1. «...не сотвори себе кумира...»
11 июля 2026 г., 18:00
Стая чёрных ворон кружила над серой трёхэтажной коробкой, которую когда-то назвали «Рассвет», словно насмехаясь. Огромные, голодные птицы никогда не садились на крышу, они только кружат над этим местом, где гниют дети, будто ждут, когда кто-то умрёт или сбежит — чтобы сорвать его на лету. Они галдят, смешиваясь с детским гоготом, и какофония звуков уже режет уши, но Рюджин не может встать с холодной земли и уйти. Она лишь прижимается спиной к шершавому стволу старой ивы, которую дети прозвали «висельницей», укрываясь под её ветвями, на секунду отрываясь от старой, потрёпанной тетрадки, служившей ей дневником. Чернила в ручке мёрзнут и заканчиваются, но Рюджин всё равно с завидным упорством возвращается к письму. Она не может не писать — если она перестанет записывать, мир вокруг перестанет существовать.
Она бы могла перестать морозить задницу и зайти в корпус, но пока время вечерней прогулки не подойдёт к концу, дети вынуждены были искать себе развлечение на улице. Потому что так положено по расписанию, на которое большинство старших детей чихать хотели, но у малышни выбора не было, потому их и вывели во двор пищать, бегать, толкаться.
У Рюджин тоже не было выбора и наглости перечить воспитателю. Она не имеет права. Она не имеет голоса в этом вопросе.
Но какая разница, где ей записывать свои мысли — что в корпусе, что на улице она всё равно будет сидеть на отшибе, потому что так безопаснее. Если она подойдёт ближе к детям, кто-нибудь обязательно толкнёт её, она упадёт, и никто не подаст ей руки. Если она улыбнётся — её улыбку сочтут за насмешку. Если заплачет — её запомнят как слабую. Рюджин уже давно усвоила правило: лучше быть невидимкой, чем мишенью. Вместо всего этого, она наблюдала, бегая глазами по двору.
Вот две девочки лет десяти делят яблоко. Одна откусывает больше — вторая начинает плакать. Воспитательница Пак Чиён сидит на скамейке, пьёт чай из термоса и смотрит в телефон. Она не видит слёз и не хочет их видеть. Плачущая девочка вытирает нос рукавом и бежит к качелям, которые занимают у неё на глазах. Рядом ржавый турник, о который можно пораниться, и на него девочка и прыгает, ссаживает коленку, снова плачет. Никто не подходит.
«Яблоко раздора… они делят его, как будто от этого зависит жизнь. Но они не знают, что жизнь зависит не от яблок. Жизнь зависит от того, кто возьмёт тебя за руку, когда ты упадёшь. А здесь никто не возьмёт, здесь только ударят.»
Рюджин выводит буквы медленно, с трудом. Её пальцы дрожат от холода — ноябрьский ветер не щадит и пробирается под кофту. Она не надевала куртку сегодня, потому что куртку забрала старшая девочка ещё вчера, обозвав при этом «дурой немой». Рюджин не спорила, когда элемент одежды вырывали у неё из рук — она никогда не спорила, только молчала и смотрела. Вскоре фокус её внимания переключился с орущих детей, стоило заметить мелькнувшую тень у здания. Хван Йеджи стояла за углом жилого корпуса, спрятавшись от воспитательницы за бетонной стеной, думая, что её никто не увидит. Она ошибалась — Шин наблюдала за ней каждую секунду. Высокая фигура девушки облокотилась о стену, сжимая в длинных пальцах самокрутку. Бледная кожа кажется почти серой с ярко-выраженными ссадинами на костяшках, красным от ветра носом и покусанными до крови губами, что периодически выпускали в небо полупрозрачные клубы дыма. Рюджин не может оторваться от лицезрения длинной тонкой шеи, обнажающейся из-под воротника куртки, когда старшая запрокидывает голову и прикрывает свои глаза с острым, хищным разрезом. Ветер треплет короткие чёрные волосы, отрезанные обычными канцелярскими ножницами, и Рюджин находит эту картину до одури завораживающей. Шин сглотнула, заставив себя опустить взгляд и написать:«Она не знает, что я смотрю. Она думает, что одна, но я всегда здесь и вижу её. Она курит, чтобы согреться, но она никогда не согреется. Она слишком холодная. Как и я.»
