заботы. — Ты как? — спросил он, подходя. Его голос звучал хрипло — он кричал всю битву, отдавая приказы. Координировал свои многочисленные отряды. — Жива, — ответила Сьюзен с долей шутки. Юмор ей всегда помогал в подобных случаях. — А ты? — Жив, — усмехнулся он, отзеркалив ее слова, но улыбка вышла кривой. — Хотя Мираз едва не... — Я знаю, — перебила она, не желая слушать о плохом, когда все уже миновало. — Я видела. Мы все видели. Питер хотел что-то ответить, но в этот момент Аслан поднял голову и посмотрел прямо на них. Четверо Пэвенси замерли одновременно, будто повинуясь невидимой команде. Взгляд льва был как удар колокола — пронзительный, всепроникающий, не оставляющий места для лжи. Он смотрел на них не как на детей, не как на воинов. — Идите ко мне, — сказал Аслан, и голос его разнёсся над полем, хотя он не повысил его. Он просто звучал внутри каждого, минуя уши, касаясь прямо сердца. Они пошли. Четверо — старший брат, сжимающий меч; младший, чьи глаза видели больше, чем уста говорили; маленькая сестра, которая никогда не переставала верить, чем неоднократно их вытаскивала; и Сьюзен, которая шла последней и чувствовала, что каждый шаг отдаляет её от чего-то привычного. Трава под ногами была мокрой, и следы, которые они оставляли, сразу же исчезали, будто земля не хотела хранить память о них. Где-то в ветвях дубов пели птицы — пели так же, как в тот самый первый день, когда они вошли в платяной шкаф. Сьюзен заметила это и почувствовала, как сердце сжалось от тоски. Она не знала почему. Просто поняла, что этот день — последний, когда она слышит голос Нарнии таким, каким он был когда-то. Они остановились в нескольких шагах от Аслана. Он стоял на пригорке, и из-за того, что он возвышался над ними, все четверо почувствовали себя невероятно маленькими. Не физически — просто их души сжались до размеров детей, которые впервые увидели льва и поняли, что перед ними сила, которой нельзя перечить. И которой не пренебречь. — Дети мои, — начал Аслан. Голос его был похож на далёкий гром — не угрожающий, но величественный. — Вы сражались сегодня за Нарнию, и она вовек не забудет вашей храбрости. Но время бежит, даже здесь, даже в этом мире, где часы текут иначе. И теперь, когда мечи убраны в ножны, я должен поговорить с вами о том, что ждёт каждого из вас. Питер сделал шаг вперёд. Его движения были чёткими, почти механическими — он привык быть первым, защищать, брать удар на себя. И его брат и сестры уже привыкли к такому, научились уступать ему, а возражали всегда со знанием, мягко, больше как совет. — Мы готовы, Аслан. Что бы ни случилось. Лев перевёл взгляд на Питера. В его океанических глазах мелькнула тень печали — такая же, какая появляется у родителей, когда смотрят на подросших детей и понимают, что те скоро уйдут. У Сьюзен в груди защемило от мысли о предстоящем прощании, так как ни о чем другом его поведение не намекало. — Ты, Питер, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами по воздуху. — Ты был Верховным Королём. Ты правил мудро и справедливо. Но ты больше не тот мальчик, что вошёл в платяной шкаф, шел за братом с мечом в руках, не зная, как его держать. Ты стал мужчиной. И мужчины нужны там, где они родились, чтобы созидать и создавать, а не чтобы сражаться. Питер замер. Его челюсть сжалась, и Сьюзен увидела, как дернулся кадык на его шее, когда он сглотнул ком в горле. — Я... я не понимаю, — сказал он. Голос его дрогнул впервые за весь невероятно долгий день. — Я скажу прямее, — Аслан повернулся к Сьюзен. — И ты, дочь моя. Ты тоже выросла. Я вижу это по твоим глазам — в них больше нет детской веры, есть только мудрость, которую даёт боль. Вы двое — Питер и ты — прожили в