В Грузии так принято

Сергей опасливо замер, не донеся до губ бокал вина: перед ним будто бы из-под земли вырос ухмыляющийся Маяковский. — Владимир, — Есенин нервно отсалютовал сопернику бокалом. — Есенин, — быстро кивнул Маяковский, всё не отведя хитрого взгляда от поэта. — Смею надеяться, мои сегодняшние слова не сильно задели вас? — Сергей постарался осторожно выведать причину чужой странности. — Нет. — Тогда… выходит, всё в порядке? — В полнейшем. Есенин покатал вино в бокале и с нелепой улыбкой сделал глоток. — Чудесный вечер, не правда ли? — невпопад спросил он. — Правда. От досадливого причмокивания Сергей не смог удержаться. — Вам от меня что-нибудь нужно? Маяковский прищурил один глаз и приблизился к нему почти вплотную. — Да, — тихо сказал он. — Хотел отблагодарить вас за столь интересную дискуссию. Давно не получал такого удовольствия. — Что ж, — всё ещё несколько растерянно протянул Есенин, — взаимно, Владимир. — Так, вы позволите? — Что? — Отблагодарить вас. — А разве вы уже этого не сделали? — улыбка Сергея становилась всё более напряжённой. Ему откровенно не нравилось ни то, как возвышался над ним Маяковский, ни стена за спиной, отрезавшая пути для капитуляции. Но мысль выглядеть трусом не нравилась ему ещё больше. — Нет, — хищно оскалился Владимир. Чутьё не подвело Сергея. Он был загнан в угол. Вернее, зажат в углу. Маяковский резко склонился к нему и, на удивление нежно притянув к себе за шею, прижался к его губам. Лишь титаническая сила воли не позволила Есенину выронить бокал с вином. Губы Владимира были мягкими, почти горячими и на удивление ловкими. Собственный стон Сергей списал на удивление. Не признаваться же (даже самому себе), что прикосновения футуриста были донельзя приятными? — Вы всех так благодарите? — хрипло спросил Сергей, выдавая себя с потрохами, когда Маяковский наконец отстранился. — Не переживайте, в Грузии так принято, — только и сказал Маяковский, прежде чем развернуться и отойти к своим соратникам. Есенин же огляделся по сторонам, убедившись, что ни единая душа не стала свидетелем развернувшейся сцены. Затем машинально коснулся губ и провёл по ним языком, будто пытаясь распробовать вкус чужого поцелуя. Но мигом одёрнул себя, поправил волосы и, натянув улыбку, шмыгнул в околокультурный сброд.

***

— Не дёргайтесь, Серёжа, за ужин плачу я. Есенин, уже полезший за бумажником, застыл. Разумеется, всегда приятно было поесть, не заплатив, но вот поесть за счёт Маяковского — это уже было чем-то странным. — Но Владимир… — Сдачи не нужно, — поэт уже всучил пышногрудой женщине несколько купюр и вновь обратил свой взор на Есенина. — Что это было? — осведомился тот. — Я расплатился за наш с вами чудеснейший ужин, — Маяковский глядел на него своими чёрными омутами, не моргая. — Вам ведь всё понравилось? — Да, верно, — нехотя кивнул Есенин. — И всё же, я вам не барышня. — Разумеется, нет. Вы лучше. — Что? — К тому же, теперь барышень и вовсе не осталось, одни товарищи кругом. Но, раз вы изволили выражаться так, то, хорошо. Смятение Есенина словно забавляло Маяковского, отчего продолжил он нарочито небрежным тоном. — Некоторые барышни имеют обыкновение расспрашивать меня о всякой чепухе или же сами без устали галдят. А особливо влюблённые барышни могут даже согласиться, если я скажу им, что небо зелёное, а люди — потомки ежей. Есенин фыркнул. — А вы, — продолжал Маяковский, — вы-то уж явно не станете молчать, если я где-то ошибусь. За всё наше время знакомства я понял, что вы один мне ростом вровень, лишь с вами я могу говорить на равных. И замолчал, уставившись на Есенина со смесью интереса и… О, нет, нет, Серёжа, это игра света. Тебе привиделась эта нежность в чёрных глазах. На колено Сергея под столом легла уверенная ладонь. Большой палец огладил его брюки. А чёрные глаза продолжали беспардонно въедаться в его душу и, кажется, сердце. — Вы хотите меня? То есть… Есенин зажмурился и мысленно проматерился. — Вы хотите от меня что-то? — попытался исправиться он. — Чего вы добиваетесь? Вам нужна от меня какая-то услуга? — Да, — просто кивнул Маяковский. Есенин хотел расслабился. Вот и славно. Выходит, он сам себе напридумывал все эти взгляды, подтексты и… прочее. А Маяковскому просто-напросто что-то от него нужно. Всё было хорошо, пока Владимир не добавил: — Отвечая на второй вопрос, нет, мне от вас никакой услуги не нужно. Мне достаточно того, что мы отлично провели время. Если вас смущает вопрос денег, то не переживайте. В Грузии так принято.