Рюджин замечает каждую деталь и фиксирует её в своей памяти: вот Йеджи отводит непослушную прядь с лица — резко, будто злится на волосы; вот она щурится от горького дыма, вот её глаза смотрят куда-то вдаль, и в них нет страха, лишь ненависть к тому, что она ещё дышит и не сдохла. Что-то было в Хван такое, что заставляло младшую смотреть на неё практически неотрывно, как на огонь, даже если тот обжигает. Йеджи смотрит в небо — вороны над ней не кружат, потому что или боятся, или чувствуют в ней хищника. Затягивается в последний раз, тушит окурок о стену, оставляя чёрный след, выбрасывает его в грязь на асфальте и исчезает за углом, будто её здесь и не было. А Рюджин продолжает сидеть под деревом, сжимая дневник так, что костяшки белеют.«Я боюсь её, но я хочу смотреть на неё всегда. Потому что когда она иногда смотрит на меня, я перестаю быть невидимкой. Даже если она посмотрела меня, чтобы ударить — это лучше, чем быть пустым местом.»
Она закрывает дневник и поднимает голову к небу. Вороны улетели. Начинался снег. Он падает на ресницы, щёки, руки, и Рюджин не убирает его — потому что снег — единственное, что прикасается к ней, не причиняя боли. Только она хотела написать фразу об осадках, как голос Пак Чиён разрезал воздух двора: — А ну все в корпус! Быстро! Воспитательница уже стояла у входа, подпирая дверь плечом, выражая лицом тоскливое раздражение. Дети бросили свои игры и побежали к ней, толкаясь и визжа. Кто-то упал — его подняли, не глядя. Рюджин закрыла дневник, сунула его под кофту и медленно поднялась. Она пошла последней, как всегда. Когда все дети уже скрылись в дверях, Пак схватила её за плечо и дёрнула вперёд: — Чего копаешься? И чего без куртки? Совсем безмозглая? Рюджин промолчала, шагнув в тёплый по сравнению с улицей коридор. Воспитательница захлопнула дверь за её спиной, и звуки улицы исчезли — остался только гул детских голосов, звон посуды из столовой и топот ног по лестнице. Раздевалка была маленькой, тесной, на стене висели крючки для одежды, часть из которых была сломана. Половина курток валялась кучей на полу — никто не следил за порядком. Рюджин стащила с себя мокрую кофту, дрожа от холода, и закинула её на батарею, оставшись в домашней футболке. Обхватила себя за плечи, уворачиваясь от чужих локтей, что так и норовили зарядить ей в бок, и едва ли обувь переодела, как воспитательница начала нетерпеливо подгонять детей, чтобы те выстраивались парами в коридоре. Те зашевелились, хватая друг друга за руки. Пары строились быстро — старшие тащили младших, кто-то жаловался, что его напарник «сопливый и противный». Шин стояла в стороне и смотрела, как они собираются. Она знала, что её никто не возьмёт. Кто захочет стоять в паре с ней? Потому она пошла в самом конце. Одна. Сзади никто не подгонял — воспитатели уже махнули на неё рукой. От запаха в столовой скручивало желудок и пропадало всякое желание есть ближайшие дней пять, и даже седьмой год проживания в детдоме не способствовал привыканию к вечному аромату чего-то стухшего. Вдобавок к запаху, в обеденном зале было душно до тошноты. Но Рюджин приспособилась отключать все свои ощущения уже давно — потому как только на раздаче дошла её очередь, она взяла поднос с тарелкой супа, ложкой и хлебом, не надеясь, что всё это останется у неё, пока она дойдёт до стола. Сегодня ей повезло. Никто не подошёл и не отобрал еду, даже не посмотрел в её сторону. Но это не было поводом для расслабления: Рюджин примостилась на самом краю пустого стола, и быстро, почти не жуя, начала есть. Изгои давно научились: если не успеть за пять минут — кто-нибудь обязательно подойдёт и отберёт. Она управилась за четыре — проглотила суп, зажевала хлебом, допила компот, а потом встала, поставила тарелку на поднос и, как можно незаметнее, выскользнула из столовой. По правилам она должна была дождаться остальных, но кому какое дело, если о ней всё равно не вспомнят?***