Нарнии достаточно, чтобы стать теми, кем должны были стать. Но теперь ваша дверь закрывается. Сьюзен почувствовала, как земля уходит из-под ног. Слова Аслана проникали в неё, как холодная вода — сначала медленно, затем захлёстывая с головой. Но, вместе с тем, что-то такое она предполагала услышать. — Навсегда? — прошептала она. Собственный голос показался ей чужим. — Навсегда, — кивнул Аслан. — Ты больше не увидишь Нарнию, Сьюзен. И ты тоже, Питер. Мир, из которого вы пришли, не прощает взросления. Он забирает своих детей обратно и редко позволяет им возвращаться в сны. Люси всхлипнула. Она пыталась сдержаться, но из груди вырвался тихий, почти звериный стон, и она вцепилась в руку Эдмунда так сильно, что костяшки её пальцев побелели. Спрашивать о его состоянии не приходилось. — А мы? — спросила она, и голос её дрожал, как натянутая тетива. Она точно еще не была готова проститься с родной ее сердцу Нарнией. — Аслан, что будет с нами? Лев повернулся к ней, и его взгляд смягчился. Вокруг его гривы как будто засиял мягкий свет, тёплый и ласковый, как мамины руки. Он всегда относился к ней особенным образом. Никто бы не стал отрицать, но и обижаться тоже. — Вы с Эдмундом ещё не выросли, Люси, — сказал он, перевалившись с лапы на лапу, но даже это вышло царственно. — Ваши сердца всё ещё распахнуты, как двери, которые я могу открыть. Я не говорю, что вы вернётесь завтра или послезавтра. Но шанс есть. Вы сможете навещать Нарнию ещё не раз, пока не станете слишком взрослыми для этого мира. Эдмунд нахмурился. Он стоял неподвижно, и только пальцы его — тонкие, унизанные шрамами от меча — слегка подрагивали. Сьюзен знала этот его взгляд: он считал. Он взвешивал слова Аслана, как купец взвешивает золото. — Значит, Питер и Сьюзен уходят насовсем, — произнёс он тихо. Голос его был ровным, но в нём слышались нотки сожаления. — А Люси и я ещё можем возвращаться. Но мы больше никогда не будем вместе в Нарнии. Никогда все четверо. — Ты понял суть, — кивнул Аслан. Он говорил с Эдмундом почти как с равным, и это было странно — видеть, как лев обращается к мальчику с такой серьёзностью. — Но есть ещё одно. Он замолчал и медленно повернул голову. Взгляд его устремился вдаль — туда, где в тени дуба стоял Каспиан. Молодой король держал в руках подзорную трубу, но не подносил её к глазам. Он просто смотрел на Пэвенси, и на его лице читалось беспокойство. Он не понимал, о чём идёт речь, но чувствовал, что решается что-то, что изменит его и жизнь тоже. — Старая Нарния и та, что стала Тельмаром, должны слиться воедино, — продолжил Аслан, и голос его стал твёрже, металлические нотки в нём зазвенели, как клинок. — Каспиан — законный король. Он носит корону по праву крови, но он молод. Он привык решать всё мечом, потому что меч был единственным, что его слушалось. Ему нужен тот, кто знает и Нарнию, и мир людей. Тот, кто будет говорить языком дипломатии, когда он будет говорить языком войны. И одного только Корнелиуса ничтожно мало. Нужен кто-то, кто уже вкусил этой доли и знает цену правления. Аслан сделал паузу. Тишина повисла в воздухе, тягучая, как мёд. Сьюзен слышала собственное сердце — оно билось где-то в горле, заполняя всё пространство гулким стуком. Вот теперь он скажет самое важное. — Я предлагаю вам выбор, — сказал Аслан, и слова его упали в тишину, как тяжёлые камни в глубокий колодец. — Один из вас может остаться в Нарнии. Навсегда. Чтобы править вместе с Каспианом на равных правах — не как советник, не как гость, а как Король или Королева, соправитель. Трон Нарнии будет разделён. Но выбор должен быть сделан вами. Всеми вами. Люси ахнула. Питер открыл рот, но не издал ни звука. Эдмунд замер, и в его глазах Сьюзен