***

Крепкие руки удерживали плечи Сергея, пока член вторгался в его разморенное страстью негой. Владимир закинул его ноги себе на плечи, входя под столь удачным углом, что у Есенина звенело в ушах, а в животе рассыпались искры наслаждения. — Я хочу слышать твои стоны, — прорезался сквозь звон шёпот Маяковского. — Многого хочешь… — постарался съязвить Есенин, но не успел продумать окончание фразы. Маяковский распрямился, вышел из него и перевернул на живот. Послышалось хлюпанье масла. Два чуть подрагивающих от возбуждения пальца обвели его вход и без труда погрузились вовнутрь. Владимир даже в любовном пылу опасался навредить Сергею, поэтому, ощутив недостаток в скольжении, решил мигом восполнить его. Есенин приподнял бёдра чуть выше, чем Маяковский не преминул воспользоваться. Он развёл пальцы и капнул немного масло прямо в Сергея, мигом распределяя его. — Володя… — проскулил в простыни Есенин. — Хватит мучить меня… — Да? — Маяковский убрал масло и вновь приставил свой член к Сергею. — Ну-ка, расскажи мне, милый мой, как я тебя мучаю? Головка члена приятно скользила у входа, изредка надавливая на него, но не входя. Есенин, лишённый возможности видеть и хоть как-то контролировать действия Маяковского недовольно застонал. Вдруг он приподнялся на четвереньки и подался бёдрами назад, насадившись на чужой член. Да, он ощутил внутри лишь головку, но уже это сводило с ума. — Вот ты как решил… — с каплей заманчивой угрозы проговорил Владимир. — Ну давай. Продолжай. Попробуй трахнуть себя моим членом, Серёженька. И Сергей попробовал. Поначалу он двигался медленно: уставшие ноги еле держали его, но желание росло в нём. Он толкался назад всё чаще, резче, разум его плавился от одной лишь мысли, что Маяковский сейчас стоял и глядел, как он нетерпеливо насаживался на его член. Отчего-то Сергею не было стыдно. Ему хотелось ещё больше открыться, довериться своему любовнику, отдаться полностью. Нельзя было не отдаться полностью, когда в постели с ним был Владимир Маяковский. Который, кстати говоря, потерял терпение. Выдержка его испарилась. Он схватил Есенина за бёдра, наверняка оставляя синяки (на которые тот ещё неделю будет любоваться в зеркале), и стал вбиваться в податливое тело. Грубо. Глубоко. Громко. Комнату наполнили их стоны и звонкие шлепки. Есенин яростно водил рукой по собственному члену, шепча имя Маяковского. Тот, расслышав его бормотание, схватил его за влажные от пота волосы и потянул на себя. — Громче, товарищ Есенин. Я хочу, чтобы каждый в этом доме завидовал нам. — Володя… — захлебнулся стоном Сергей. — Да, Серёжа, вот так… Он стал вбиваться ещё грубее, заставляя Есенина растерять все связные мысли и просто бормотать его имя: — Володя, Володя, Володя… Твердил Есенин, пока на простыни не брызнула его сперма. Всё внутри его содрогнулось и сжалось, заставив Маяковского кончить в него с шумным выдохом. — Не выходи… постой… — промычал Сергей, падая прямо на собственное семя. Владимир последовал его просьбе и, опершись на локти, приник грудью к спине Есенина. Его опадающий член всё ещё ощущал пульсацию сладкой неги, накрывшей Сергея. Маяковский оставил смазанный поцелуй на шее любовника и потёрся носом о чужое ухо. — Тебе понравилось? — спросил он. — О, что ты… — издевательски протянул Есенин. — Ничуть не понравилось… Что за глупые вопросы, Володя? — Я люблю слушать заслуженную похвалу. Вместо остроумного ответа Сергей лишь прокряхтел что-то неразборчивое. Маяковский всё же вышел из него (с губ Сергея скатился несдеражанный стон) и перекатился на бок. — Но у меня остался один вопрос, Володя. — Задавай. — Какого чёрта это было? Я ведь даже не собирался с тобой спать. Не пойми превратно, это было чудесно, да и я был не против, но всё же… Есенин не продолжил, лишь дёрнул бровями. — Но я тебе нравлюсь? — улыбнулся Маяковский. — Да, но это не отменяет того факта, что… — И ты мне очень нравишься, — Владимир нежно провёл костяшкой пальца по его щеке. — Давно. Я бы даже сказал, что люблю тебя. А, знаешь, у нас в Грузии так принято: если любишь человека, то постарайся добиться его расположения. — Ты со своей Грузией… — Есенин мигом изменился в лице, когда осознал, что… — Постой. Ты меня любишь? — Да. — И как давно? — Люблю-то давно. Понял это сравнительно недавно. Сергей поражённо уставился на него. И правда. Чернильное небо в глазах Владимира было полно созвездий. Вот там, прямо у зрачка мерцала Нежность, рядышком с ней горела Привязанность, а чуть поодаль — Забота. И Есенин вдруг понял, что готов идти на свет этих чёрных глаз во что бы то ни стало. Он устало протянул руку и погладил Маяковского по плечу. — Володь. — Да? — Какие ещё есть традиции в Грузии?