Рюджин любила взбираться на подоконник в спальне, прижиматься боком к холодному стеклу и смотреть в пустой двор, откуда даже с закрытыми окнами по ночам доносился скрип старых качелей, будто кто-то невидимый качался на них. Из «игровой», что на самом деле была просто самой большой комнатой с двумя диванами, ковром, теликом и ящиком со сломанными игрушками, доносился гул. Старшие дети наверняка заняли телевизор, а малышня визжала и дралась — звуки смешивались в сплошной шум, что доносился даже до самой дальней комнаты в спальном блоке. В «игровой» Рюджин делать было нечего. Она приходила туда только если воспитатели насильно заставляли для каких-то «профилактических» бесед, во время которых они просто орали на кучу детей, за то что те не ведут себя, как надо. Её наблюдение за падающими снежинками прервалось, когда приблизилось время отбоя, и Пак из коридора всех позвала в душевые. Хлопнуло несколько дверей — видимо, не Рюджин одна предпочла сидеть в это время в комнате, — раздались шаги, и Шин тоже нехотя вышла, не забыв захватить со шкафа полотенце с мочалкой. Душевые находились на первом этаже, рядом с прачечной. Это была длинная комната с кафельными стенами, серыми и холодными на ощупь. Шторок и перегородок не было и в помине — только ржавые лейки на стенах и каменный пол, по которому опасно ходить босиком. Рюджин не хотела идти туда, когда там были другие девочки. Те будут тыкать в неё пальцами, смеяться, трогать, щипать, возможно, даже толкать. А упасть и расшибить голову не очень-то хотелось — хотя, на самом деле Шин пофиг, она привыкла к боли. А может, расшибиться об пол не такая уж и плохая идея, может тогда она наконец-то и сдохнет, как ей частенько желают злые языки. Она подождала в раздевалке, пока последний человек не выйдет, и только тогда стащила с себя футболку со штанами, прикрыв тощее тело полотенцем — хотя смотреть всё равно некому, — и прошла непосредственно в душевую, шлепая сланцами по мыльным лужам. И только встав под одну из леек, Рюджин заметила, что находится здесь не одна — в двух метрах от неё, в углу под струями горячей воды, стояла Йеджи, смывая с волос пену. Влага стекала по её худому, жилистому телу, и Рюджин почувствовала, как её горло сжалось от увиденного. Она перестала дышать, не в силах отвести глаз. Йеджи, кажется, совсем не обратила на неё внимания, выжимая волосы и берясь за мочалку, начиная водить ею по бледной коже. Рюджин спохватилась, отвела взгляд, и включила кран, вздрогнув, когда ледянная вода обожгла кожу. Долго настраивая температуру, она всё же не удержалась, чтобы не посмотреть на Хван ещё раз — ведь такая возможность выпадает не каждый день. Она наблюдала за её телом — и видела шрамы. Тонкие, белые линии там, где обычно всё прикрыто одеждой — рёбра, живот, бёдра. Похожие шрамы украшали и Рюджин, только на самых заметных местах, например, на запястьях. В них часто тыкали с презрением и называли Шин психопаткой за то, что она сама себя режет. Хван, интересно, тоже себя режет? Или кто-то сделал это за неё?.. Рюджин сглотнула, выдавливая шампунь в ладонь. Пальцы дрожали — явно не от холода, а от чего-то другого. На шее Йеджи висел маленький крестик на тонкой, дешёвой цепочке, потёртой временем. Рюджин никогда его не видела, значит, Йеджи прячет его под одеждой — будь он просто украшением, она бы точно выставила