увидела холодный блеск расчёта. — Я ухожу, — сказал Аслан, поворачиваясь. Его грива качнулась, и на мгновение ему показалось, что по ней пробежал ветер — хотя воздух вокруг был неподвижен. — Даю вам время поговорить. Без меня. Когда решение будет принято, позовите меня. Я не уйду далеко. Он шагнул в сторону леса, и его золотистая фигура растворилась между стволами так быстро, как тает утренний туман. Сьюзен смотрела ему вслед и думала о том, что слова Аслана похожи на воду — они принимают форму того сосуда, в который попадают. И сейчас она была тем сосудом, который наполнился до краёв и больше не мог вместить ни капли. Когда последний отблеск золотой гривы исчез за деревьями, Питер взорвался. — Это безумие! — воскликнул он, резко разворачиваясь. В его руке всё ещё был меч, и он с силой воткнул его в землю, будто хотел закрепить себя на месте. — Остаться? Навсегда? Аслан только что сказал нам, что мы больше не вернёмся! Он забирает нас у Нарнии, а потом предлагает кому-то остаться? Где здесь логика? — Аслан не обязан быть логичным, — тихо сказала Сьюзен. Она всё ещё стояла, чувствуя, как ветер холодит её мокрые от слёз щёки. Но не приносит облегчения. — Он просто... даёт нам выбор. Как всегда. — Как всегда, — горько усмехнулся Питер. — Мы — дети, которые должны решать судьбу мира. Снова. Нам даже не дают спросить его, что он думает. — Он думает, что мы сами должны знать, — вмешался Эдмунд. Он опустился на поваленный дуб, росший у края поляны, и устало провёл рукой по лицу. — Аслан никогда не указывает путь пальцем. Он показывает горизонт, а идти по дороге мы должны сами. Люси подошла к Сьюзен и взяла её за руку. Ладошка девочки была горячей и влажной от слёз, которые она утерла, и Сьюзен сжала её, чувствуя, как дрожь Люси передаётся ей. — Сью, я не хочу, чтобы ты уходила насовсем, — прошептала Люси. Слёзы катились по её щекам, оставляя дорожки в пыли. — Я не хочу, чтобы никто из вас уходил. Сьюзен пригнулась, чтобы оказаться на уровне глаз сестры. Она взяла лицо Люси в свои ладони — такое маленькое, такое родное, испачканное копотью и слезами. — Люси, милая, — прошептала она. — Мы всё равно уйдём. Аслан сказал: Питер и я больше не вернёмся. Это решено. И это не изменить. Но вопрос сейчас не в том, уйдём ли мы. Вопрос в том, кто останется здесь. — В смысле? — спросила Люси, шмыгнув носом. — Вопрос в том, кто из нас возьмёт на себя Нарнию, продолжит дело за остальных Пэвенси, — вмешался Питер. Он прошёлся взад-вперёд, и трава под его сапогами хрустела, будто жаловалась на его нетерпение. — И я думаю, что это должен быть я. — Нет, — сказал Эдмунд спустя всего мгновение. Слово повисло в воздухе, как лезвие. Питер остановился и повернулся к младшему брату. — Что значит «нет»? — Это значит, что ты не подходишь на эту роль, — Эдмунд поднял голову. Глаза его были холодны и ясны. — И ты сам это знаешь. — С чего ты взял? — Питер развернулся к нему, и в голосе его зазвенело раздражение — то самое раздражение, которое всегда появлялось, когда младший брат оказывался прав. — Я был Верховным Королём почти пятнадцать лет. Я правил Нарнией. Я воевал за неё. Что может быть естественнее, чем я останусь и помогу Каспиану? — То, что вы с Каспианом не поладите, — Эдмунд говорил ровно, но в голосе его звучала сталь. — Ты видел его сегодня? Он смотрел на тебя так, будто ты украл его игрушку. Он не хочет ничьей помощи. А ты не умеешь предлагать помощь без приказов. Ты привык быть главным. Это в твоей крови, Питер. Это не плохо — это ты. Но Каспиан тоже привык быть главным. Вы будете сталкиваться лбами каждую неделю. А Нарния будет стоять между вами и молиться, чтобы вы не разнесли её в щепки. Питер хотел