Караул!

      Тяжелая входная дверь захлопнулась за ними с глухим, окончательным стуком. В просторной прихожей было тихо, но эта тишина буквально звенела от подступающего ужаса.       Из глубины коридора, едва перебирая ногами, показалась Олька. Маленькая, блондинистая, в своей пижаме с диснеевскими принцессами, она выглядела совсем крошечной. Ее огромные голубые глаза, унаследованные от вечно отсутствующего отца, были расширены от страха. Она посмотрела на Дашу, на ее новое синее пятно на скуле, на лопнувшую губу — и в этом взгляде было такое взрослое, пронизывающее понимание, что сестре сейчас просто пизда, что у Даши защемило в груди.       Караул мгновенно скинула форсы и, проигнорировав брезгливый вздох матери, упала на колени прямо перед сестрой. Она сгребла мелкую в охапку, утыкаясь носом в ее пушистые светлые волосы. Олька задрожала, крепко вцепившись маленькими пальчиками в плечи Даши. — Там… у тебя в комнате… — тихо, едва слышным шепотом, выдохнула Олька прямо Даше в ухо, косясь на высившуюся позади Олесю Витальевну.       Даша отстранилась, поднялась и сделала несколько шагов по паркету до двери своей комнаты. То, что она увидела, заставило ее зубы сжаться до скрежета. В комнате был полный, абсолютный разгром. Вещи из шкафа вывернуты наружу и ровным слоем покрывали пол, матрас на кровати перевернут, книги с полок сброшены, даже ящики стола были выдернуты и опустошены. Неясно было, то ли это мать бесцельно бесновалась в пьяном угаре, то ли менты устроили шмон, пытаясь найти хоть мало-мальские зацепки, где Даша может прятаться.       Отчима дома не было. Впрочем, как обычно. Этот ублюдок стабильно пропадал на своих строительных объектах в другом городе с понедельника по четверг, а на выходных просто закрывал глаза на все, что происходило в квартире. Его не было слышно и видно, он предпочитал откупаться шмотками и делать вид, что у них идеальная семья. — Посмотрела? — ледяной, хриплый голос матери разрезал тишину. Олеся Витальевна подошла сзади, встав в дверном проеме. Олька инстинктивно вжалась в стену коридора. — А теперь слушай сюда, Дарья. Твоя лафа кончилась.       Мать шагнула к ней, и Даша почувствовала, как от нее снова повеяло этим жутким теплом. — С сегодняшнего дня ты на жестком контроле. Карманных денег у тебя нет вообще. Ни рубля. Дверь в комнату закрывать запрещено, я ее вообще с петель сниму. Телефон сдаешь мне на проверку — я буду лично читать все твои переписки, историю браузера, звонки, каждую блядскую запятую. После школы — сразу домой. Шаг влево, шаг вправо — пеняй на себя. И не дай бог, Даша… — Олеся Витальевна резко схватила ее за подбородок, больно вдавливая ухоженные ногти в кожу. — Увижу, что куришь… или мне хотя бы покажется, что от тебя опять воняет этой твоей херней, — я сломаю тебе челюсть к хуям. Поняла меня, тварь? По стенкам ползать у меня будешь. Доигралась.       Даша даже не моргнула. Она смотрела на мать волчьим взглядом, пока внутри все клокотало от бессильной ярости. Но тут взгляд Олеси Витальевны опустился ниже, задерживаясь на огромной, мягкой флисовой кофте графитового цвета. — А это еще что за тряпье? — лицо матери перекосило от брезгливости. — Где взяла? У своих нищебродов на ЖБИ нашла?       Одним резким, сильным рывком Олеся Витальевна схватила ткань на груди Даши и буквально сорвала кофту с ее плеч, едва не порвав ворот. Даша покачнулась, обнажая тонкую черную водолазку, под рукавом которой угадывались бинты, но мать это не волновало. Она с размаху приперла Дашу спиной к стене, так, что лопатки отозвались тупой болью, и зашипела прямо в лицо: — А своей завучихе так и передай… — мать швырнула кофту Оксаны Валерьевны на пол и наступила на нее каблуком дорогого туфля. — Если эта сучка продолжит ломать комедию со спасением и лезть в мою семью, я и до нее доберусь. Мне это вообще ничего не стоит. Один звонок в департамент — и твоя святая Оксана Валерьевна полетит с должности со статьей. Поняла меня?!       