его на показ, да и сняла бы перед мытьём. А тут… Рюджин не успела додумать, когда Хван вдруг раздражённо выдохнула и повернулась к ней, прожигая взглядом. Глаза встретились, и Шин не успела отвернуться, застыв как кролик перед удавом, не сумев даже притвориться, что она не смотрела так в наглую. — Чё вылупилась? — произнесла Йеджи тихо, с нажимом, и подошла вплотную к младшей. Та сжалась, пялясь ей куда-то в район острых ключиц. — Никогда голых баб не видела? Или у тебя фетиши какие-то? Привычный барьер в горле не давал выдавить ни слова, и Рюджин отступила, натыкаясь спиной на мокрую от конденсата стену. Йеджи сделала шаг за ней, нависая, не давая продохнуть — а от такой близости Шин и так не хватало кислорода. Она знала, что Хван всегда бесило её молчание, как и сейчас. Старшая цыкнула, схватила её за подбородок, вынуждая смотреть в глаза, а не ниже. Её пальцы до боли сжали челюсть Шин, но та даже не охнула и не заплакала — просто смотрела в эти опасные глаза, что видели её насквозь, как завороженная. — Странная ты, — усмехнулась Йеджи, повернув голову младшей сначала в одну сторону, потом в другую. — Не пищишь даже. Ты вообще хоть что-то чувствуешь? Она толкнула её в плечо, и лопатки ударились о кафель, но не настолько сильно, чтобы взвыть от боли. Рюджин поджала губы, пытаясь зацепиться руками за что-нибудь, но пальцы лишь скребли гладкую стенку. Йеджи, потеряв интерес, отпустила её, возвращаясь на своё место, давая Рюджин свободу — и было в этой свободе что-то унизительное, как будто Шин была слишком слабая и пустая, чтобы с ней играться. Старшая доделала свои дела, вытерла волосы и закинула полотенце на плечи, идя к выходу в раздевалку, у дверей задержавшись, чтобы взглянуть на Шин и бросить: — Смотри, чтоб тебя больше не видела в душевой, когда я здесь. Мало ли что я подумаю. И ушла. Рюджин так и осталась стоять на месте, смотря на пустой проход, за которым какое-то время доносилось копошение одевающейся Хван, а потом наступила тишина — только журчание воды эхом отражалось о стены, да громкий стук сердца Шин, которое никак не хотело успокаиваться. На губах застыла лёгкая улыбка. Йеджи посмотрела на неё. Йеджи обратила своё внимание. Она заговорила с ней и даже прикасалась к её коже. Медленно сползя по стенке, девчонка осела на пол, обхватывая коленки и улыбаясь в пустоту. Её заметили. Даже если это была ненависть — Йеджи её заметила. А значит, Рюджин для неё не пустое место. В спальню она вернулась, когда все семь её соседок уже лежали в кроватях. Рюджин забралась на свою верхнюю койку, укрылась тонким одеялом и долго смотрела в потолок. Там, на облезлой штукатурке, кто-то когда-то написал шариковой ручкой: «Здесь все умрут». Рюджин снова улыбнулась. «Я не умру. Пока она смотрит на меня — я жива».***
На следующее утро Рюджин спустилась на завтрак в столовую, когда на раздаче уже была очередь. Она встала в хвост, как всегда, стараясь не привлекать внимания, и ждала, когда подойдёт её черёд. Повариха с красным лицом даже не посмотрела на неё, когда протягивала поднос. На подносе стояла кружка с почти бесцветным чаем, тарелка каши (серой, с редкими комками) и бутерброд — ломоть хлеба, намазанный тонким слоем маргарина. Не самый роскошный завтрак, но если Рюджин удастся проглотить это всё, то день определённо можно считать удачным. Она взяла поднос и повернулась, чтобы пойти к столу, но лишь наткнулась на Йеджи, что стояла за её спиной, скрестив руки на груди. Она прищурилась, посмотрев сначала на Шин, а потом на поднос в её руках, скривив губы в злой, предвкушающей усмешке. Рюджин замерла, прекрасно зная, что это все