возразить. Сьюзен видела, как он набрал воздух в грудь, как сжались его кулаки, как готов был сорваться крик. Но потом он посмотрел туда, где стоял Каспиан. Юный король всё ещё смотрел на них, и на его лице застыла маска настороженности. И Питер вдруг понял — Эдмунд прав. Они никогда не станут друзьями. Слишком похожи. Слишком упрямы. — Тогда ты? — Питер резко повернулся к Эдмунду, смотря на него так, будто бы искал за его речами алчность и скрытые мотивы. Сьюзен предположила, что сейчас между братьями разразится скандал. — Ты хочешь остаться? Эдмунд помолчал, глядя в землю. Сьюзен видела, как он перебирает в голове варианты, как взвешивает каждое слово, прежде чем произнести его. — Нет, — наконец сказал он. — Не хочу. — Почему? — Питер шагнул к нему. — Ты умный, ты расчётливый, ты умеешь договариваться. И ты не такой упрямый, как я. — Спасибо, конечно, — криво усмехнулся Эдмунд. — Но дело не в этом. Он поднялся с дуба и подошёл к сестрам. Теперь все четверо стояли в кругу — так же, как стояли когда-то, когда впервые услышали пророчество о себе. Только тогда они были детьми, а теперь — взрослыми людьми, на которых лежала тяжесть выбора. И они делили ее на четверых, как и всегда. — Послушайте меня, — начал Эдмунд. Голос его стал мягче, но в нём всё равно звучала привычная рассудительность. — Давайте посмотрим на ситуацию трезво, без эмоций. — Легко тебе говорить, — буркнула Сьюзен, но в голосе не было злости — только усталость. — Я и говорю, — кивнул Эдмунд. — Аслан сказал, что Питер и Сьюзен уходят навсегда. Мы с Люси можем вернуться. Не завтра, может, даже не через год, но можем. Так? Люси кивнула, и её глаза загорелись надеждой. Сейчас всем захотелось выслушать, к чему он клонит. — Так, — подтвердила она. — Если я останусь сейчас, — продолжил Эдмунд, — я потеряю и Питера, и Сьюзен навсегда. Я больше никогда их не увижу. Они уйдут в Англию, а я останусь здесь. И мы будем жить в разных мирах, зная, что друг для друга мертвы. Если останется Люси, она потеряет нас всех. Она будет здесь одна, без нас. Ей будет в разы тяжелее, чем мне. — Но ты тоже будешь один, — возразила Люси, и её голос дрогнул. — Я не хочу оставлять тебя одного, Эд. — Я старше, Люси, — Эдмунд мягко улыбнулся. — Я справлюсь. Но это не значит, что я хочу оставаться. Я хочу вернуться в Англию. Я хочу видеть, как вырастает Питер, как он становится тем, кем должен стать. Я хочу быть рядом с вами. — Он повернулся к Сьюзен. — А вот если останешься ты, Сью... всё меняется. Сьюзен моргнула, чувствуя, как внутри поднимается странное волнение. — Почему я? — спросила она. Голос её звучал тихо, почти шёпотом. — Потому что ты уже выросла, — Эдмунд смотрел на неё с полной серьёзностью, без капли жалости или снисхождения. — Ты закончила школу. Ты не ребёнок, который должен учиться, расти, строить будущее в Англии. У тебя там больше нет незаконченных дел. Ты не будешь тосковать по тому, что оставила неоконченным. — Это жестоко, Эдмунд! — воскликнула Люси. — Ты не можешь говорить, что у Сью нет дел в Англии! — Люси, дай ему договорить, — мягко сказала Сьюзен, привычно сглаживая углы. Она положила руку на плечо сестры и посмотрела на Эдмунда. — Продолжай. Эдмунд вздохнул и провёл рукой по волосам, отбрасывая непослушную чёлку со лба. Будто бы иначе его слушать не будут. — Если останусь я или Люси, мы потеряем вас двоих навсегда. А вы потеряете нас. Мы больше никогда не увидим Питера. Никогда не увидим тебя, Сью. Но если останешься ты... мы с Люси сможем возвращаться сюда. Я не знаю, когда. Может, через год. Может, через пять. Но Аслан сказал, что у нас есть шанс. И когда мы вернёмся — ты будешь здесь. Ты будешь ждать нас. Ты станешь нашим якорем. — Нашей