У Даши в этот момент внутри что-то окончательно оборвалось. Ей было похер на контроль, похер на сломанную челюсть, похер на переписки. Но когда речь зашла про Оксану Валерьевну, сдерживаться было уже невыносимо. — Да пошла ты нахуй, — тихо, сквозь плотно сжатые зубы выдавила Даша, глядя матери прямо в зрачки с неприкрытой, чистой ненавистью.       Олеся Витальевна на секунду опешила. Ее идеально выщипанные брови взлетели вверх, она качнулась назад, словно не веря, что эта девчонка, которую только что притащили из ментуры, посмела открыть свой грязный рот. В лаборантской или у Коваль на кухне Даша могла сдерживаться, но здесь, когда топтали единственное, что было ей дорого, внутренняя дворовая псина Караул сорвалась с цепи.       Пауза длилась долю секунды. А потом Олеся Витальевна наотмашь, со всей дури впаяла Даше по лицу. Удар пришелся точно в многострадальную левую скулу. Звук получился хлестким, сухим. Даша не удержалась на ногах и с глухим стуком вылетела в коридор, упав на паркет. Голова загудела, а в глазах на мгновение вспыхнули белые искры. — Да как ты с матерью разговариваешь?! — взрыв ярости Олеси Витальевны разорвал тишину квартиры, превращаясь в истошный, визгливый ор. Мать шагнула к ней, и ее холеное лицо перекосилось, превращаясь в уродливую гримасу. — В себя поверила, мразь?! Да ты никто! Грязь под ногами! Тварь неблагодарная!       Мать замахнулась ногой, целясь каблуком прямо в ребра. Даша, задыхаясь от ярости и боли, инстинктивно сгруппировалась, закрывая голову локтями. Свежие порезы на предплечье под чистыми бинтами Коваль мгновенно отозвались острой, пульсирующей болью — кажется, поехали к чертям. — Прекрати! — Даша попыталась оттолкнуть ее ногами, злясь на свое бессилие, на эти слезы, которые сука-боль сама вышибала из глаз. Она закричала, срывая голос до хрипа: — Когда ты уже прекратишь меня пиздить?! Хватит! — Когда всю дурь из тебя выбью, наверное! — плюнула ей прямо в лицо Олеся Витальевна, окончательно теряя человеческий облик.       Она упала на Дашу сверху, хватая ее за волосы, дергая из стороны в сторону и нанося беспорядочные, тяжелые удары руками куда попало — по плечам, по спине, по лицу. Кулаки матери, утяжеленные дорогими золотыми кольцами, оставляли глубокие, рассекающие следы.       Даша хрипела, пытаясь вырваться, перехватить эти жилистые запястья, но на ковре в углу прихожей, сжавшись в крошечный комок и закрыв уши руками, истошно рыдала восьмилетняя Олька. И этот детский плач резал Дашу точнее любого лезвия. Борьба была неравной не потому, что мать была сильнее, а потому, что Даша знала: если она ударит в ответ так, как умеет, Олеся Витальевна окончательно сойдет с ума и отыграется на мелкой.       Караул просто задыхалась под градом ударов, утыкаясь лицом в грязный паркет, прямо рядом с кофтой, которая все еще хранила тонкий, едва уловимый запах кокоса и чужого загородного дома.       Олька не выдержала. Маленькая, трясущаяся, в пижаме с принцессами рванулась вперед, прямо к матери. Она упала на колени рядом, ее крошечные ладошки вцепились в дорогое кашемировое пальто матери, отчаянно дергая назад. — Мамочка, пожалуйста, хватит! Мам, не надо! — истошно, захлебываясь слезами, умоляла мелкая, и ее тонкий голосок сорвался на свист.       Олеся Витальевна на секунду занесла руку для очередного удара, тяжело дыша. Даша в этот момент повернула голову набок и с глухим звуком сплюнула на светлый, лакированный паркет густую, темную кровь — рассеченная губа окончательно лопнула, а внутри щеки образовалось месиво от удара кольцом. Увидев кровь, Олька зарыдала еще громче, закрывая рот руками. — Оля… Олька, уйди, — прохрипела Даша, пытаясь приподняться на локтях. Голос был сиплым, разбитым. Боль в ребрах и предплечье жгла невыносимо, но страх за сестру был сильнее. — Уйди в комнату, мелочь. Закройся. Не смотри. — Оля, съеби по-хорошему, пока не пришибла, — ледяным, звенящим от гнева голосом поддержала Олеся Витальевна. Она даже не повернулась к младшей дочери, продолжая сидеть верхом на Даше. — И перестань визжать, бога ради. Голова ебать лопается. Довели.       