значит. Ну, в целом, ей не привыкать голодать. — М-м, опять какой-то парашей кормят, — протянула Хван, делая шаг вперёд и сокращая расстояние между ними. Рюджин не двигалась. Она знала: если она попытается отойти, Йеджи схватит её за руку или толкнёт. Если она попытается удержать поднос, когда его начнут отнимать, всё закончится ещё хуже. Йеджи подождала секунду — как будто проверяла, будет ли Шин сопротивляться. Когда она поняла, что сопротивления не будет, её усмешка стала шире. — Дай сюда, — сказала она и без труда взяла поднос из рук Рюджин, как будто это было её по праву. Младшая послушно разжала пальцы, и Йеджи на секунду задержалась, глядя на худые, дрожащие руки, которые так легко всё отдали. — Хорошая девочка, — с издёвкой произнесла она, разворачиваясь и удаляясь к своему столу. Рюджин посмотрела на свои пустые руки, на изрезанные шрамами ладони, а потом перевела взгляд на Хван, что уже садилась в окружении своих приближённых, отпивая чай из кружки. Её кружки. Повариха выглянула из окошка и рявкнула, заставив девчонку вздрогнуть: — Чего встала? Иди давай, не задерживай очередь! Рюджин повернулась к ней. Сглотнула. Она знала, что просить вторую порцию бесполезно, но другого выхода не было. Она разжала губы и выдавила почти беззвучно: — М-можно… ещё? — Вторую порцию? Ты чё, обнаглела? Иди давай! Она махнула рукой, отгоняя Рюджин, как муху, и отвернулась к плите. Шин не стала спорить. Оставалось только взять с общего подноса стакан чая и горбушку хлеба — в этот раз без масла. Но даже это она не донесла до своего стола в самом дальнем углу, когда её толкнули в плечо — половина чая разлилась на одежду и пол, а хлеб упал на пол, укатившись под чужой стол. — Ой, прости, не заметил, — раздалось с наигранным сочувствием за спиной, и обернувшись, Рюджин пустым взглядом уставилась на злорадно ухмыляющееся лицо Джихо — или Джэхуна, Шин не то, чтобы когда-то пыталась запомнить его имя. — Ты такая маленькая, трудно увидеть. Кто-то захихикал, а Рюджин только смотрела на кусок хлеба, который уже успели пнуть. Она не злилась. Сложно что-то чувствовать, кроме привычной, знакомой тяжести где-то внутри. Нужно было ещё на раздаче, отдавая свой поднос Хван, понять, что еды ей сегодня не видать. Наплевав, Рюджин отошла на шаг в сторону, собираясь допить хотя бы то, что осталось в стакане. — Ну-ка стой. Йеджи смотрела прямо на неё, откинувшись на спинку стула, лениво закинув на неё руку. К еде она так и не притронулась — только разве что чай выпила до последней капли. — Тебя не учили, что едой нельзя разбрасываться? — произнесла она с ядовитой усмешкой. У Рюджин внутри всё похолодело и сжалось — явно не к добру. — Подними. Шин послушно опустилась на колени, подбирая горбушку, что уже успела впитать в себя пыль и грязь с чужих подошв. Все в столовой затихли, наблюдая за представлением, затаив дыхание. — Ешь. Рюджин неуверенно покосилась на хлеб, а потом на Хван. Лицо той было… странным. Усмешка сошла с губ, и Рюджин не могла понять её эмоций, хоть за четыре года наблюдения со стороны научилась считывать её состояния. Злость? Да, злость, но не на Рюджин. На Джихо? Но ему она ничего не сказала, даже не взглянула. Было в её глазах что-то тёмное, спрятанное глубоко внутри. Стряхнув пыль, Шин, стараясь не думать, где этот хлеб побывал, откусила его, не жуя и просто проглатывая, чтобы не чувствовать вкуса — ведь перечить приказам королевы детдома означает собственноручно вырыть себе могилу. Йеджи не сводила с неё взгляда, и что-то в нём переменилось. Как будто… ей стало не по себе. Словно она увидела что-то, что ей не понравилось. Она не сказала больше ни слова, отворачиваясь. Повозилась ложкой в каше, будто пытаясь настроиться, чтобы её проглотить, но так и не решилась. Бросила в густую жижу свой кусок бутерброда и вышла из-за стола, относя поднос на место сбора грязной посуды. Это не секрет, что Йеджи любила смотреть, как Рюджин унижают, и более того, унижала её сама. Шин привыкла, что старшая наслаждается каждым моментом, когда она становится меньше, ничтожнее. Но сейчас Йеджи не наслаждалась и улыбалась через силу. Почему?..***