связью с Нарнией, — прошептала Люси. Её глаза загорелись, как свечи. — Мы сможем навещать тебя! Мы не потеряем тебя совсем! Мы будем знать, что ты жива, что ты счастлива. Мы сможем прийти, обнять тебя, рассказать, что происходит в Англии. А если останется Эдмунд или я — вы с Питером никогда не узнаете, как у нас дела. Вы просто исчезнете из нашей жизни. Сьюзен смотрела на них — на Люси, которая говорила так горячо и искренне, на Эдмунда, который подошёл ближе и положил руку ей на плечо. И в этом жесте было столько любви, что сердце Сьюзен сжалось до боли. — Ты понимаешь? — спросил Эдмунд тихо. — Ты — мост, Сью. Ты всегда была мостом. Между Питером и нами, между войной и миром, между Англией и Нарнией. Ты та, кто умеет соединять. И если кто-то должен остаться здесь — это ты. Потому что ты не дашь нам забыть друг друга. Питер слушал, и Сьюзен видела, как в его глазах борются гордость и признание, нежелание отпускать и желание остаться самому. Он не привык, чтобы им управляли, но он всегда умел слушать, когда дело касалось семьи. — Эдмунд прав, — выдохнул он наконец. Его голос звучал глухо, будто слова вырывались с трудом. Как приговор, от которого ему самому было больно. — Чёрт возьми, младший брат, ты всегда был самым умным из нас. — Я просто умею слушать Аслана, — пожал плечами Эдмунд, но в его глазах мелькнула благодарность. Слышать такое от Питера было исключительной почестью. — Он сказал, что мы с Люси можем вернуться. Значит, у нас есть шанс увидеть Сьюзен снова. Я не готов потерять вас обоих навсегда. Я потерял вас однажды — когда мы расстались в лесу, в самом начале. Когда я предал вас. Я не хочу переживать это снова. — А если останусь я, — тихо сказала Люси, — вы потеряете меня. Я буду здесь, а вы — там. Я не хочу, чтобы Эдмунд остался без меня. И я не хочу, чтобы ты, Сью, уходила навсегда и не знала, люблю ли я тебя всё ещё. — Ты всегда будешь любить меня, — улыбнулась Сьюзен, и в улыбке её была такая нежность, что Люси снова заплакала. — Я знаю это. — Но я хочу, чтобы ты осталась, — упрямо повторила Люси, вытирая слёзы рукавом. — Не потому что я тебя не люблю. А потому что ты — лучшая. Ты умеешь договариваться, умеешь слушать. Ты всегда смягчала Питера, когда он слишком горячился. Каспиану нужен кто-то, кто не будет с ним спорить как воин, а будет говорить как королева. И это ты. Это всегда была ты. Сьюзен посмотрела на свои руки. На тонкие пальцы, которые сжимали лук, на шрамы от тетивы, на грязь под ногтями. Она вдруг поняла, что Люси права. Она не была воином, как Питер, не была стратегом, как Эдмунд, не была светом, как Люси. Но она была той, кто держал их всех вместе. Она была той, кто разговаривал с врагами, когда братья хотели их убить. Она была той, кто успокаивал Люси, когда девочка плакала по ночам. Она была той, кто стоял между Питером и его собственным гневом. — Вы все хотите, чтобы я осталась, — выдохнула она. Это был не вопрос. Это было утверждение. — Мы хотим, чтобы ты была счастлива, — поправил её Питер, подходя ближе. А от него согласие на разлуку было неожиданным и сильным жестом. — И чтобы у нас была причина возвращаться. Если ты останешься, Люси и Эдмунд смогут навещать тебя. И я в Англии буду знать, что ты здесь, что ты жива. Я не потеряю тебя, Сью. Я просто не смогу прийти к тебе. Но ты будешь существовать и жить счастливо в нашем втором доме. Эдмунд сжал её плечо чуть крепче. — Мы не бросаем тебя, Сью. — В его голосе послышались странные нотки — что-то между настойчивостью и мольбой. — Мы оставляем тебя здесь, потому что ты — единственная, кто сможет быть тут нашим лучшим правителем. Сьюзен закрыла глаза. Мир вокруг неё затих. Она слышала, как где-то далеко