Олька резко затихла, судорожно всхлипнув. Слова матери подействовали на нее как пощечина. Отрезанная от защиты Даши, мелкая послушно отползла назад, вжалась спиной в стену коридора и замерла, обняв колени. Уходить она отказалась наотрез — сидела, бледная как полотно, и только огромные голубые глаза были полны недетского, застывшего ужаса.       Мать усмехнулась, собираясь снова схватить Дашу за волосы, чтобы продолжить «воспитание», как вдруг из кармана брошенной на полу флисовой кофты Коваль что-то с тихим стуком выскользло.       Небольшой прямоугольник. Розовая дудка, которую Караул так неосмотрительно курила на крыльце загородного дома.       Время в прихожей словно остановилось. Взгляд Олеси Витальевны медленно переместился с Дашиного лица на вейп, лежащий на полу. Секунда. Две.       Лицо матери побелело, а потом мгновенно налилось багровой, бешеной кровью. Глаза расширились до предела, в них вспыхнуло такое первобытное, лютое свирепство, перед которым все, что было до этого, показалось детским лепетом. Она медленно поднялась с Даши, подняла дудку с пола и покрутила ее в ухоженных пальцах с безупречным маникюром. — Ах ты сука… — шепотом, от которого у Даши даже под слоем адреналина волосы на затылке зашевелились, произнесла Олеся Витальевна. — То есть мне не показалось? Ты куришь? В моем доме, на мои деньги, блядь?!       Мать резко развернулась и с размаху швырнула электронку в стену. Пластик с треском разлетелся на куски, аккумулятор отлетел прямо к ногам испуганной Ольки. — Я же тебе сказала, что челюсть сломаю! — Олеся Витальевна взвизгнула, теряя остатки контроля, и с размаху пнула Дашу под дых.       Воздух с хрипом вылетел из легких. Она скорчилась на полу, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, пока мать, обезумев от ярости, начала просто забивать ее ногами, целясь тяжелыми каблуками туфель в спину и ребра.       Олеся Витальевна шумно, прерывисто выдохнула, поправляя растрепавшуюся укладку. Бешеный прилив адреналина уходил, оставляя после себя тяжелую, душную пустоту и усталость. Она посмотрела на часы на стене прихожей — стрелки близились к полуночи. — Ладно, пора гасить ебало и баиньки, — процедила мать, и в ее голосе вдруг проступили интонации какой-то извращенной, искаженной заботы. Она наклонилась, бесцеремонно схватила Дашу за шиворот водолазки и, не обращая внимания на глухой, болезненный стон девчонки, поволокла ее по паркету в разгромленную комнату.       Мать с трудом приподняла Дашу и швырнула ее на голый, перевернутый матрас. Караул упала ничком, уткнувшись лицом в подушку, и замерла, боясь сделать даже минимальный вдох. Олеся Витальевна постояла над ней пару секунд, недовольно цыкнула и обронила что-то вроде извинений: — Ну ладно, может, я и перестаралась немного. Ничего. Челюсть вон целёхонькая зато. Спи. Завтра чтоб все прибрала тут.       Даша не ответила. Она даже не шелохнулась. Каждое мизерное движение отзывалось такой острой, режущей болью в ребрах, что в глазах темнело, а в горле стоял стойкий привкус крови. Ей было больно просто дышать. Она лежала в темноте, слушая, как тяжело уходит мать, и изо всех сил старалась не отключаться от накатывающей тошноты.       Чуть позже, когда в квартире воцарилась гробовая тишина, дверь в комнату тихонько скрипнула. На пороге в слабом свете уличных фонарей показался маленький силуэт. Олька на цыпочках, со слезами на щеках, прокралась к кровати и села прямо на пол, прижавшись лбом к плечу старшей сестры. Она не успела сказать ни слова — из коридора тут же донесся резкий, яростный ор проснувшейся матери: — Оля, блять! Не подходи к ней! Быстро в свою комнату легла, живо!       Мелкая вздрогнула, испуганно шмыгнула носом и бесшумно растворилась в темноте. Дверь захлопнулась. На этой тяжелой, удушающей ноте прекрасная суббота окончательно закончилась, оставляя Дашу наедине со сломанным телом и рваными мыслями об Оксане Валерьевне.