Коррекционный класс находился на третьем этаже обычной школы, в самом конце коридора, за массивной белой дверью с табличкой: «Класс для детей с особыми образовательными потребностями». Рюджин ненавидела эту табличку. Она была как клеймо. «Особые потребности» — значит, ты сломанный, не такой как все, и значит, можно разговаривать с тобой как с маленьким ребёнком, даже если тебе уже шестнадцать. Она зашла в класс последней, как всегда, оглядывая своих «одарённых» одноклассников — ДЦП-шников, аутистов и просто умственно отсталых. Учительница сидела за столом и проверяла тетради. Когда Рюджин вошла, она подняла голову и посмотрела на неё с жалостью пополам с пренебрежением. Шин ненавидела это выражение лица. Она прошла к своей парте у окна, где никто не сидел рядом, и учительница начала урок. Биология. Рюджин не слушала это монотонное жужжание, пялясь в окно на серое небо, где вороны кружили над школьным двором. — Рюджин! — вдруг вскрикнула учительница, и пара учеников дёрнулись. Шин лишь лениво подняла на неё взгляд, зная, что дальше последует. — Ты слушаешь? Нет, конечно, ты не слушаешь. Ты всё время витаешь в облаках. Ты вообще понимаешь, что я говорю? Или кроме своих рисунков ничего не воспринимаешь? Рюджин открыла рот, но так ничего и не сказала, поджав губы. Женщина с надрывом вздохнула. — Ну вот, опять. Ты хоть бы попыталась. Мы же для вас стараемся, а ты даже рта открыть не хочешь. Если бы твоя мать была жива, она бы плакала, глядя на тебя. Хотя… неудивительно, что ты такая. Гены, наверное. Рюджин сжала ручку и опустила глаза на дневник, начиная рисовать, чтобы отвлечься— чёрными чернилами, не отрываясь, выводя линии на бумаге. Учительница снова вздохнула. — Можешь не рисовать, а слушать. Но ты же не слушаешь. Ладно, делай что хочешь. Шин не злилась. Она просто запоминала каждое слово, каждое лицо — она знала, что однажды они все будут гореть в аду. Все, кто смотрел на неё с жалостью и превосходством. К ней относятся, как к отсталой, просто потому что она постоянно молчит. Считают её тупой, но на деле, Рюджин знала, что она по-умнее некоторых «нормальных» детей. Просто окружающие даже не пытаются понять этого, повесив на неё клеймо, до которого, к счастью, Шин не было никакого дела. Она рисовала сокола с широкими крыльями, парящего над пустым полем. Она не умела рисовать красиво — линии выходили неровными, штрихи — корявыми, но птица получалась похожей. Свободной. Она тоже хотела быть свободной. Но она знала, что не будет никогда. День тянулся медленно. Уроки шли один за другим, учительница ещё несколько раз обращалась к Шин то с вопросом, то с замечанием, но Рюджин не отвечала, считая минуты до того, как можно будет уйти. Когда прозвенел последний звонок, она подождала, пока все выйдут, и только тогда поднялась и пошла к выходу. Но далее её путь лежал не в детдом, а к заброшенному мосту над железнодорожными путями. Здесь она наконец могла побыть одна со своими мыслями, наслаждаясь спокойствием и тишиной. Шин перелезла через ограждение и села на край моста, свесив ноги вниз. Под ней, внизу, блестели рельсы. Поезда здесь ходили редко, один-два