поют птицы, как ветер шевелит листву, как дышит Люси рядом. И она вдруг увидела это — ясно, как картинку в книге. Она увидела Англию. Серый Лондон, дождь, стучащий по стеклу, маму на кухне, папу с газетой в руках. Её комнату — такую маленькую, такую тихую, где её никто не ждал. Она уже закончила школу. Она уже была взрослой. В Англии её жизнь была пустой, как чашка, из которой выпили всё молоко. И она увидела Нарнию. Тёплый ветер, запах сосен, смех фавнов, танцующих на полянах. И глаза Каспиана — тревожные, молодые, смотрящие на неё так, будто она была ответом на вопрос, который он не решался задать. Она открыла глаза. — Хорошо, — сказала она, и голос её звучал твёрже, чем она думала. — Я останусь. Люси ахнула и бросилась к ней, обхватив руками за талию. Эдмунд выдохнул, и Сьюзен увидела, как его плечи опустились — он держал всё напряжение в себе, и теперь оно уходило. Питер шагнул ближе и положил руку ей на затылок — как делал в детстве, когда утешал после страшных снов. — Но вы должны мне пообещать, — продолжила Сьюзен, глядя на младших. — Вы оба. Когда Аслан даст вам возможность вернуться — вы вернётесь. Вы не забудете меня. Вы не оставите меня здесь навсегда. — Клянусь, — сказал Эдмунд. — Клянусь, — эхом отозвалась Люси, прижимаясь к сестре. — И ты, Питер, — Сьюзен повернулась к старшему брату. — Ты будешь заботиться о них там. Ты будешь их защищать, как защищал меня. Будешь рассказывать им про меня, чтобы они не забывали, как я выгляжу. Питер шагнул к ней, и она вдруг почувствовала, как его руки сомкнулись вокруг неё. Крепко, почти до боли. Так, как обнимают то, что вот-вот потеряют. — Я не забуду тебя, Сью, — прошептал он ей в волосы. — Никогда. Они стояли так — четверо Пэвенси под старым дубом, обнявшись, как в те времена, когда были просто детьми, а не королями. Ветер играл с их волосами, и закатное солнце золотило их лица. Где-то вдалеке нарнийцы пели победные песни, но здесь, в этом маленьком кругу, была только тишина — и она говорила громче любых слов. Когда они наконец отстранились, Сьюзен выпрямила плечи. Она ощущала, как внутри неё поднимается что-то новое — не страх, не печаль, а что-то похожее на мужество. Она подняла голову, вдохнула полной грудью и громко позвала: — Аслан! Мы готовы! Не прошло и минуты, как между деревьев показался золотой свет. Лев вышел на поляну, и его поступь была такой же величественной, как и прежде. Он остановился перед ними и посмотрел на Сьюзен — на неё одну, будто остальные исчезли. — Вы сделали выбор, — сказал он. Это было не вопросом. — Мы сделали, — кивнул Питер, и голос его был твёрд, как сталь, которую он сжимал в руках. — Сьюзен остаётся в Нарнии. Мы все так решили. Аслан перевёл взгляд на Сьюзен. В его глазах было столько мудрости и тепла, что она почувствовала, как по щеке скатилась непрошеная слеза. — Сьюзен, дитя моё, — сказал он, и голос его был похож на ветер, который гладит лицо. — Ты согласна? Она сделала глубокий вдох. Внутри всё дрожало — сердце билось где-то в горле, руки слегка подрагивали. Но голос её был ровным и ясным. — Согласна. Я останусь. Я буду править вместе с Каспианом. Если, конечно, он не против. Аслан медленно повернул голову в сторону дуба, где стоял Каспиан, и позвал: — Каспиан, сын Каспиана Девятого. Подойди. Каспиан вздрогнул, услышав своё имя отчетливо. Он стоял так далеко, что не мог слышать их разговора, но он видел всё — как обнимались Пэвенси, как плакала Люси, как Сьюзен подняла голову и позвала Аслана. И теперь, когда лев звал его, он почувствовал, как сердце его начинает биться быстрее. Он подошёл медленно, стараясь сохранять достоинство, но Сьюзен видела, как дрожат его пальцы, сжимающие подзорную трубу. На