Люблю

Будильник Энтони уже трижды пытался достучаться до сознания паука, но безуспешно. Хаск, который давно проснулся, лежит неподвижно, потому что не может встать. Причина — Энтони, оккупировавший 90% кровати. Паук разметал свои четыре руки в разные стороны, одна безвольно свисает с края кровати, вторая прижимает подушку к груди, третья — уткнулась в бок Хаска, а четвёртая… четвёртая обнимает кота за шею так крепко, что тот чувствует каждое дыхание паука на своей щеке. Голова Энтони покоится на груди Хаска. Светлые волосы щекочут подбородок, а длинные ноги паука переплелись с ногами кота так, что не разобрать, где чьи конечности. Хаск смотрит в потолок и тихо вздыхает. Вставать нельзя. Если он пошевелится, Энтони проснётся, а проснувшийся без кофе паук становится язвительным, капризным и требует «ещё пять минут», потом «ещё пять», а потом начинает притворяться, что он — невинная жертва обстоятельств. Хаск прикрывает глаза и позволяет себе просто быть. Чувствовать, как ровно бьётся сердце Энтони под его ладонью. Слышать его тихое сопение. Наблюдать, как красноватый адский свет пробивается сквозь шторы и золотит волосы паука, делая их похожими на расплавленное золото. — Ты снова пялишься, — бормочет Энтони, не открывая глаз. Голос — хриплый, тёплый, сонный. — Я не пялюсь, — отвечает Хаск, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто пытаюсь понять, как ты умудрился занять всю кровать. У тебя три пары рук, а впечатление, что двенадцать. — У тебя есть крылья, — парирует Энтони, приоткрывая один глаз. — Можешь взлететь и поспать на шкафу. — Я кот, а не летучая мышь. — Ты кот с крыльями. Это почти птица. Хаск фыркает и тянется рукой, чтобы легонько щёлкнуть Энтони по носу, но паук перехватывает его запястье, сжимает пальцы и притягивает ладонь к своим губам. Легкий, почти невесомый поцелуй в центр ладони. — Не убегай, — шепчет Энтони, касаясь губами его кожи. Хаск замирает. В груди становится тесно. — Я и не убегаю, — отвечает он хрипло. — Идиот. Но его рука сама тянется к волосам Энтони, перебирает мягкие пряди, гладит по макушке. Паук довольно жмурится, как сытый кот, и прижимается щекой к его груди. Хаск всё-таки выбирается из кровати, потому что Энтони нужно кормить, а голодный паук — это катастрофа локального масштаба. На кухне Хаск колдует над яичницей. Специально для Энтони — с жидким желтком и хрустящими краями. Он учился этому неделями. Три раза яичница была подгоревшей, дважды — сырой. Теперь он делает её идеально, хотя никогда в этом не признается. Энтони появляется через десять минут, натянув огромный клетчатый свитер Хаска, который доходит ему до середины бедра. Рукава болтаются, из них торчат только кончики пальцев. Свитер расстёгнут на две верхние пуговицы, открывая ключицы и тонкую шею. Хаск, взглянув на него, замирает с лопаткой в руке. — Что? — Энтони делает невинное лицо. — Моя одежда была в стирке. — Это мой свитер. — А он очень мягкий, — паук пожимает плечами и усаживается за стол, подгибая под себя ноги. — Ты не против? Хаск открывает рот, чтобы сказать что-то язвительное, но вместо этого просто ставит перед Энтони тарелку с идеальной яичницей и чашку кофе — с молоком и тремя ложками сахара. Энтони смотрит на завтрак, потом на Хаска. Его лицо озаряется тёплой, искренней улыбкой, от которой у кота внутри всё переворачивается. — Ты сделал мою любимую яичницу, — тянет он. — Не дыми, — бурчит Хаск, садясь напротив со своей кружкой чёрного кофе. — Просто есть хотелось. — Ага, — Энтони хитро щурится. — Ты поэтому три раза переворачивал её, чтобы она получилась идеальной? Я всё видел, кот. Хаск давится кофе и кашляет. — Я проверял, не подгорела ли она! — Конечно-конечно. Энтони тянется через стол, макает палец в желток и слизывает его. Смотрит на Хаска из-под ресниц, прикусывая губу. У кота дёргается ухо. — Ешь, — рявкает он, отводя взгляд. — И не смотри на меня так. — А как на тебя смотреть? — невинно хлопает глазами паук. — Ты мой парень. Я могу смотреть на тебя с обожанием сколько захочу. Хаск закрывает морду ладонью и бормочет что-то нечленораздельное о «невыносимых пауках». Энтони смеётся — тихо, тепло, заливисто — и принимается за завтрак. После завтрака они перебираются в гостиную. Хаск падает в своё кресло с газетой, делая вид, что ему абсолютно не нужно внимание паука. Энтони, разумеется, игнорирует кресло. Он плюхается прямо на колени Хаска, обхватывает его шею руками и прижимается всем телом. — Эй! — возмущается Хаск, роняя газету. — Тяжёлый! — Я лёгкий, как пёрышко! — паук утыкается носом в его шею. — И тёплый. Ты сегодня холодный.— Молчание. — А я тебя согрею, — шепчет Энтони и проводит носом по шерсти на шее Хаска, оставляя дорожку из мурашек. Хаск вздыхает так, будто на него обрушился весь адский мир, но его руки сами собой обнимают паука за талию. Одной рукой он прижимает Энтони к себе, второй — гладит по спине, чувствуя, как напряжённые мышцы расслабляются под его ладонью. — Расскажи что-нибудь, — просит Энтони, укладывая голову у него на плече. — Я хочу слышать твой голос. — Что рассказывать? — ворчит Хаск, но голос его становится мягче. — Что ты опять не выключил свет в ванной? Что ты снова оставил свои липкие нити на дверной ручке? — Это стратегические нити, — важно говорит Энтони. — Чтобы я знал, что ты вернулся домой. Хаск замолкает. Он наклоняет голову и смотрит на паука. Энтони улыбается — той самой улыбкой, которую Хаск видит только дома. Когда никто не смотрит. Когда он чувствует себя в безопасности. — Дурак ты, — шепчет Хаск и целует его в макушку. — Мне не нужны нити. Я всегда возвращаюсь. — Знаю, — шепчет Энтони в ответ и прижимается крепче. — Поэтому я тебя и люблю. Тишина. Тёплая. Уютная. Наполненная только звуком их дыхания. Через час Хаск пытается встать, чтобы принести чай. Энтони спит у него на груди, обвив его конечностями, как паутиной. Хаск осторожно пытается отцепить одну руку — она снова прилипает к его рубашке. Вторую — паук притягивает его обратно. — Я всего лишь за чаем, — шепчет Хаск. — Не надо, — сонно бормочет Энтони. — Я принесу. Потом. — Но.. — Сиди. Хаск закрывает глаза и сдаётся. Он откидывает голову на спинку дивана и прижимает к себе Энтони, накрывая его своей ладонью. Гладит по спине широкими, спокойными движениями — так гладят напуганное животное, чтобы оно успокоилось. Энтони вздыхает во сне и прижимается щекой к его груди, прямо туда, где бьётся сердце. — Я слышу, как ты дышишь, — бормочет он сонно. — Спи. — Ты меня любишь? Хаск молчит секунду. Потом наклоняется и шепчет прямо в ухо пауку: — Люблю. Даже когда ты воруешь мои свитера. Даже когда ты оставляешь паутину на дверях. Даже когда ты не даёшь мне встать за чаем. Энтони улыбается во сне, не открывая глаз. — Я знал, — шепчет он.