раза в час, но Рюджин любила ждать их, а потом смотреть, как состав проносится внизу, чувствовать, как ветер ударяет в лицо и как грохот заглушает всё вокруг. Сегодня она ждала дольше обычного. Заботливый взрослый давно бы дал ей подзатыльника за то, что она сидит на холодном бетоне, ведь так можно все органы себе застудить. Но Рюджин плевать — быстрее сдохнет, что уж. Куда потом уйдёт её душа, интересно? Скорее всего, в ад, ведь путь в рай ей давным-давно закрыт. А есть ли вообще что-то после смерти? Вдруг там только темнота, пустота и тишина, и байки про свет в конце тоннеля — просто байки. А если взглянуть на эту историю с другой стороны — можно ведь не идти на свет, а развернуться и пойти в противоположную сторону, то что будет там? Хотя, все эти размышления бессмыслены, ведь Рюджин уже знала ответ. Смерть — это как оказаться в коррекционном классе, но уже навсегда; никто не ждёт от тебя слов, когда ты просто есть, и можешь просто молчать. Вечно. Однако, несмотря на все эти мысли, Шин пока не спешила умирать, вовсе нет… Пока Йеджи смотрит на неё, она хочет жить. Город медленно погружался в черноту, и скоро нужно будет возвращаться в место, которое называлось «домом». Воспитательница снова наорёт за опоздание, но Рюджин плевать. Сейчас она была спокойна, как никогда. Над головой пролетела птица, и девчонка улыбнулась ей — хорошо той, она в любой момент может улететь, а Шин заперта здесь как минимум ещё на два года, пока не исполнится восемнадцать. Жизнь после выпуска из детского дома казалась слишком неопределённой и размытой, и вроде бы, её наконец выпустят из этой серой тюрьмы, но приближающейся свободой совсем не пахнет. Просто одную тюрьму сменят на другую, где ей придётся также выживать и пробиваться в люди или, наоборот, упасть ещё ниже, в бездну, кишащую антисоциальными личностями. В целом, исход ожидаемый, ведь процентов девяносто выпускников гниют в подворотнях, угашенные наркотой или запивающие голод этиловым спиртом, и лишь единицы встают на ноги, продолжая бороться за достойную жизнь. Её родная мать явно была не из последних. Помнится Рюджин, как та, в пьяном угаре, делилась историями из своего детства в детдоме, причитая, что за милую душу сдаст туда и свою дочку. Так и вышло, вот только не по её воле, но не суть. И вот тут, без предупреждения, прошлое и постучалось, напоминая о себе. Шин зажмурилась, когда рецепторы, повинуясь воспоминаниям, уловили кислые нотки перегара, которым маленькая Рюджин дышала двадцать четыре на семь. Где-то раздался звон разбитой бутылки. А потом и крик матери, переходящий в вой, заглушающий гневные возгласы отчима. Рюджин сжала пальцы в кулак и вдохнула. Глубоко. До боли в лёгких. Но запах и звуки не уходили. Кожа вдруг начала гореть в тех местах, где оставались следы от побоев — а это всё тело. Рюджин помнила избиения так хорошо, что казалось, могла нарисовать по памяти каждый синяк и ссадину. И могла вспомнить, как она лежала на полу и смотрела в потолок, ожидая, пока боль пройдёт.Ты никому не нужна, твоя мать любит меня, а тебя — нет. Потому что ты — просто приложение. Если ты будешь мешать, мы тебя вышвырнем. И никто даже не заметит.
Мы тебя кормим, одеваем, даём крышу над головой, а ты не умеешь ценить то, что имеешь.
Ты даже это делаешь плохо. Если уж резать себя, то надо по-настоящему, по вене. А ты — как курица, просто кудахчешь.
«Я снова вспоминала всё то, что было дома, даже почувствовала запах перегара и слышала их голоса. Но я не плакала. Я научилась смотреть на это со стороны, как на чужую жизнь. Потому что моя жизнь — это не то прошлое. Моя жизнь теперь — это она.
Йеджи…»