его лице застыло выражение насторожённого ожидания — смесь страха и надежды. — Я слушаю, — сказал он, останавливаясь рядом с Асланом. Голос его звучал ровно, но в нём слышалось напряжение. Аслан окинул его долгим взглядом. Сьюзен видела, как молодой король выпрямляется под этим взглядом, как старается не отводить глаз, хотя внутри, должно быть, всё сжимается от страха. Потому что Аслан — это не просто лев. Аслан — это судьба, которая смотрит на тебя и читает твою жизнь от начала до конца. — Сьюзен Пэвенси, Старшая Королева Нарнии, — произнёс Аслан, и каждое его слово звучало как удар колокола, — согласна остаться в этом мире и править вместе с тобой как равная соправительница. Она станет твоей советницей, твоей опорой и твоей Королевой. Принимаешь ли ты её как ту, кто разделит с тобой трон? Каспиан уставился на Сьюзен. В его глазах отразилось такое количество эмоций, что Сьюзен растерялась — изумление, растерянность, неверие и что-то ещё, тёплое и нежное, что она не решалась назвать. — Я... — он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Я не знал, что вы будете обсуждать это. Я не знал, что Аслан... — Теперь знаешь, — мягко, но твёрдо перебил его лев. — Дай свой ответ. Каспиан перевёл взгляд на Сьюзен. На её решительное лицо, на тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на руки, которые сжимали лук так, будто она не собиралась его отпускать. На её глаза — такие глубокие, такие серьёзные, такие... Он вдруг понял, что смотрит на неё не как на королеву, не как на воительницу. Он смотрит на неё как на женщину, которую бы хотел видеть рядом с собой, иметь хотя бы небольшой шанс заполучить ее. И что-то внутри него перевернулось. — Если ты согласна оставить свой мир, — начал он тихо, и голос его дрогнул, — свою семью, свою жизнь... если ты готова разделить со мной бремя короны и всё, что с ней связано... — он шагнул к ней, преодолевая разделявшее их расстояние. — То я буду не просто согласен. Я буду благодарен. Мне не помешает такой великий союзник как ты, Сьюзен. Она посмотрела ему в глаза и увидела там искренность. Не притворную, не политическую — настоящую, почти детскую. И в этот момент она поняла, что страх отступает, уступая место чему-то новому. Чему-то, что было похоже на надежду. — Тогда договорились, — произнесла она, протягивая ему руку. Каспиан взял её ладонь в свою. Его пальцы были тёплыми, и когда они сомкнулись вокруг её руки, Сьюзен почувствовала, как по телу пробегает дрожь. И в этот момент Аслан шагнул вперёд и коснулся носом их соединённых рук. — С этого дня, — пророкотал он, и в голосе его звучала торжественность, от которой мурашки побежали по коже, — Сьюзен из рода Пэвенси становится Королевой-соправительницей Нарнии наравне с Каспианом X. Нарния получила Королеву, а ты, дитя моё, — он посмотрел на Сьюзен, и в его глазах мелькнула такая любовь, что она едва не заплакала, — получила дом, который никогда не закроет перед тобой дверь. Вдалеке заиграли трубы. Сьюзен слышала, как кто-то из нарнийцев закричал: «Королева! У нас есть Королева!» — и этот крик подхватили другие. Голоса сливались в единый гул, похожий на шум прибоя. Люси подбежала к Сьюзен и обняла её за талию, прижимаясь щекой к плечу. Эдмунд подошёл и сжал её локоть — коротко, но крепко. Питер кашлянул, неловко потоптался на месте, а затем шагнул к Каспиану и, схватив его за плечо, наклонился к уху. — Береги её, — сказал он так тихо, что Сьюзен едва расслышала. — Иначе я найду способ вернуться, даже если Аслан закроет все двери. И я прибью тебя. Каспиан посмотрел на него. В его глазах мелькнула усмешка — уважительная, немного дерзкая. — Постараюсь не дать тебе повода, — ответил он почти нагло.